Горьковский автозавод, 7 ноября 1943 года
Праздничный митинг подходил к концу. Погода пощадила заводчан – ни тебе затяжного ливня, ни пронизывающего ветра, хотя ноябрь богат и на то, и на другое. С утра установились почти зимние полтора градуса мороза. Огромная толпа одетых во все лучшее и одновременно теплое инженеров и рабочих ГАЗа собралась перед зданием заводоуправления. Кузов превращенной в трибуну полуторки был задрапирован большим красным транспарантом с надписью «Да здравствует 26-я годовщина Великого Октября!».
Директор завода Лоскутов, стоя в кузове машины, пережидал аплодисменты. Люди смотрели на него взволнованно и радостно. И не потому, что праздник, хотя и это, конечно, тоже. Сегодня ГАЗовцы отмечали свой собственный, личный праздник – день второго рождения завода…
– И может быть, кто-то скажет, что мы с вами совершили невозможное, – продолжил Лоскутов. – Вы помните, что здесь было сто дней назад. Как пытались фашисты убить и разрушить все, что нам дорого. Многие тогда говорили о том, что за сто дней поднять такую махину из руин невозможно. Но вы, товарищи, доказали, что при желании возможно все. И несколько дней назад мы отправили в Москву рапорт о том, что ГАЗ восстановлен полностью. Под рапортом – 27 тысяч подписей. Ваших подписей. Людей, которые своими руками вернули завод к жизни… – Он помолчал, справляясь с волнением, и дрогнувшим голосом договорил: – Спасибо вам за это, товарищи. Низкий поклон вам.
Собравшиеся взорвались аплодисментами. Раздались крики «Ура!», «И вам спасибо, Иван Кузьмич!». Кричали от души. Все знали, сколько сил, нервов и бессонных ночей положил директор на восстановление завода.
– На этом торжественную часть объявляю закрытой, – дождавшись, пока шум поутихнет, продолжил Лоскутов и, улыбнувшись, спросил: – Силы-то еще есть у вас?
– Есть! Е-есть! – раздались бодрые крики в ответ.
– Ну давайте тогда танцевать, что ли? – предложил директор и под общий смех, крики «Давайте» и аплодисменты спрыгнул из кузова полуторки на землю. Его место тут же занял разбитной парень в гимнастерке без погон, с роскошным трофейным аккордеоном «Хорьх» наперевес.
– Ну что, поехали? – произнес он, растягивая меха.
Зазвучала задорная русская плясовая. На месте митинга мгновенно образовалась большая импровизированная танцплощадка. В центр круга вышли сразу несколько парней и, подбоченясь, начали выделывать замысловатые коленца. Другие увлеченно хлопали танцорам.
…Лоскутов отошел в сторонку, туда, где стояло другое заводское начальство – главный инженер, главный конструктор, главный технолог, парторг. С улыбкой спросил сразу у всех:
– Ну, как я говорил?
Липгарт молча показал большой палец. Парторг Маркин торопливо вставил свои пять копеек:
– Все отлично, товарищ директор. Как всегда, по делу.
– Добро, – кивнул Лоскутов и взял Липгарта под локоть: – Андрей Саныч, на минутку.
Отошли в сторону.
– Что я хотел тебе сказать… В общем, запускайся с легковой.
– В смысле? – Липгарту показалось, что он ослышался.
– В смысле официально. Не вечерами-ночами, а как надо. И людей бери столько, сколько надо. Завтра зайди ко мне, переговорим.
По-видимому, перемены на лице Главного не укрылись от глаз директора, потому что он широко заулыбался.
– Тише, тише, руку раздавишь… Чего ты так засиял-то? На какой стадии у тебя все?
– Эскизы и компоновка готовы, дальше мастер-модели.
– Хорошо выходит?
– Боюсь сглазить, Иван Кузьмич. Завтра все наработки возьму на доклад.
– Ну и добро, – кивнул Лоскутов. – А сейчас давай вон жену пригласи на танец, а то Аня уже небось забыла, как муж-то выглядит. Давай, давай. Данной мне властью приказываю отдыхать.
Он хлопнул Главного по плечу и отошел. Липгарт с улыбкой смотрел вслед директору.
Площадью перед заводоуправлением завладел танец. Аккордеонист играл без устали, чередуя медленные вальсы с быстрыми мелодиями. Под серым ноябрьским небом упоенно кружились пары под плавные звуки «Амурских волн» и «На сопках Маньчжурии», отплясывали «Барыню» и «Яблочко». Кое-кто из разгоряченных танцоров уже сбрасывали с плеч ватники и шинели.
Одетый в неизменное кожаное пальто Липгарт медленно пробирался сквозь веселую толпу, разыскивая взглядом жену. Он знал, что Анна Панкратьевна где-то здесь, несколько раз ему даже казалось, что он видел ее, но всякий раз оказывалось, что это не она. «Наваждение какое, – думал он, машинально отвечая на приветствия со всех сторон. – почему я не могу ее отыскать?» На мгновение ему показалось, что он остался один, без жены, и его охватил настоящий ужас.
Они поженились давно, в 1926-м. Ане тогда было двадцать четыре. «Поповна», как звали ее сверстники. Ее отцом был священник Панкратий Милославин, любимый и уважаемый прихожанами – сначала в Коломне, затем в Москве. Осенью 1919-го отец Панкратий, спасая большую семью от голода, подался в провинцию, в село Доброе Лебедянского уезда. В то время, когда село было занято белыми, отец Панкратий организовал благотворительный концерт для детского приюта. А после ухода белых быстро нашлись клеветники, обвинившие многодетного священника в… разврате и пьянстве. Местная ЧК долго разбираться не стала: «как неблагонадежного элемента и примазавшегося к советской власти, а также за участие в организации концерта» его сперва заключили в концлагерь, а затем расстреляли. В семье об этом, понятно, не говорили громко, но Аня об этом обстоятельстве рассказала, не стала таиться. Липгарт до сих пор помнил темный двор, где они стояли обнявшись, и еле слышные, шелестящие слова ему на ухо:
– Не буду от тебя я это скрывать. Поповна, дочь расстрелянного священника. А ты – советский инженер. Подумай хорошенько.
И его резкое, горячее возражение тогда. О чем тут думать? Да, на его инженерной карьере этот факт – брак с поповной, дочерью репрессированного, – сказаться мог вполне. Ну, не посадили бы, конечно, но на заметку вполне могли взять и на каком-то этапе
«притормозили» бы… Но карьера его никогда не заботила. Он любил и был счастлив. И то, что его избранница – из «опасной» семьи, его остановить не могло.
Аня была школьной учительницей, преподавала в младших классах. Познакомились на вечеринке, куда его пригласил за компанию соученик из «Бауманки» Андрей Орлин – теперь крупнейший советский двигателист, давно уже доктор наук и профессор. Пели, смеялись, танцевали под патефон. В этих развлечениях он не участвовал. Но черноглазую Аню приметил и – рискнул с ней заговорить. Сама Аня после, смеясь, говорила, что после того, как они поцеловались первый раз, она поняла, что любит его. Вот так, сразу.
Сколько они тогда гуляли по Москве! Как у всех молодых пар, у них в городе были свои любимые места, улицы и площади, много значившие для них. И он рассказывал Ане, как по этим улицам скоро побегут советские автомобили – лучшие в мире.
26 июля 1926-го в охотнорядском храме Параскевы Пятницы их обвенчали. Да, для этого тоже требовалось немалое мужество. Конечно, тогда за посещение храма еще так не карали, как потом, в 1930-х, но опять-таки – советскому инженеру такое публичное «отправление религиозных обрядов» могло аукнуться вполне серьезно. И то, что они сразу же крестили всех своих детей…
А потом был его первый автомобиль, который он посвятил ей, Ане. Легковой НАМИ-1, который конструировал Костя Шарапов. Он, Андрей Липгарт, был соавтором этого проекта. Возились над шасси во дворе дома в Дурасовском переулке. Где-то дома должна быть фотография: 1 мая 1927-го, и целая толпа НАМИшников, человек двенадцать, оседлала шасси своего первенца. За рулем Шарапов в нарядной белой шляпе, рядом он, Липгарт – в инженерной фуражке. Как же они были горды тогда! Первая советская серийная легковая машина! И не улучшенный дореволюционный «Русско-Балтийский», каким был «Промбронь» 1922 года, а своя, полностью оригинальная, более того – весьма прогрессивная конструкция. Андрей Александрович усмехнулся при воспоминании о том, как ликовал первое время, встречая на московских улицах свое творение —
«Примус», как быстро прозвали его шоферы из-за шипящего звука двигателя… А еще вспомнил, как во время первой поездки в Штаты в ответ на его увлеченный рассказ о конструкции НАМИ-1 один из боссов «Форда» Чарлз Соренсен хмуро проворчал:
«Сырая идея»…
Тут же помрачнел, подумав о судьбе Кости Шарапова. В 1930-х он сконструировал несколько двигателей, которые предполагалось использовать на грузовиках и автобусах, разработал подвеску для передних колес ГАЗ-А. Потом разругались с ним на почве того, что Шарапов оставил в НАТИ все выращенные им, Липгартом, кадры, не позволил их забрать к себе на ГАЗ. Да и по-человечески повел себя некрасиво: бросил беременную жену, когда выяснилось, что она – дочь «врага народа». А в апреле 1938-го и сам Шарапов был арестован, его затянуло в «заговор правых» в рядах ГУТАПа. Так и сидит с тех пор. Впрочем, сколько их, ранних советских автоконструкторов, были сметены жестоким десятилетием?
Например, «отец» первого советского тяжелого грузовика Я-3 Владимир Данилов – с 1932 года он работал помощником главного инженера ГАЗа по спецпроизводству, то есть курировал выпуск ГАЗом военной техники, а затем возглавлял техотдел. С Даниловым Липгарт не сработался, не сошлись они ни характерами, ни манерами работать, но цену Данилову как профессионалу Липгарт, конечно же, понимал. В марте 1938-го Данилова арестовали по ложному обвинению и, хотя срок пребывания во внутренней тюрьме ему засчитали в срок заключения, в день выхода на свободу, 17 марта 1941-го, с ним случился инсульт. Возвращаться на ГАЗ Данилову запретили, и он с трудом устроился на Борский стеклозавод, где и трудился по сей день.
А главный создатель первой советской полуторки АМО-Ф-15 Владимир Ципулин, внук легендарного городского головы Калуги Ивана Ципулина? Который лично вел свою машину по Красной площади 7 ноября 1924 года? А потом возглавлял техническое бюро Автостроя по проектированию и строительству ГАЗа, а в 1931–33 годах – его техотдел? С Ципулиным вместе ездили в Америку в 1930-м, потом он стал первым начальником Липгарта после его прихода на ГАЗ. Затем перешел в НАТИ, а оттуда в Главное автотракторное управление. Уже в 55-летнем возрасте построил уникальный гоночный автомобиль ГАЗ-ЦАКС. В ноябре 1937 года Ципулина арестовали по подозрению в шпионаже и через месяц расстреляли…
А его, Липгарта, будто Бог хранил все это время. Почему, для чего? Ведь фактов, за которые могли «привлечь», было хоть отбавляй, начиная хотя бы с социального происхождения. Немец, беспартийный, венчался с дочерью репрессированного священника, был в командировках в Германии, Италии и США… Но он ходил, словно заговоренный, даже в годы, когда людей вокруг косило косой. Для него 1930-е стали прежде всего годами учебы, копирования, понимания того, что автопром – не кустарщина, не ручная работа, а громадная индустрия. Конечно, ребята правы, часть его души есть и в полуторке, и в «эмке», но ведь в основе все это «форды». «Форды», в которые внесли много, очень много изменений и улучшений. Удел всех развивающихся стран – копирование, воспроизведение. Нет своих кадров, своих идей. Да, тогда не было, не хватало ни средств, ни времени. Во время командировок в Америку днями не вылезали с заводов, присматривались к тому, как работают конструкторы, инженеры, простые рабочие, в чем же секрет знаменитой фордовской системы. Но вот теперь, когда обозначился перелом в войне, когда Красная армия наступает на Украине, – разве не символично будет, что они сделают на ГАЗе принципиально новую, ни от кого не зависящую машину? Ничью не копию, более того – самую прогрессивную машину мира, которую через пару лет будут копировать в других странах? Ну, пусть никогда не сознаются в этом напрямую, но ведь все все поймут?
Да, конечно, как у всякой новации, у «Победы» будут свои критики и насмешники. Будут те, кто будет кивать на Америку, – мол, уж больно похожа на американские машины, не иначе как у них украли идею, тем более что предыдущие ГАЗовские модели – это, в общем-то, версии «Фордов». Будут те, кто станет недоумевать – а зачем нам вообще массовый легковой автомобиль для частного потребителя, до войны же обходились без него?.. Будут и откровенные недоброжелатели, которые будут топить, торпедировать проект. В принципе это даже понятно с точки зрения психологии: все новое страшно, тем более совсем новое, тем более если ты делаешь что-то новое в мировом масштабе, а не в масштабе своей деревни. Но это уж его, Липгарта, дело – продавить ситуацию. И сделать так, чтобы «Победа» из смелой идеи, мысли, фантазии стала сначала макетом, а затем – живой, настоящей машиной, которую каждый автолюбитель сможет приобрести в магазине… Таких магазинов в СССР пока не было, но Липгарт был уверен в том, что они появятся. И не просто магазины, а настоящие автосалоны, с консультантами, красивыми стендами – он таких навидался в Америке в 1930-м и 1937-м…
Его окружали смеющиеся, радостные люди. И он снова испытал прилив гордости и радости за своих заводчан. Все-таки Лоскутов большой молодец. Обещал за сто дней – и сделал. Кто бы еще в стране смог возродить завод из ничего, из пепла?
…Он сам не заметил, как столкнулся в толпе со старшим сыном. Слава был в компании школьных друзей – все веселые, разгоряченные танцами. Они хором радостно поздоровались с Липгартом. Сын тут же заметил, что с отцом что-то не так.
– Пап, ты чего?
– Да вот маму никак найти не могу…
– Так вон же она, – удивился Слава и, обернувшись куда-то, заорал: – Мама! Ма-а-ам!
Но Андрей Александрович уже и сам углядел в толпе знакомое пальто. Анна Панкратьевна стояла вместе с подругами.
– Все, не ори, увидел. Я сам.
Проталкиваясь через толпу, он двинулся к жене. Почему-то все вокруг раздались, расступились, так что они оказались словно на сцене. И аккордеонист – кажется, кузовщик – мягко начал наигрывать давно знакомую мелодию и, улыбаясь, кивнул ему:
– Давайте, товарищ Главный! Ваш выход!
На какую-то секунду он смутился: все с улыбками смотрели на него, весь завод. И его Аня тоже, отвернувшись от подруг, оценивающе глядела на него. Как на танцах в середине 20-х, когда они были молодыми и влюбленными.
И тогда он неожиданно даже для себя самого запел:
Крутится, вертится шар голубой,
Крутится, вертится над головой,
Крутится, вертится, хочет упасть,
Кавалер барышню хочет украсть.
Щас подойду, обниму, украду,
Щас подойду, если не упаду,
К сердцу прижму, закручу, заверчу,
И с этой барышней в небо взлечу!
По мере того как он пел, как разворачивалась знакомая каждому песня из фильмов про Максима, лицо Анны Панкратьевны мягчело. А он подходил все ближе к жене, не обращая внимания на улыбки, столпившихся вокруг людей, на то, что ему подпевают и подхлопывают в такт. И на последнем куплете поклонился любимой, приглашая ее на танец. Аккордеонист яростно сдвинул меха, и полилась, полетела в сумрачное горьковское небо мелодия задорного городского вальса, окраинного, мещанского, но такого родного…
Кружились все: Липгарт с женой, юные фэзэушники, пригласившие девушек из зенитно-артиллерийского полка, нарядившиеся в «выходное» рабочие с женами, офицеры в парадных шинелях и обитатели Бусыгинских домов в своих шубах и пальто. Мелькали в толпе лица Самойлова и Лещука с женами, счастливо улыбающийся Лоскутов… И уже проталкивался, пробивался сквозь эту веселую толпу перевозбужденный парнишка в ватнике, сорванным от счастья голосом крича на ходу, как кричит любой вестник, первым узнавший хорошую новость:
– Товарищи, товарищи! Наши Киев взяли! Ура-а-а-а!!!
И общее «ура» грянуло, затопило и песню, и другие слова, и было слышно в этот миг далеко по всему Горькому, на улицах которого ликовали празднующие люди…