Горьковский автозавод, 6 ноября 1944 года

Перед закрытыми дверьми экспериментального цеха толпились люди. Отдельно тихо беседовало между собой заводское и городское начальство – первый секретарь обкома Михаил Иванович Родионов, председатель облисполкома Владимир Евсеевич Педьев, директор Лоскутов. Взволнованно переговаривались о чем-то члены конструкторской группы. Только на лице как обычно непроницаемого Кригера ничего прочесть было невозможно.

Еще дальше толпились те, чьими руками была сделана «Победа» – кузовщики, макетчики, двигателисты, сварщики, токари. Они волновались не меньше инженеров. И там же, придерживая за плечи младших детей, стояла Анна Панкратьевна. В этой толпе она была одной из тех, которым уже посчастливилось видеть «Победу» вблизи. Но в движении ее не видел еще никто и никогда.

…Андрей Александрович снова остался один. С утра, конечно, еще раз облазил машину с крыши до днища и теперь, выпроводив помощников, сидел в одиночестве, поглаживая руль. С улицы, из-за закрытых створок гаражных ворот доносился сдержанный, нетерпеливый гул людских голосов. Он бросил взгляд на часы – оставалось полминуты.

Ну что же, пора.

Пальцы сжали ключ в замке зажигания, повернули. И тут же раздался утробный рокот мотора. Машина задрожала – бодро, уверенно. Будто ожила

– Ну что, моя хорошая, с Богом. Поехали, – тихо сказал Липгарт «Победе» и коротко посигналил. Это был знак для тех, кто должен был открыть ворота.

* * *

Рабочие торопливо отвалили в сторону створки ворот.

В темной утробе цеха вспыхнули фары. Словно машина раскрыла глаза. И тут же взревел погромче двигатель. Раздались аплодисменты, и самая первая

«Победа» выехала из цеха на свет, навстречу людям… Хлопали по-разному. Начальство – обрадованно

и изумленно. Рабочие – от всей души, широко улыбаясь. Создатели машины аплодировали растроганно, переглядываясь между собой, Сорочкин даже вытер уголки глаз. А на замкнутом лице Кригера многие впервые заметили улыбку.

Хлопал и Вениамин Самойлов. Вот он, его рисунок, едет по мокрому от вчерашнего дождя заводскому асфальту. Рычит мотором. Какое же это удивительное чувство – видеть свой замысел, свою идею в действии! И он улыбался, провожая «Победу» глазами.

Виталий Лещук стоял среди рабочих. Тоже аплодировал и пристально следил глазами за удалявшейся серой машиной. Это его глушитель стоял на ней. Его личная, персональная деталь, которую ему доверили. Вернее, глушитель-то был от ГАЗ-51, но как его разместить на «Победе», придумал он. И оправдал возложенное на него доверие…

Чуть в стороне обнимала визжащих от восторга детей Анна Панкратьевна. Ирочка просто прыгала на месте, не скрывали восхищения Сергей и Лена. А Слава, как старший, вел себя более солидно, но по всему было видно, как он рад за отца и горд его новой работой.

«Победа» кружила вокруг, словно радуясь тому, что может наконец размять мускулы. Водитель то поддавал газу, то сбрасывал скорость, круто закладывал руль из стороны в сторону.

А стоящие поодаль черные «эмки» директора завода и первого секретаря обкома выглядели на фоне новой машины как настоящие экспонаты из прошлого…

* * *

Импровизированный праздничный ужин проходил весело, дружно, хмельно и вкусно. В воздухе висел папиросный дым, на столе вперемешку громоздились тарелки и полупустые бутылки. Липгарт, по обыкновению, пил лимонад – о том, что Главный выпивает лишь на Новый год и лишь бокал шампанского, знали все. А на американском патефоне вовсю крутилась веселая «Чаттануга-Чу-Чу»» оркестра Гленна Миллера, привезенная Джоном Боттингом из Мехико.

Сорочкин, стоя с рюмкой в руках, со смехом пытался договорить тост:

– …Товарищи, дайте же мне наконец закончить! Вот, и я очень хорошо помню, как за этим столом у меня родился тост – за «Победу». А Андрей Саныч уточняет: за нашу «Победу» … И вот сегодня это уже не просто тост, а действительность. И ей мы обязаны таланту нашего любимого главного конструктора Андрея Александровича Липгарта! За нашу «Победу», ура!

– Ур-р-а-а-а! – дружно отозвались все, чокаясь.

– Алаверды! Алаверды, Андрей Саныч! – не вполне твердо, но воодушевленно воскликнул Сорочкин, обращаясь к Липгарту. Тот, улыбаясь, встал со своим стаканом лимонада в руках. Общий гул стих. Все, кто сидел за столом – Ростислав, Анна Панкратьевна, конструкторская группа, Лоскутов – смотрели сейчас на Главного.

– Ребята, мы все тут как киношники, – произнес он, немного помолчав. – Если не будет сценария и не придет режиссер, вы годами будете стоять и курить. Но и режиссер без вас будет сидеть дома и читать сценарий. Поэтому – за вас и будьте здоровы! Все расхохотались, начали чокаться. «Чаттануга-Чу-Чу» закончилась. Кригер одобрительно кивнул Боттингу:

– Джон, спасибо за пластинку, здорово!

– For your pleasure straight from Mexico, – радушно отозвался Боттинг и попросил: – А сейчас можно что-нибудь наше, русское?

Фразе никто не удивился. Джон, перебравшийся в СССР в 1939-м после участия в Гражданской войне в Испании на стороне республиканцев, давно и прочно обожал все русское – кухню, литературу, язык, песни. И не случайно именно он во второй половине 1950-х станет автором английского текста к легендарной песне «Подмосковные вечера»…

Подчиняясь взгляду матери, Ростислав поднялся с места, подошел к патефону и, некоторое время поточив о радиаторную батарею затупившуюся иголку, поставил новую пластинку.

В доме Липгартов часто крутили привезенные отцом из Америки пластинки Шаляпина, Петра Лещенко, Вертинского. Но сейчас в комнате зазвучал «Синенький скромный платочек» в исполнении Клавдии Шульженко.

Все присутствующие помнили этот вальс еще с довоенных лет. Но теперь у него был другой текст, с упоминанием «страды боевой» и пулеметчика. И сидящие за столом примолкли. Вместе с напевным вальсом в дом словно вошли мысли о тех, кто сейчас был далеко от Горького – на фронте.

Это уже был не тот фронт, что три и даже два года назад. Красные стрелки на большой карте у здания заводоуправления сдвинулись уже далеко вперед. Но все равно каждый день уходили на запад эшелоны с новобранцами, а в обратном направлении шли похоронки. И воинов навсегда принимала уже восточно-прусская, польская, венгерская, румынская, югославская земля…

Липгарт наполнил рюмку Анны Панкратьевны ее любимым кагором «Узбекистон», обвел примолкших коллег глазами:

– Давайте за то, чтобы все вернулись. Эта машина – для них… За Победу. Общую.

* * *

…Еще через три часа директор и главный конструктор ГАЗа стояли вдвоем на загроможденной грязной посудой кухне. Веселый гул голосов доносился приглушенно, издали. А здесь было тихо и тянуло ноябрьской пасмурной свежестью из форточки.

– …В общем, по гамбургскому счету ты сам доволен?

Андрей Александрович вздохнул, помял рукой лицо.

– Ты знаешь, у меня такое ощущение, что за эти месяцы глаз замылился. Сейчас нужно какое-то время… Остыть, со стороны посмотреть. Глушитель ни черта не годится, сажей забился за день. – Он досадливо поморщился: и ведь доверился Лещуку… А все Кригер с его добротой! – Цвет невыигрышный. Надо попробовать сочетание двух цветов. Но одно знаю точно, Иван Кузьмич: нужен второй двигатель. Четырехцилиндровый.

– Зачем? – коротко осведомился Лоскутов.

– Дешевле и проще в производстве, но главное – экономичнее. «Четверка» будет есть десять литров на сто километров. «Шестерка» сейчас ест пятнадцать.

– Ты думаешь, на этом основании машину могут зарубить? – осторожно предположил Лоскутов.

– Не знаю. Но нутром чую, что подстраховаться надо. Я сразу два варианта Акопову предлагал, он тогда сказал – не надо, запускайся с «шестеркой». Но Акопов высоко сидит, далеко глядит, а мы-то с тобой на месте. Это как Суворов говорил: я командую вправо, ты на месте видишь, что нужно влево – меня не слушай… Вопрос экономии на первый план вылезет, вот попомни мое слово.

– Ничего себе подстраховка… – недовольно протянул директор. – Еще один мотор, еще один цикл испытаний…

– Ну как «еще один», – пожал плечами Липгарт. – Два цилиндра убрать, картер штампануть заново, валы перековать, головку и блок перелить. Пока из чугуна, в серию дадим алюминий. Вот и все. Мозохин и Шнейдер все сделают.

– А если потом выяснится, что и с одной «шестеркой» все было бы в порядке?

– Ну, вот тогда и сделаешь оргвыводы. А пока разреши сделать вариант с «четверкой».

Директор раздраженно постучал пальцами по оконному стеклу.

– Слушай, а раньше ты никак не мог свое мнение перед наркомом отстоять? На стадии, так сказать, проектирования?

– Иван Кузьмич, иногда ошибаются даже очень талантливые люди, – полушутливо отозвался Липгарт. – Вот как я.

– А если ты и сейчас ошибаешься?

– Сейчас – точно нет. Без дураков… Ну вот скажут на смотринах в Кремле – хорошая машина, вот только одна беда: жрет много. И что мы ее тогда, на металл порежем? – Липгарт помолчал и тихо попросил: – Выручай, Иван Кузьмич.

Лоскутов отозвался долгим тяжелым взглядом.

– Да мне не привыкать…

* * *

…Стоял жаркий июль 1941-го. Уже месяц как бушевала война. Горький находился в глубоком тылу, и на него пока не сыпались бомбы с немецких самолетов. Но то, что прежняя жизнь закончилась бесповоротно, поняли уже все. Каждый день с вокзала уходили поезда, увозя новых призывников, военкоматы осаждали добровольцы, по улицам лязгали гусеницами новенькие «тридцатьчетверки», которые уже месяц как выпускал завод «Красное Сормово». А на товарной станции ночами на платформы грузили другую военную продукцию горьковчан – от подводных лодок «Малютка» и истребителей ЛаГГ-3 до парашютов, палаток и обуви…

Директор ГАЗа работал за столом с документами. Всего чуть больше месяца назад прошло в этом кабинете самое короткое совещание за всю его историю. Повторили то, что постановил митинг у проходной: завод переходит на круглосуточный график, две смены по двенадцать часов. Самого Лоскутова новость о начале войны застала… в реке, во время купанья. Воскресенье же! То воскресенье надолго стало последним выходным днем…

В первый же день войны партком и завком комсомола начали осаждать сотни желающих уйти на фронт добровольцами. Заявления писали на чем угодно – оторванных от газет полосках бумаги, бланках нарядов. Лоскутов отчетливо помнил, как секретарь завкома комсомола показал ему одно такое заявление: «От работницы-комсомолки теплоэлектроцентрали Воробьевой Антонины Яковлевны. Прошу зачислить меня в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Два моих старших брата служат в РККА, отец подал заявление о добровольном зачислении его на фронт. Вся моя семья держит в руках винтовки. Я не хочу отставать от братьев и отца, я желаю грудью встать на защиту Родины. Будем бить врага всей семьей».

Сколько таких добровольцев и доброволиц дал ГАЗ фронту! Многие были награждены орденами и медалями за доблесть на поле боя. В легенду вошло имя гвардии красноармейца Юрия Смирнова, который, попав в плен, не выдал военной тайны, был замучен гитлеровцами и посмертно стал Героем Советского Союза. До того, как уйти на фронт, он трудился на ГАЗе…

А те, для кого фронтом стал родной завод, работали буквально на износ. Все комсомольцы ГАЗа стали «двухсотниками», то есть решили давать не меньше двухсот процентов плана. Многие осваивали смежные профессии, становились многостаночниками. В спешно созданных стахановских школах опытные рабочие передавали мастерство новичкам – недавним выпускникам фабрично-заводских училищ, домохозяйкам, подросткам.

На столе коротко затрещал телефон внутренней связи. Сняв трубку, Лоскутов услышал взволнованный голос секретарши. Визитер, который вошел в приемную, действительно был на заводе нечастым гостем. И его появление ничего хорошего не предвещало.

– Зови, – кратко ответил директор, вешая трубку.

Начальник областного управления Наркомата госбезопасности капитан ГБ Питовранов был вызывающе молод даже на фоне молодых управленцев предвоенного времени – ему было всего двадцать шесть. Рослый черноволосый красавец, которому очень шла ладная форма с тремя «шпалами» в краповых петлицах. Войдя в кабинет, он по-военному прищелкнул каблуками сапог.

– Здравствуйте, товарищ директор.

– Здравствуйте, товарищ капитан, – отозвался Лоскутов, вставая из-за стола и пожимая руку Питовранову. – Чем обязан?

– Есть распоряжение насчет ваших сотрудников Липгарта А. А. и Кригера А. М. Как лиц немецкой национальности – в двадцать четыре часа в Казахстан вместе с семьями.

– Что-о-о? – протянул Лоскутов.

– Сами понимаете, инициатива не моя, – развел руками Питовранов. – На основании распоряжения наркома. Так что…

На несколько мгновений Иван Кузьмич застыл, затем решительно повернулся к столу, снял трубку телефона, одновременно указывая Питовранову на стул. Тот уселся с недоуменным видом.

– Личные дела Липгарта и Кригера быстро ко мне.

Трубка легла на рычаг. Лоскутов не спеша отошел к окну, посмотрел во двор, где сотрудники КЭО отрабатывали на мешках штыковые удары – с началом войны для всех сотрудников были введены курсы боевой подготовки.

– Иван Кузьмич, я понимаю ваши чувства, но… – начал было Питовранов.

– Евгений Петрович, – спокойно, не глядя на визитера, прервал его Лоскутов, – у меня там на столе три постановления Государственного Комитета Обороны. Номера 1сс, 179сс и 222сс. Согласно им, я должен развернуть производство танковых моторов и танков Т-60. В следующем месяце дать 50 танков, в сентябре 300, в октябре 650, в ноябре – тысячу, и так далее. Да с сентября выпускать минометы, корпуса снарядов, автоматы, да сто наименований штамповок и поковок к зениткам, да плюс с 1 октября выпускать авиамоторы М-17. То есть быстро и минимальными средствами из автомобильного завода сделать военный. Сохранив притом производство грузовиков и вездеходов…

– Я не вполне понимаю… – протянул Питовранов.

– …и решить эту задачу могут два человека, – спокойно договорил Лоскутов, глядя в окно. – Упомянутые вами Липгарт и Кригер.

На лице молодого капитана ГБ отобразилось замешательство.

– А… другие эту задачу решить не могут? – протянул он.

– Могут, – кивнул Лоскутов. – Только времени на это у них уйдет втрое больше, правительственное задание будет сорвано… – он взглянул на Питовранова, – …а не обеспечившие выполнение понесут наказание по законам военного времени. В том числе и те, кто лишил завод бесценных специалистов.

– Я не понял, вы мне что – угрожаете? – Голос начальника облуправления стал жестким.

– Ну что вы, – примирительно отозвался директор. – Просто предлагаю вместе найти решение вопроса.

Раздался стук в дверь. Секретарша молча положила на стол директора две папки с личными делами и тут же вышла. Питовранов непонимающе смотрел на Лоскутова.

– И как именно?

– Ну, вы же знаете… – Лоскутов взял со стола папку, помахал ей в воздухе. – Было бы личное дело, а погубить человека на его основании можно всегда. Или спасти.

Он раскрыл дело. К первой странице была приколота крупная фотография Липгарта.

Питовранов, помедлив, взял вторую папку, раскрыл и увидел снимок человека со сдержанным, замкнутым лицом. Ниже было крупно написано: «Анатолий Маврикиевич Кригер».

Некоторое время в кабинете стояла тишина. Слышался только шелест переворачиваемых страниц.

Наконец Лоскутов неторопливо проговорил:

– Ну вот посмотрите. Мать Липгарта, Адель Армандовна, урожденная Пельтцер. До революции – голландскоподданная.

– А у Кригера – бабушка русская… – произнес Питовранов, листая дело. – И вот копия документов матери… Православная.

– Ну вот видите, как хорошо, – кивнул Лоскутов. – То есть Липгарт у нас, получается, кто по матери?

– Голландец… – неуверенно протянул Питовранов.

– А Кригер так и вовсе русский. Никакие они не немцы. И в Казахстан высылать попросту некого. Правильно?

После длинной паузы Питовранов медленно закрыл дело и встал.

– Я рад, что мы так быстро нашли решение вопроса, товарищ директор, – официальным тоном произнес он.

Лицо Лоскутова потеплело. Он протянул визитеру руку.

– И я очень рад, товарищ капитан. Всего вам самого доброго.

* * *

Да, Липгарт знал, что имел в виду директор, когда говорил, что ему не привыкать выручать его.

– Иван Кузьмич, думаешь, я об этом забыл? – после паузы тихо проговорил Главный. – Да я и все мои тебе по гроб жизни обязаны. Но тогда я тебя ни о чем не просил. А сейчас – прошу. Помоги. Мы же все это можем прямо здесь и сейчас решить. И все будут довольны. Я обещаю.

Лоскутов прищурился, покачал головой – не то одобряя, не то осуждая коллегу.

– Смотрю я на тебя иногда, Андрей Саныч, и не понимаю: то ли ты шибко смелый, то ли дурной…

– Для кого как, Иван Кузьмич. Ну так что? Что скажешь?

Директор тяжело вздохнул:

– Липгарт, ты ж и мертвого уговоришь…