На следующие несколько дней я опять превратился в «чернильную душу», подписывая стопки указов о переназначении всех должностных лиц Великого княжества Новороссия на свои прежние должности и переутверждении десятков действующих законов, кодексов и уложений. Хорошо хоть удавалось периодически отвлекаться на работу с планом операции «Дунай».

В итоге было решено, что Ушаков возглавит поисково-ударную группу из «Константинополя», в качестве главной ударной силы, с четырьмя фрегатами на подхвате и ещё раз прочешет турецкое побережье, только теперь уже с востока на запад до Босфора, уничтожая всё способное перемещаться по воде и превосходящее размерами рыбацкую шаланду. «Крым» останется для обороны Севастополя, а Суворов заберет всю пехоту из крымских гарнизонов, вместе со всеми остальными кораблями, и отправится выполнять основную задачу. В моем распоряжении остаются два казачьих полка, Мариупольский драгунский и «Кальмиус», с которыми Александр Васильевич недавно ходил бить Осман-пашу.

Драгуны и казаки, в полном составе награжденные мной Рыцарскими крестами (за неимением под рукой других наград), получили задачу через неделю спокойно выдвигаться в район Елисаветграда и вставать там лагерем в ожидании моего прибытия. Я же присоединюсь к ним после того, как побываю на Донбассе и порешаю там все дела, вместе с Депрерадовичем и реактивщиками, которые в это время отдыхали на базе в Донецке и пополняли боекомплект.

Работы было много, но несмотря на загруженность, я успел перед отъездом немного осмотреть город и познакомиться с пароходом. Хотя городом Севастополь можно было пока называть с большой натяжкой. Из всех признаков города в наличии была одна полукилометровая набережная-пристань, парочка мощеных дорог и центральная площадь, на которой стояли храм Петра и Павла, резиденция Потемкина и ещё несколько однотипных зданий административного назначения. Все остальное было либо строящимися объектами, либо бараками и небольшими домишками, раскиданными компактными группами вдоль балок и бухт. Однако, к моему удовлетворению, во всём, что строилось, чувствовался основательный подход, а стук молотков и визг пил не стихал ни на минуту.

Район верфей тоже развивался с прицелом на перспективу, а мои указания по скрытию стоянки «Крыма» уже начали реализовывать. Сам же пароход смотрелся на окружающем фоне, как гость из будущего, даже несмотря на то, что два его корпуса были взяты от стандартных тридцати пяти метровых галеотов, серийно строящихся на Дону.

Нового капитана, взамен Ушакова, ушедшего на повышение и занятого подготовкой к операции, еще не назначили, поэтому экскурсию мне проводил главный по строительству и эксплуатации, назвавшийся Михеичем. Сам он, конечно, изначально специализировался на плотницких делах, но поработав на этапе строительства в плотном контакте с Гномом, получил общее представление обо всех системах и механизмах корабля и смог вполне внятно рассказать мне о них.

Корпуса подверглись существенной переделке, превратившись в гладкопалубные лодки, без единой мачты, бушприта и высокого полуюта, венчавшиеся по краям двумя бронированными надстройками восьмиугольной конструкции. То, что я принял в бою за башни, являлось скорее гибридом башни и каземата. По всей видимости, Гном решил не переусложнять конструкцию, в которой и так всё было инновационным, поэтому просто поставил в каждую «башню» по две пары длинноствольных орудий, одна пара в сторону борта, другая вдоль корпуса. Обеспечил их наведение в секторе около восьмидесяти градусов, за счет перемещения казенной части по роликам, и придумал оригинальные противооткатные устройства, в виде системы тросов и грузов в трюме. А обшитые металлом стенки «башни» просто откидывались на тросах вперед по секциям, в пределах сектора огня. Таким образом на большинстве курсовых углов обеспечивалась стрельба по цели шестью орудиями. Тут же имелись лотки для хранения пяти зарядов на орудие, а основной боезапас хранился в трюме и подавался ручными лебедками наверх.

Сами корпуса остались деревянными, но отсутствие орудийных портов и дополнительное усиление изнутри полосовым металлом и дубовыми досками, сделало их практически неуязвимыми для обычных орудий. Паровые машины, дополнительно защищенные запасами угля, занимали всю среднюю часть корпусов. Длинная надстройка, прикрывающая собой машины и ходовые колеса с поворотными плицами, была также обшита стальными листами и уже имела несколько отметин от безрезультатных попаданий турецких ядер в бою у Тендровской косы.

Конечно, обитаемость и автономность «Крыма» была принесена в жертву боевой эффективности, но это была оправданная мера. Десяток таких корабликов легко растреплют у своих берегов любой флот, просто расстреливая его с предельных дистанций, выбрав удобный момент и ракурс для атаки. По окончании осмотра, я вручил Михеичу сигнальный фонарь, взятый из запасов пятой бригады, и показал куда его установить, а молоденькому перепуганному мичману, оказавшемуся старшим на борту, отдал таблицу сигналов, приказал выучить, как «Отче наш», и показал, как работать с фонарем. После отдам ещё один образец фонаря Гному на Донбассе, чтобы организовал серийное производство и установку на все остальные корабли.

***

Победить необъятные российские пространства можно было только постоянным движением, поэтому уже через неделю, пятнадцатого августа, я вместе с отрядом спецназа переквалифицировался из мореплавателя во всадника и двинулся на Донбасс. Погода стояла самая, что ни на есть походная. Июльская жара уже начала понемногу спадать и вечера становились свежими, позволяя людям и лошадям отдыхать ночью в полную силу. А если учесть, что мы провели в море, с короткими перерывами, более трех месяцев, то я уже начинал переживать, чтобы лица бойцов не потрескались от удовольствия. Шведы вообще охреневали от разнообразия крымской природы и бескрайних степных просторов, а остальные наслаждались ароматами родного воздуха, тишиной и предвкушением скорого отдыха в домашних условиях.

Сегодняшняя дорога из Крыма разительно отличалась от той, по которой четыре года назад мы пробирались на полуостров через черный ход. Нет, она, конечно, не стала асфальтированной автострадой, но движение грузов было достаточно оживленным, а башни оптотелеграфа, расположенные вдоль дороги каждые восемь-десять километров, придавали ей обжитой вид и автоматически становились источниками притяжения. Возле некоторых из них, где имелись хорошие источники воды, уже появились постоялые дворы. Эксплуатировались башни, естественно, военными. Кто же ещё согласится сидеть в пока ещё голой степи. Боевые расчеты первого в мире линейного полка связи дежурили на них вахтовым методом, завозя с собой всё необходимое для жизни. Ничего нового, во все времена армия взваливала на себя самые тяжелые, первые шаги по освоению новых пространств. Хоть здесь, хоть в Арктике, хоть при постройке БАМа.

Но ещё более кардинальным отличием от прошлых путешествий было то, что по прибытию к месту следующего привала, меня уже встречали ответственные должностные лица, и предоставляли в наше распоряжение готовый бивак, с водой, кострами и фуражом. Технологии, понимаешь.

***

– Ну что Степан Иванович, уже освоились в седле, как себя чувствуете? – решил я на второй неделе пути побеседовать с немного пришедшим в себя Шешковским, которого забрал с собой на Донбасс.

Первую неделю на мучения Степана Ивановича было больно смотреть. Истинно кабинетный работник, тщедушный и не привыкший к седлу городской человек, он терпел в походе не только физические, но и моральные лишения. Проживший большую часть взрослой жизни при дворе, с его манерами и неписанными правилами, да ещё и имея там немалый вес, человек попал в окружение толпы молодых, пышущих тестостероном, головорезов, для которых в этом мире существовало только два авторитета, я и Добрый, а заняться ввиду полного отсутствия противника, было решительно нечем.

Вообще, обстановка в полку всегда царила теплая и товарищеская, но то, что среди бойцов считалось дружеским приколом, повергало Шешковского в тихий ужас. Перенаправив через три дня их неуемную энергию на мирные цели, я дал Степану Ивановичу еще несколько дней прийти в себя морально и телесно, и пригласил на разговор.

– Благодарю Ваше Величество, уже лучше, боли в пояснице почти перестали мучить по ночам! – ответил он с натянутой улыбкой на устах, явно свидетельствующей о том, что сидеть в седле ему некомфортно.

– Ничего, скоро будем на месте. Попаритесь в баньке, всю хворь, как рукой снимет, – приободрил я собеседника, – чем дальше собираетесь заниматься Степан Иванович?

Вопрос, видимо, поставил Шешковского в небольшой тупик и секунд через десять он решил ответить самой беспроигрышной фразой:

– Чем прикажете Ваше Величество!

– Это как раз понятно, – усмехнулся я, – может быть сами что-нибудь предложите по вашему, так сказать, прежнему профилю работы?

– Прошу простить меня Ваше Величество, но я совершенно не понимаю, как в таких, – попытался он развести руками, чуть не упав при этом с лошади, – условиях организовать свою работу!

– Ну разве это проблема, – махнул я рукой, – так, временные трудности. Екатерина Алексеевна отзывалась о ваших способностях в весьма комплементарных тонах и говорила, что у вас в Петербурге имеется разветвленная сеть агентов!

– Не уберег я государыню-матушку, царствие ей небесное, – перекрестился он, – весь заговор был, как на ладони, следовало просто изъять тайно энту игрушку у Павла Петровича, осмотреть её с пристрастием и ничего бы не стряслось. А люди соответствующие, Ваше Величество, в столицах имеются, притом в архивах Тайной экспедиции не прописаны. Я с ними, с кажным, с глазу на глаз работал. Только где он теперь, энтот Петербург!

– Великолепно Степан Иванович, это как раз то, что нам и нужно. Но до Петербурга очередь ещё дойдёт. Сейчас меня интересуют подробности участия в заговоре европейских монархов. Григорий Александрович писал мне, что у вас имеются доказательства, где они?

– Так, здеся они все, Ваше Величество, здеся, я со своими бумагами ни на миг не расстаюсь. Тут на многих папочки имеются, где про дела их неблаговидные прописано, – похлопал он рукой по пухлой чрез седельной суме, и изменившись в лице, словно вернувшись в привычную атмосферу и забыв про неудобства похода, принялся докладывать о результатах оперативно-розыскных мероприятий, – А что до энтого дела, то все концы ведут к Леонардо Бальдини, негоцианту из итальянцев. Он имел обширные знакомства среди фрейлин и других придворных дам. Поставлял им предметы дамского гардероба и прочие женские штучки из Европы. Сам же был завсегдатаем в компании австрийского и французского посланников и выполнял для них различные деликатные поручения. Как раз накануне тех событий, он тайно встречался с графом Паниным и передал ему конверт, полученный ранее у австрийца. Вот он, я изъял его в комнате наследника и в протокол обыска приказал не заносить!

Взяв переданный Шешковским конверт, я достал из него письмо и ознакомился с содержанием, написанным на немецком. В общих чертах я уже владел этой информацией, но письмо за личной подписью австрийского Габсбурга императора Священной Римской империи Иосифа Второго в своих руках, это же совсем другой коленкор.

Убрав письмо к себе в суму, я уточнил:

– А что же Людовик, есть какие-нибудь доказательства?

– Нет Ваше Величество, – покачал головой Шешковский, – это, конечно, не совсем моя епархия, но насколько мне известно французский король вообще не занимается такой политикой, там у него разных министров для энтого дела пруд пруди!

– Ну нет, так нет, меня всё равно больше австрияки волнуют. Кстати, ваши знаменитые кнуты при вас? – поинтересовался я.

Кнуты тоже оказались на месте и после того, как я сказал Степану Ивановичу, что возможно мне скоро потребуется и это его умение, он расплылся в мечтательной улыбке и, кажется, совсем позабыл про все свои болячки. Маньяк чистой воды.

***

Вечером того же дня мы добрались до Мариуполя и встали на ночевку на берегу Азовского моря. В прошлый раз, когда я побывал на этом месте, здесь было только пепелище от небольшой деревянной крепости Кальмиус, где раньше несли службу казаки Войска Донского и которая была сожжена ногайцами незадолго до начала предыдущей войны с турками. Хотя здесь, как и во многих местах на этих берегах, люди точно жили ещё со времен греческой колонизации Северного Причерноморья, а скорее всего ещё и раньше.

Называя этот город по «новому, старому» Мариуполем, никто из нас не вдавался в историю происхождения этого названия, мы его таким знали и всё. Но умные греческие головы из администрации Потемкина уже подвели под это дело теорию и получился у них – Мариуполис, то есть город Марии. А значит можно считать, что город назван в честь жены Доброго. Вышло неожиданно, но интересно.

До достижения соответствия между вывеской и содержанием этому месту было ещё, как до Китая в одной интересной позе, но первые результаты работы были уже на лицо. Здание администрации, казармы драгунского полка, рыбачий поселок и самое главное – порт. Большая огороженная складская территория, подъездные пути, несколько уходящих в море узеньких пирсов и безусловная достопримечательность всего региона – огромный портовый кран.

Как рассказал начальник порта, подвижный, как капля ртути, крымский грек, главной проблемой для начала работы грузового терминала оказалось мелководье. Стандартных выходов было два. Углублять дно или строить мощные пирсы, позволяющие перемещать по ним тяжелые грузы. И то, и другое долго и дорого, но если у вас нет Гнома, безальтернативно. Гном же просто построил одну площадку на сваях и поставил туда портовый кран с паровым приводом, позволивший сместить точку погрузки сразу метров на сорок в море. Здесь он размерами корабля ограничен не был, поэтому развернулся на полную катушку. Конструкция, конечно, походила на огромного уродливого трансформера, у которого прострелило поясницу, но по словам грека, работала исправно при соблюдении правил эксплуатации, ещё и заменяя собой прорву народа.

После ужина я вышел прогуляться по берегу моря и ко мне, как обычно, присоединился Пугачев. С ним всегда было интересно поговорить и узнать его взгляд на происходящие вокруг нас события. Он хоть, как говорится, университетов и не заканчивал, но обладал настоящим аналитическим умом и умел видеть суть проблемы.

– Не дают мне покоя Емельян Иванович казачьи волнения на Яике, – начал я разговор, – с причинами всё более-менее понятно, найти повод вообще не проблема, а вот с целями у меня никак не складывается. Информации сейчас, конечно, маловато, но если это не просто попытка пограбить помещиков и заводчиков и уйти в степь, то чего могут хотеть люди, начиная вооруженную борьбу против государства?

– Да чего уж тут непонятного Иван Николаевич, – огладил он бороду, – правды люди хотят, да справедливости!

– Ответ настолько же разъясняющий, настолько и запутывающий, – усмехнулся я, – правда и справедливость, Емельян Иванович, она у каждого своя!

– А ты вспомни Иван Николаевич сказку, которую мне сказывал. Про казака Емельяна, про то, как он себя выжившим царем Петром Федоровичем объявил и волю крестьянам дал. Почему же народ ему поверил и почему супротив законной императрицы Екатерины оружие повернул? – задал неожиданный вопрос Пугачев.

– Так ты сам на свой вопрос и ответил, Емельян Иванович. Волю он крестьянам дал, вот люди и пошли за ним! – пожал я плечами в недоумении.

– Экий ты шустрый. Ты вот оденься в простой зипун и сходи в казачью станицу, да объяви себя царём. Поглядим потом, целы ли у тебя бока останутся. Казак, он человек завсегда жизнью битый, его на мякине не проведешь. Тута одного слова простого человека маловато будет, да и неважно, что человек гутарит, ежели народ царя почитает, как божьего помазанника. А вот ежели народ сумлевается, а к энтому ещё и слово правильное приложится, тут могёт и забурлить! – разложил он мне, словно первокласснику, прописные истины.

– Хорошо, значит первым условием для начала волнений должны выступать сомнения в законности восхождения монарха на престол. В случае малолетнего Алексея, таких сомнений, как блох на собаке, значит остается только один вопрос. Кто же этот уважаемый человек, который не только знает правильные слова, но ещё и окажется людьми услышан? – остановился я и посмотрел на Пугачева.

– Думаю я, Иван Николаевич, что слово такое нести мог святой человек из древлеправославных христиан. Слыхивал я, что за Волгой, на реке Иргиз, множество скитов основали опосля того, как государь Петр Федорович отменил гонения на истинную православную церковь! – озадачил он меня.

– А старообрядцы то здесь, Емельян Иванович, с какого боку, припеку? Сам же говоришь, гонения отменили, живи и радуйся, никто больше не указывает сколькими перстами осенять себя крестным знамением! – с сомнением спросил я.

– Давно это было, мы тогда на Царицынской линии в дозоре стояли, гутарил я тама с одним старцем. Верил энтот старец, что пресечется вскорости царствующая династия и будет сие знамением господним, что вернется на Русь истинная вера православная. Года с того разговора не прошло и раз, Петр Федорович преставился, – перекрестился он, – вспомнил я тогда его слова. Опосля, конечно, забывать стал про энтот разговор, а тут Екатерина Алексеевна с наследником богу душу отдали. Вот тебе и правда Иван Николаевич, только уже не у кажного своя, а одна на всех – самозванец на русском престоле!

Да, этого нам ещё не хватало, начал я переваривать слова Пугачева. Одно дело схватиться с Орловым и его подельниками, мотивация которых лежит на поверхности, и совершенно другое дело религиозные войны. Не могут же старообрядцы замутить поход на столицу и не вспомнить про церковный раскол. Понятно, что сын Екатерины никаких прав на трон не имеет, но он просто ребенок. Я же в их глазах должен занимать место где-то подле Антихриста. В лютеранство перешёл, а потом ещё и католический орден возглавил.

– Что ж Емельян Иванович, логика в твоих словах есть, будем учитывать это в раскладах. В главном мы с ними согласны, в Петербурге самозванец. Все остальные вопросы следует решать после того, как разберемся с главным. Начнут задавать вопросы, почему мы сами ещё не начали боевые действия против узурпаторов, говори, что нам ещё турка и поляка до конца побить надобно, – принялся я инструктировать Пугачева, – а в отношении веры говори так. Мол император Иван дело сделал богоугодное, какое ни одному православному царю не удавалось – освободил Константинополь от турка и восстановил кресты над Святой Софией. Но с патриархом греческим никаких дел не имел, вообще в дела церковные не вмешивается и считает, что Богу – богово, а кесарю – кесарево. Хочет император, чтобы на русской земле мир восстановился и наступило благоденствие, а как правильно верить, пусть сам народ скажет и священнослужители между собой договорятся, но без принуждения. Если они хотят патриарха выбрать и Земский собор провести, говори, что я не против. И главное помни, ты туда не воевать поехал, а с дипломатической миссией. Стойте с сторонке, смотрите, слушайте и сообщайте без промедления. Оружие только старое, лишний раз показывать свои навыки никому не стоит. В случае опасности немедленно уходите!

– Всё сделаем Иван Николаевич, комар носу не подточит, не сумлевайся. Токмо зачем нам в Донецк с тобой отправляться, время зазря терять, мы прям отсюдова и двинем на Дон. Нам ведь надобно ещё себя в надлежащий казаку вид привести, а хлопцы дома погостят малость! – предложил Пугачев.