Пыль, песок, порох и грязь.

Естественные нужды отходят на второй план, на первом – задача и ее выполнение. Быть в живых – уже привилегия, которой удостоится не каждый. Важно иметь на плечах голову, которая сможет думать и анализировать: все остальное можно оставить трупам, этим беднягам, разорванным в клочья талибской растяжкой, ловко прикрепленной у самого входа и замаскированной всяким дерьмом вроде тряпья и камней.

Беззвездная ледяная ночь, полуразрушенное здание среди сотен таких же зданий вокруг: закрой глаза, повернись – и ты потерялся, однако для нас таких проблем не возникало.

Нас было трое: я, Фрэнк Уильямс и Джек Кэссиди. Последний попал в наш отряд случайно: капитан просто добавил его, как дети закидывают в корзинку шоколадки в супермаркете. Надеясь, что с ним как-нибудь справимся. Что у нас не будет никаких проблем и нареканий.

Мы молчали. Нам не было дела до заунывных речей Кэссиди. Он собирался увольняться после этого вылета и дальше идти в ФБР.

Никого из нас троих, даже самого Джека, не интересовало его будущее. Каждый остается сейчас и здесь, в этой кромешной тьме, освещаемый лишь слабыми керосиновыми лампами на хлипких деревянных столах, покрытых одной и той же пылью, грязью, осколками и алюминиевой стружкой.

Мы находились уже на позиции, и надо было идти, но что-то задержало меня. Я поправил каску и ПНВ на ней. Фрэнк, который сидел напротив, прижавшись к стене, посмотрел на меня.

– Время, – шепнул я, махнув рукой снизу вверх.

Вокруг невыносимо воняло – так сильно, что даже ледяной воздух не был преградой для этого ужасного, умерщвляющего любое ощущение прекрасного, зловония. Каждой клеточкой своего тела я уже жаждал чего-то другого. Мне просто было нужно сделать хоть что-то, любое действие, которое вернет меня в кураж.

Палец коснулся курка; я практически вздрогнул от возбуждения, охватившего меня с головы до ног, и так происходит каждый раз, стоит нам кого-то окружить, прижать, позволить скрываться.

Невыносимое, в прекрасном смысле, чувство превосходства. То, которое бывает, когда все другие ощущения притуплены до маразма, смазаны в общей картине, когда ты просто машина, действующая согласно алгоритмам, но твой мозг все еще обрабатывает информацию.

Ты – одно целое со своей винтовкой, твои руки – рычаги воздействия. Когда ты находишься в шаге от очередного убийства, тебя мало что держит.

Лишь умиротворяющее ощущение легкой дрожи в пальцах, перед тем как выпустить очередь кому-нибудь в грудь.

Я любил командировки, потому что они помогали мне выплескивать все, что во мне было. Страх смерти испарился еще в первый год, когда меня направили в вылет, а сознание сделало воображаемый кувырок, приспособившись к ежедневному риску умереть.

Послушный мальчик, коим меня помнили вплоть до моих двенадцати лет, исчез. Он наконец-то смог вырваться из цепких пальцев чужих ожиданий и может отдать свою никчемную жизнь за страну.

Так нас воспитывают, это нами движет. Оно просыпается только тогда, когда вокруг такая безнадега и разруха. Когда враги уже перед тобой.

Ошметки чужих тел валяются под ногами: этим повстанцам не повезло напороться на одну из растяжек, и я слышал, как что-то хлюпает под ногами, стоит лишь опустить ногу на поверхность.

«А» – это про апатию. Про странное состояние организма, когда ты, натренированный до чертиков солдат американской армии, вдруг оказываешься в ловушке собственной паники, когда из рук выбивают автомат и чьи-то руки хватают тебя, тянут на землю.

Тогда в голове смешиваются инстинкты и импульсы, вытаскивают из тебя жилы и отчетливо, на арабском, хрипят тебе проклятия. Условные рефлексы диктуют тебе, как действовать, ты хватаешься за пыльную, пропахшую порохом одежду врага, давишь его в пол, зажимая рот, и второй рукой, уже дрожащей от напряжения, давишь его горло, чтобы тебя не уничтожили первым.

Ты видишь в пустых карих глазах мужчины средних лет панику, агонию, нарастающую с каждой секундой, твоя рука давит ему на кадык, пока второй глушишь мычание и крик, пока он дергается под тобой, вытягивая из последних секунд жизни оставшиеся шансы.

– Майк! – кричал со стороны Фрэнк. – Майк!

Я не хотел останавливаться, но голос друга тщательно звал меня, а что-то странное, жуткое пыталось утянуть меня из этого места. Меня тащило прочь, ударяло в голову яркими вспышками.

В какой-то момент карие глаза того, кого я повалил на разрушенный пол, заваленный обломками и тряпьем, оказались зеленовато-голубыми. Я дернул рукой, осознанно ослабил хватку на какой-то краткий промежуток времени.

В голове загудело, а парни продолжали кричать, зовя меня. Их голоса резонировали и уходили гулким эхом, пока не исчезали вовсе. Я словно опустился под воду, так глубоко, что звуки деформировались, а сердце почему-то не хотело биться в привычном темпе.

– Майк!

Все голоса, этот набор звуков и криков, перемешивались и менялись каждую секунду. Меня вытаскивали, выдирали из этого мира.

Пальцы начали дрожать, я ощущал, как они леденеют в грубых обрезанных армейских перчатках.

Как дыхание резко срывается.

– Майк!

Всего лишь миг – и передо мной не враг. Не мужчина арабской внешности в лохмотьях. Это не он хрипит от боли и теряет жизнь, и это не рядом с ним лежит калашников.

Я смотрю на рыжеволосую девушку в моей футболке, которая плачет от страха и задыхается, потому что я держу ее за горло.

Все это произошло в доли секунды: начиная от механического рефлекса, очнувшегося спустя время после окончания службы, и заканчивая криком этой испуганной держащей меня за футболку бедняги.

Ее губы дрожат, и Эшли часто моргает, пытаясь осознать ситуацию. Я нависаю над ней, медленно осознавая, что сотворил нечто чудовищное.

Снова секунды неестественно и пугающе тянутся: медленно приводят меня в ледяной ужас, заставляя застыть, но резко отдернуть руку от девушки, которая, не двигаясь, следит за каждым моим движением.

Триллионы мыслей в моей голове паразитами разлетаются прочь. Я медленно закрываю и открываю глаза.

Хочу проснуться и осознать, что этого не существует. Что весь этот отрывок – сон, всего лишь ужасный невероятный сон, который не может, не имеет права быть правдой.

Но так не работает. Я резко выдыхаю, вставая с кровати и проводя в смятении руками по лицу. Мое сердце выбивает невероятные ритмы. Еще немного – и оно разобьет ребра.

Я был бы смертельно рад этому.

Эшли не кричит. Она молча трогает шею, но все еще смотрит на меня. Ее взгляд был полон страха. Так смотрит человек испуганный, непонимающий и потерянный.

Боже, как же много мыслей сейчас в голове этой девушки. Начиная от ненависти и заканчивая болью.

Именно этого я избегал всю свою жизнь – боли дорогих мне людей. Этот взгляд убивает в тебе последние остатки жизнеспособности.

– Эшли, – с хрипом произношу я, но во мне все разрывается на части, когда она пытается сжать дрожащие от страха губы, чтобы не сорваться на рыдания, – пожалуйста, позвони Глории, пусть она тебя встретит.

Больше я не могу оставить ее в одном доме со мной. Девушка кивает. Она берет телефон и начинает набирать номер. Ее руки трясутся, и я замечаю это даже несмотря на то, что в комнате темно.

– Привет, – говорит она сдавленно, когда заканчиваются гудки, – прости, что разбудила. Не сможешь встретить меня? Потом объясню.

Мне становится тошно.

Мерзкое ощущение скользит по глотке и застревает в ней, как гребаная слизь, намертво оставаясь там. Страх ледяными пальцами сдавливает голову до гудящей боли, но я не знаю, что мне теперь делать.

– Эш, – зову я, когда она поднимается и надевает джинсы, – прости. Об этом я и говорил. Все сложно.

– Я поняла, – только и ответила девушка, и ее голос дрогнул, – я поняла.

У меня нет слов, которые могли бы ее утешить. Она и так осознает, что все было машинально и никакой личной подоплеки в этом нет. Я надеюсь, что она так думает.

Она поправляет волосы, спутавшиеся во сне, и затем потирает шею. В моей голове нет ни единого представления, о чем она сейчас думает. Что именно думает обо мне? Мнит ли меня монстром, хочет ли оборвать общение?

Наверное, на ее месте я бы уже сбежал, но она не спешит: пытается надеть кеды в темноте, и тогда я включаю свет. Обувшись, Эшли идет вниз, я – следом за нею: хотя бы выпустить ее из дома и увидеть, что Глория ее забрала.

Помимо меня в ее жизни есть другие угрозы. Я снова загоню себя в клетку и снова запру ее.

Я не хочу.

Я устал.

Эшли смотрит на меня, когда я открываю дверь. Чуть прищурившись и сведя брови от печали. Ей меня жалко, но вряд ли это помогло бы.

Я не отвожу взгляда. И что видит она? То же самое, что кипит сейчас во мне?

Истязающую боль, преследующие меня эпизоды прошлого?

Истекающего кровью Дастина Шеффилда, которого почти придушили так же?

Желание выстрелить себе в висок, чтобы покончить с этим навсегда?

Ведь так можно, но неразумно.

Она видит человека, который, по какой-то неизвестной мне причине, смог ее заинтересовать, а потом за несколько секунд разбить любую ее надежду. Это одно из самых омерзительных чувств, и я не способен отрицать, что не заслужил его.

Я заслужил этот взгляд, заслужил любую мысль обо мне, мелькнувшую в ее голове.

Эшли видит, как Глория машет ей с другой стороны улицы, и тогда делает шаг, наконец-то разрывая зрительный контакт со мной и оставляя наедине со своими личными границами. Она утирает глаза краем футболки, обнимает себя за плечи и здоровается с тетей.

Теперь я не знаю, как исправить то, что натворил.

Мысли завязываются в клубок и гулкой, притупляющей болью отзываются в груди.