Кирилл присылает сообщение, что подъедет через час, поэтому я спешу в ванную и начинаю приводить себя в порядок. Как только оказываюсь обнаженной, стоя у зеркала, к глазам подбираются слезы. Синяки до сих пор не прошли, и их так много, что хочется разбить зеркало. А шрам на щеке, который кажется таким жутким, особенно раздражает.

Делаю пару вдохов и захожу в душевую кабинку. Подставляю лицо под струи, пытаюсь перестать думать о плохом. Но меня отвлекают посторонние звуки. Возникает ощущение, что за дверью кто-то крадется, и это чувство настолько живое, яркое и отчетливое, что я спешно выключаю душ и какое-то время прислушиваюсь.

В итоге не выдерживаю, надеваю халат и включаю на телефоне приложение с камерами – мать попросила охрану их поставить. В квартире никого нет, на улице у входа стоит машина, где сидят два телохранителя. Я понимаю, что мое воображение дает сбой. Оно играет, заставляя меня чувствовать загнанной мышью в клетке.

Неужели страх никогда не пройдет?

Приходит сообщение от Кирилла: он пишет, что ждет на улице. Я открываю приложение с камерами и вижу его, сидящего на детской площадке. На сердце тут же становится тепло, навязчивые мысли отступают.

Бегу в комнату, надеваю кофту и джинсы, пытаясь скрыть синяки. Волосы завязываю в тугой хвост и выхожу в подъезд. Где-то щелкает дверь, неожиданный звук заставляет меня вздрогнуть и вжать голову в плечи. Проклятье… я уже сама себя ненавижу, что ищу в каждом шорохе Дениса.

Делаю несколько глубоких вдохов и заставляю себя спуститься на первый этаж. На улице оказывается довольно солнечно, но я натягиваю на ладони рукава кофты, ощущая, как по телу проходит морозный холодок. Кирилл машет рукой и поднимается с лавки. Его губы растягиваются в улыбке, а под черную футболку проникает ветер, заставляя ее раздуваться.

– Привет, – здоровается Беркутов первым, подходя ближе.

Я молча смотрю на него, поджимая губы. Если бы с ним что-то случилось, если бы его не выпустили из тюрьмы… Я не пережила бы. Моя жизнь и так сплошное разочарование, в ней только Кирилл смог создать что-то хорошее, он будто снял мои розовые очки и показал, как красиво бывает небо после дождя. К глазам подступают слезы, приходится несколько раз моргнуть, чтобы не расплакаться.

– Ну не злись, Ди, – вздыхает Кирилл, протягивая руку. И прежде чем он дотрагивается до моей ладони, я встаю на носочки и обхватываю его за шею. Утыкаюсь носом в плечо, вдыхая давно знакомый аромат бергамота с мандарином. Он буквально пропитывает меня, возвращает хорошее настроение.

– Больше так никогда не делай, – шепчу Беркутову на ухо, прижимаясь настолько сильно, словно если отпущу – задохнусь.

– Не могу обещать, – устало отвечает Кирилл.

Он берет мое лицо в свои ладони, какое-то время просто заглядывает в глаза, будто пытается там увидеть что-то, о чем я и сама не догадываюсь. Затем просто наклоняется и коротко, безумно нежно целует в губы. Это поцелуй утешения, благодарности и надежды, что впереди только хорошее, а вместе мы обязательно справимся.

– Я скучала, – признаюсь, когда он перестает меня целовать.

– Я тоже, – мягко говорит Кир.

Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы, и тянет за собой в сторону дороги. Я не спрашиваю, куда мы идем, просто следую за ним, ощущая себя в безопасности. Рядом с ним мне ничего не страшно.

– Насчет Дэна не волнуйся, – Кирилл останавливается у светофора. Мы ждем, пока загорится зеленый, и только после переходим перекресток в потоке людей.

– Я волнуюсь не за него, а за тебя. Как… все прошло? – За время, что Кир отсутствовал, мы ни разу не созвонились. Вернее, я звонила ему, но Беркутов сбрасывал. Он писал мне сообщения, что пока занят, и в итоге вместо звонка – пришел лично.

Кирилл сворачивает на набережную и замедляет шаг. Мимо нас на велосипеде проезжает парень с желтым рюкзаком, группа студентов неподалеку громко обсуждает какой-то экзамен. Мир никто не ставит на паузу, когда у кого-то в жизни вдруг происходит катастрофа.

– Кирилл, – я крепче сжимаю его руку.

– Все хорошо, отец откупил, – сухо отзывается Беркутов, так, словно стыдится правды.

– Слава богу, – выдыхаю облегченно я.

– Хочешь сладкую вату? – спрашивает вдруг Кирилл, показывая на голубой вагончик в паре метров от нас.

– Хочу! – соглашаюсь неожиданно я.

И мы идем туда, смотрим, как сахарная пудра превращается в воздушное облако из детства. Я с нетерпением переминаюсь с ноги на ногу, а потом замечаю маленькую девочку, которая ругается с мамой. Она убегает и садится на лавку, по щекам ее стекают слезы. Мое настроение тут же меняется, потому что в этой девочке я вижу себя.

– Что с тобой? – Кир замечает, как потухли мои глаза.

– Мой отец… – я качаю головой, не желая вспоминать, как в детстве он ударил меня, как запретил заниматься танцами и отобрал мечту. – Знаешь, однажды в детстве я гуляла с мамой, поругалась с ней и вот так же сидела на лавке, утирая слезы.

– Не удивлен, – Кирилл расплачивается и вручает мне облако на палочке. Я отрываю кусочек, закидывая его в рот. Приятная сладость ласкает мои вкусовые рецепторы, словно возвращая в детство, не особо радостное…

– И один мальчик подарил вот такое же облако сладкой ваты, – вспоминаю я случай.

– В парке? – интересуется Беркутов, с любопытством разглядывая меня.

– Угу. Он предложил вату и сказал, что сладкое заставляет улыбаться.

– Серьезно? – Кирилл усмехается, а через пару секунд начинает смеяться.

– Эй! – обижаюсь я и щипаю его за бок.

Думаю, что зря поделилась, хотя вроде ничего такого странного или глупого в этом рассказе нет. Мне было лет девять или десять, я уже не помню. Дети в этом возрасте готовы принимать подобное за чистую монету, особенно от других детей.

– Не смей смеяться! Тот мальчик был хорошим! – бурчу я и кладу большой кусок ваты в рот.

– Еще скажи, что он тебе понравился, – сквозь смех уточняет Беркутов.

– А если и да? – поглядываю боковым зрением на него. – Он был милый, и улыбка красивая.

Кирилл неожиданно перестает улыбаться, выражение его лица приобретает серьезность.

– Ди, – он кладет поверх моей руки свою, сжимая нашими пальцами палочку с ватой. Глаза в глаза: мой взгляд полон непонимания, его – уверенности. – Больше никогда не плачь, иначе я тебя поцелую.

У меня перехватывает дыхание. Я не в силах поверить, что…

– Только не говори, что это…

– Удивительно, правда? – Беркутов наклоняется ко мне, его лоб касается моего. Воздух вокруг нас пропитывается чем-то сладким. Ветер перестает быть прохладным, сквозь тучи пробиваются яркие лучи солнца.

– Так это был ты? Мальчик со сладкой ватой?

– А ты та девочка в испачканных кроссах?

– Кирилл, – сглотнув, я вкладываю в его имя всю себя и безумно надеюсь, что теперь в нашем мире не будет грозы и дождя. Только теплота, только ясность.

– Я буду бороться за нас, Ди. Обещаю, я выиграю.

Его слова согревают душу, и в следующую секунду мои губы сходят с ума от поцелуя. Мой дом – Кирилл. Моя душа – Кирилл. Он – мой эпицентр. Только теперь я понимаю, что без него все не так. Без его губ я перестану дышать.