Что-то тяжелое и твердое давит мне на грудь изнутри, когда в поздний утренний час я сижу на кухне и сжимаю в пальцах визитку Чарльза ЛаСалля. «Никогда не знаешь, для чего может пригодиться адвокат». Надо идти в полицию, но я не пойду без адвоката.

Приняв душ, я решила, что сегодня надену брюки и футболку. Больше никакого шелка. Больше никаких притворств. Я соучастница чего-то ужасного. Не нужно лицемерить и делать вид, будто это не то, чем выглядит. Я смотрю на сгиб левого локтя. Красный след, оставленный лезвием, совсем тоненький. Ничто не указывает на глубину боли, которую он таит, – боли от осознания того, что я помогла матери спрятать труп. Я растираю ладонями лицо и пытаюсь унять эти мысли, не дать им раскручиваться дальше – но они уже набрали ход. И я слишком устала, чтобы их остановить. Я снова сижу в тесной маминой машине-кабриолете и еду за Трэвисом от его дома по темной грунтовой дороге, ведущей к самой глубокой части байу. Участок семейства Деларю в северо-восточной части города. Обширный лесопитомник со старым фермерским домом и несколькими обветшалыми сараями вокруг. Трэвис остановился и выключил фары. Я сделала то же самое. Мы оба вышли из машин и встали перед бампером его грузовика. Августовская ночь была жаркой и настолько влажной, что трудно было дышать.

Трэвис указал на байу.

– Скинь ее туда. По другую сторону дамбы.

Я дрожащей рукой ставлю кружку с кофе на кухонный стол и стараюсь удержать в желудке выпитую жидкость. В доме тихо. В окне над раковиной виднеется ярко-голубое небо. Мои дни в этом городе тянутся дольше обычного. Как будто мне действительно нужен лишний час, чтобы посидеть и поразмыслить о том, что я видела.

Я смотрела и пересматривала запись на кассете, останавливая сразу после того, как мама скинула тело босса в багажник, а затем перематывала назад, чтобы посмотреть еще раз. Но никогда не доходила до того момента, когда в кадре появлялась я сама – я-семнадцатилетняя. Я должна была это сделать. Мне нужно это увидеть. Мне нужно это принять. Но я не смогла. Я продолжала смотреть на Мейбри и маму снова и снова. Возможно, для того, чтобы убедиться: я видела именно то, что видела, и мне это не почудилось. А возможно, для того, чтобы наказать себя за то, что я думала, будто поступок, совершенный мною по маминой просьбе много лет назад, был совершенно безобидным. Я твержу себе то, что говорила бессчетному множеству людей: «Ты была ребенком». Но мама ребенком не была. Она знала, что делает. И послала меня туда, чтобы избавиться от этой машины. Избавиться от этого тела.

Затем мне приходит в голову то, о чем я не подумала ранее. Острая тревога, вызванная ею, словно пронзает мне горло, перекрывая дыхательные пути, и я не могу даже сделать вдох. А что, если ее босс не был мертв?

Я вскакиваю из-за кухонного стола и извергаю содержимое желудка в раковину. Я содрогаюсь в рвотных спазмах, пока в желудке не остается только желчь. Я включаю воду, полощу рот, а затем прислоняюсь спиной к стойке. И тут приходят слезы. Сначала они медленно, беззвучно текут из глаз, но спустя несколько мгновений переходят в глубокие гортанные рыдания. Только через несколько минут мне удается отдышаться. Он не мог быть живым. Это невозможно. Я видела, что произошло. Если бы он остался в живых…

И тут я слышу шум. Мотор пикапа или грузовика. Старая модель без глушителя. Я бросаюсь к окну в прихожей и вижу хвостовые огни машины, движущейся по дороге к воротам. Похоже, это грузовик Дойла. Он последний человек, которого я хочу здесь видеть.

Я бегу наверх за своим пистолетом, меня бьет нервная дрожь. Оружие мое лежит там, где я его оставила, – незаряженное. Я хватаю из сумки коробку с патронами и заряжаю пистолет, затем осторожно возвращаюсь к окну. Включаю огромную люстру в прихожей и смотрю наружу. Подъездная дорожка пуста. Я отпираю входную дверь.

Позднее утро, такое же жаркое, как в любой другой день. Ни намека на ветерок. В небе над головой ни малейших признаков, что в ближайшее время на нем могут собраться облака. Птицы щебечут в кронах дубах. Цикады уже проснулись и тоже стрекочут. Чем жарче погода, тем раньше они начинают свои песни. Влажность ощущается как тяжелое одеяло, и пот выступает у меня на шее еще до того, как я дохожу до ступенек веранды.

Я сажусь и пытаюсь справиться с потоком эмоций, струящимся сквозь меня. Страх переходит в гнев, затем в раскаяние, затем в чувство вины. Он циркулирует по моим жилам, как яд. И вместе с ним приходит воспоминание о том, что сделала Мейбри. «Ох, Мейбри…» Я утыкаюсь лицом в ладони. Мейбри пыталась защитить маму. Мама пыталась защитить Мейбри. А я все еще пытаюсь защитить их обеих. Но этот круг защиты становится все более и более токсичным.

Без сомнения, для замутненного рассудка Кристаль Линн это казалось вполне логичным – отправить в ту ночь своего старшего ребенка, дабы он разгреб учиненный ею беспорядок. Но я не могу остановить круговорот мыслей в голове. Почему? Почему она решила, будто это был лучший вариант? Я тихо смеюсь. Кому, как не мне, это знать? Кому, как не мне, знать, что нельзя применять логику к нелогичному человеку. Нельзя ожидать нормальной реакции от женщины, которая понятия не имела о том, что такое нормальность.

«Мейбри не захотела снова садиться в нее». В тот вечер я видела страх в глазах сестры. Я решила, что это из-за мамы. В некотором смысле так и было. Но я тоже причастна к этому. Я скинула ту машину в байу. Я уничтожила улики. Я… Я не могу додумать эту мысль до конца. Я мобилизую все оставшиеся силы, чтобы спрятать эту мысль подальше. Сейчас не время об этом думать. И не время звонить Мейбри. Даже если бы она ответила, я не знаю, что ей сказать.

Когда я встаю, мое внимание привлекает что-то коричневое и смятое у подножия крыльца. Возможно, это просто мусор. Но это не похоже на мусор. Это похоже на бумажный пакет. А вчера его там не было. Я осторожно спускаюсь по ступенькам. Верх пакета аккуратно сложен.

Рассудок советует мне не трогать его, но я легонько пинаю пакет. Что бы там ни было внутри, оно твердое и издает металлический звон. Я вспоминаю фигурки, которые клепает Эдди. Если это одна из них, то она значительно крупнее других. Что бы это ни было, оно не кажется слишком опасным, хотя оснований так считать у меня нет.

Я медленно опускаю пистолет, поднимаю пакет и отгибаю края наружу. Не знаю уж, что я ожидала там найти, – но точно не то, что вижу внутри. Я роняю пакет так, словно он полон живых змей. Несколько секунд смотрю на него, потом хватаю и достаю металлический предмет, который находится внутри. Это номерной знак. Тяжелый. Холодный. Дрожащей рукой я бросаю его обратно в пакет. На красном кабриолете я не увидела номерного знака. Я снова заворачиваю края пакета. Это не похоже на металлические фигурки, которые делал Эдди, – на те подарки, которые он преподносил мне. Это послание. Послание от Дойла Арсено.

* * *

В «Кафе у Нэн» сегодня не так шумно, как несколько дней назад. Несмотря на то что все столики заняты – как местными жителями, так и представителями СМИ, – в помещении царит тяжелая тишина. Самый громкий звук – звон столовых приборов о тарелки. Хотя я обута в оранжевые сапоги и не удосужилась уложить волосы перед выходом, я по-прежнему больше похожа на журналиста, на стороннего наблюдателя. Несколько человек пристально смотрят на меня. Местные жители выглядят уставшими, их взгляды устремлены вниз, а губы плотно сжаты. Репортеры выглядят голодными, но алчут они не еды, а новых смертей. В отличие от местных жителей, взгляды у них зоркие и сосредоточенные. И самый сосредоточенный из всех – взгляд зеленых глаз, устремленный прямо на меня. Рита Мид.

На моем телефоне появляется сообщение с нового номера.

Чем дольше ты пытаешься игнорировать меня, тем сложнее это будет. Это Рита.

Я смотрю на нее. Уголки ее губ приподнимаются вверх.

Круто.

Несмотря на присутствие Риты, оказаться здесь все равно лучше, чем сидеть в Тенистом Утесе и ждать, пока Чарльз ЛаСалль перезвонит мне. Я положила номерной знак на кухне рядом с куколками Эдди и смотрела на них бесконечно долго – даже глаза заслезились. Зачем Дойл привез его мне? И если я отнесу этот знак в полицию, поверят ли они, что я получила его именно таким образом?

Если бы я осталась в доме еще хоть на секунду, я бы сошла с ума от всех этих вопросов и в конце концов снова начала бы просматривать кассету. Или, что еще хуже, вернулась бы к своей косметичке. А я не должна этого делать. Поэтому я решила: пусть я выгляжу и чувствую себя как зомби, мне нужно сейчас побыть среди людей.

Из выгородки возле окна выходит парочка, и я проскальзываю внутрь, хотя там еще не убрано. Молодая официантка с блондинистой челкой и полным ртом жевательной резинки вытирает стол мокрой тряпкой, а затем кладет передо мной закатанное в пластик меню. Она на мгновение исчезает, а затем возвращается с толстой керамической кружкой, которую с грохотом ставит на стол.

– Кофе, дорогуша?

То, что официантка, будучи моложе меня в два раза, называет меня «дорогуша», вызывает у меня улыбку. Но это не подлинная улыбка. Сейчас мне ничто не кажется подлинным. Я чувствую себя актрисой на съемочной площадке – актрисой, которая лажает в сцене, которую забыла отрепетировать. Когда Эми было чуть за двадцать, она работала ассистентом продюсера в Лос-Анджелесе. Она рассказывала мне, как, находясь на съемочной площадке, полностью утрачивала широту взгляда. Ее мир сводился к актерам, режиссеру, осветителям и операторам, и это становилось для нее всей вселенной.

Точно так же я чувствую себя в этом городе. Только никто не крикнет «Снято!», прекращая этот абсурд.

Кофе крепкий, но я не добавляю в него ни сливки, ни сахар. Сейчас мне не нужно его разбавлять. Мои нервы на пределе, и хотя кофеин может усугубить это состояние, мне все равно. Мне нужно зарядиться энергией. Я чувствую, что кто-то смотрит на меня с другого конца комнаты. Я поднимаю глаза, ожидая снова увидеть Риту. Но все гораздо хуже. Это Трэвис. Он сидит за дальним столиком, потягивает кофе и смотрит на меня. Я киваю ему. Он кивает в ответ. Мне не нравится, как он меня разглядывает. Он комкает бумажную салфетку и бросает на тарелку, затем выходит из-за стола и направляется ко мне. Я выпрямляюсь, отбрасываю волосы за спину.

– Доброе утро, – здоровается он. Он улыбается, но улыбка слишком сдержанная, слишком застывшая.

– Привет.

– Нам нужно закончить разговор.

Я думаю о номерном знаке.

– Да, нужно.

Я ерзаю на стуле. Под взглядом Трэвиса мое дыхание учащается. А когда я вспоминаю то, что видела на той кассете, мне становится еще хуже.

– Но только не здесь, – говорит он. Я киваю.

Он смотрит на меня сверху вниз, как будто ждет чего-то. Наверное, он хочет, чтобы я встала и пошла за ним, но я еще не готова.

– Я позвоню тебе позже, – говорю я.

– Уилла…

– Обещаю.

Он вздыхает и выходит из «Кафе у Нэн». Я смотрю, как он садится в свой пикап и выезжает с парковки. Мне нужно сказать ему, что я собираюсь пойти в полицию. Нужно рассказать ему о записи на той кассете. Но при одной только мысли о том, чтобы выговорить это вслух, у меня перехватывает горло.

Официантка возвращается, чтобы принять мой заказ, но у меня нет аппетита. Я говорю ей, что буду пить только кофе, и тут, словно в тщательно отрепетированном танце, раздается одновременный скрип отодвигаемых стульев по полу, а посетители в городских костюмах и платьях появляются из выгородок, поправляя галстуки и нанося помаду. Все они устремляются к двери – включая Риту, которая на мгновение задерживается у моего столика.

– Информация течет в обе стороны, – бросает она.

За считаные секунды заведение пустеет настолько, что я начинаю гадать, не прослушала ли я сигнал пожарной тревоги. Загадочные слова Риты звучат в моей голове.

– Я что-то пропустила? – спрашиваю я официантку, указывая на опустевший зал.

Она продолжает жевать жвачку.

– Нет. Такое бывает, когда они все узнают, что что-то происходит. Наперегонки мчатся к байу.

Внутренняя магнитная стрелка, приведшая меня в этот город, начинает дрожать. Я прошу счет.

На улице жарко. Жарко, как на поверхности солнца. И влажно до такой степени, что я не могу дышать. Но несмотря на то, что в атмосфере столько воды, дождя по-прежнему нет. Все вокруг выглядит сухим, пыльным и увядшим. Вода в байу будет испаряться и дальше, и чем сильнее она испаряется, тем больше вероятность того, что на поверхность выплывет что-нибудь еще.

Фургоны новостных агентств выезжают с парковки и поворачивают налево на Мэйн-стрит. Не успеваю я осознать это, как уже сажусь в свою машину и вслед за ними направляюсь на восток по Бридж-стрит, а затем проезжаю по мосту – на противоположную сторону байу от того места, где была найдена машина. Они сворачивают на грунтовую дорогу. Эта сторона байу менее окультуренная, здесь больше деревьев и кустарника и меньше травы. Я паркуюсь позади фургонов. Репортеры выскакивают из машин и спешат на вершину дамбы, а операторы бегут за ними. Я явно не в себе. Мне здесь нечего делать. Мне нужно развернуться и уехать, вернуться в Тенистый Утес и снова попытаться связаться с Чарльзом. Но когда я даю задний ход, я вижу на вершине дамбы Риту, которая машет мне рукой, приглашая подойти. Мотор моей машины работает на холостом ходу. Говорить с этой женщиной рискованно. Она знает о кабриолете. Но она сказала, что информация течет в обе стороны. А мне нужна вся информация, которую я могу получить. Я выключаю двигатель и выхожу из машины. Кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Когда я поднимаюсь на дамбу, Рита наклоняется к своему оператору, передает ему микрофон и, ловко сохраняя равновесие на своих высоких каблуках, направляется ко мне. Основная часть толпы сгрудилась на противоположной стороне байу. Только несколько человек сбились в кучу ниже того места, где я сейчас стою, они перешептываются и указывают на меня. Как и в «Кафе у Нэн», на дамбе сейчас гораздо тише, чем в прошлый раз. Никаких громких разговоров. Никакого взволнованного гула. Трагические обстоятельства, окружающие этот байу, сделались для всех реальностью. И реальность накрыла этот город мокрым, тяжелым одеялом.

Подойдя ко мне, Рита протягивает руку.

– Доктор Уоттерс, приветствую вас.

Я смотрю на протянутую руку. Рита смотрит на меня. Хотя хорошие манеры не числились в списке вещей, которым Кристаль Линн учила своих дочерей, я беру мягкую ладонь Риты и пожимаю ее.

– Вам понравился сегодняшний завтрак? – спрашивает она. Я не отвечаю, и она добавляет: – В «Закусочной у Тейлора» я говорила с вами серьезно. Все, что вы скажете, останется между нами. Я просто хочу побеседовать.

– Что вы имели в виду под словами «информация течет в обе стороны»?

Она игнорирует мой вопрос, оглядывается через плечо, а затем снова смотрит на меня.

– Полное безумие, правда?

Я снова киваю, сохраняя невозмутимый вид. Я знаю, что при общении с ней нужно быть осторожной в высказываниях. Она может превратить дерьмо в золото. Настоящий Румпельштильцхен.

На разных участках берега водолазы, одетые с ног до головы в черные гидрокостюмы и вооруженные большими подводными фонарями, на короткое время погружаются в мутную воду, а затем вновь всплывают. Полицейские пытаются сдержать прессу, которая старается пробиться вперед. Они как будто танцуют странный медленный танец, оставаясь в итоге на одном месте.

Я оглядываюсь в поисках Трэвиса. Он разговаривает с шефом Уилсоном, а водитель эвакуатора, которого я видела на днях, курит, прислонившись к своей машине – та стоит неподвижно и безмолвно.

– Полное безумие, – соглашаюсь я.

Инстинкт подсказывает мне – нужно подождать, что ответит на мой вопрос Рита. Поэтому я не спешу заполнить паузу.

Наконец она говорит:

– Послушайте, я не буду вам лгать, доктор Уоттерс. Меня заинтересовало ваше выступление в программе «Форт-Уэрт лайв», но это не все, что мне интересно. Мне любопытно, почему вы оказались в этом маленьком городке в то самое время, когда из байу один за другим извлекают трупы. Мне любопытен и тот старый кабриолет, который достали оттуда же. – Она пристально смотрит на меня. – Я многое знаю об этой машине. То, что, по моему мнению, следует знать и вам.

Мне кажется, что мои ноги превращаются в бетонные столбы. Я не могу пошевелиться. Я застываю, глядя на нее и надеясь, что она не заметила, как я с трудом сглатываю слюну. О чем я, черт побери, думала, когда подошла к ней?

– Дайте мне шанс, доктор Уоттерс, – продолжает она. – Я прошу лишь об одной беседе.

Прежде чем я успеваю ответить, а Рита – договорить, громкий гудок раздается в жарком влажном воздухе. Мы поворачиваем голову в сторону небольшой лодки с водолазами. Радио шерифа хрипит что-то. Трэвис кричит:

– Они нашли!

Рита сует мне в руку визитку и на одном дыхании выпаливает:

– Я действительно думаю, что вам было бы хорошо рассказать свою версию истории.

Она поворачивается на каблуках и уходит вниз по дамбе, не дожидаясь моего ответа. Я просматриваю визитку и кладу ее в сумочку. Единственная история, которую хочет рассказать Рита, – та, которая позволит ей подняться в рейтинге как можно выше.

Я наблюдаю, как водитель эвакуатора тушит сигарету и запускает дизельный двигатель. Когда грузовик подъезжает к урезу воды, оператор Риты включает подсветку на своей камере. Я вижу, как движутся губы Риты, пока за ее спиной разворачивается действие. Плоскодонная лодка водолазов подплывает ближе к берегу. Два водолаза выныривают из воды, берут концы цепей, тянущихся от лебедки эвакуатора, и снова погружаются. Так же, как было в тот раз, когда нашли машины. Но на сей раз, когда цепи со скрежетом наматываются на барабан, из мутной воды показывается нечто иное. Большая черная стальная бочка.

Бочка номер пять.

* * *

Я паркуюсь перед Тенистым Утесом и оставляю двигатель включенным. Я вспоминаю слова Риты о старом кабриолете, и мои мысли закономерно вновь обращаются к маме. Все вертится вокруг нее. Так было всегда. Если для нее солнцем были «мыльные оперы», то она сама была огненным шаром, по орбите которого вращались мы с сестрой. Мои тетушки делали все возможное, чтобы как-то изменить ситуацию в нашу пользу, но нескольких летних месяцев было недостаточно, чтобы противостоять притяжению мамы. Несмотря на то что я стала успешной и самостоятельной, нити, связывающие меня с мамой, по-прежнему крепки и их сложнее разорвать, чем я считала. Теперь они уже не сокрыты в глубинах прошлого. Из-за того, что я приехала сюда, они выступили на поверхность, точно корни старых дубов, окружающих меня, – скрученные, узловатые… и о них легко споткнуться.

Я выключаю мотор и проверяю свой мобильный. Я пропустила звонок от Чарльза ЛаСалля. Черт! Я набираю его номер, но сразу попадаю на автоответчик. Затем мой телефон начинает жужжать. Это звонит Эми. Я подумываю не отвечать, но затем решаю, что попытка избежать разговора принесет мне одни неприятности. Мне нужно знать, что происходит дома.

– Привет, – говорю я, выходя из машины.

– Что случилось?

– Ничего себе! Я сказала одно-единственное слово.

– И этого было достаточно. Что случилось? Ты едешь домой?

Я игнорирую ее последний вопрос и направляюсь к крыльцу.

– Я просто думаю обо всех этих сплетнях насчет Кристофера. До тебя что-нибудь долетало?

– Слухи о том, что он завел с тобой роман, будучи в браке, утихли. Его документы о разводе находятся в открытом доступе. Ты была права. Он развелся за год до того, как ты начала работать у него.

Я выдыхаю.

– По крайней мере, одна хорошая новость. – Я поднимаюсь по ступенькам крыльца. – Но нападки на мой профессионализм все еще не дают мне покоя.

– Не все сразу, – говорит она.

– Наверное, мне нужно будет позвонить Кристоферу.

Мы с ним не общались уже несколько лет. Это чудо, что мы расстались так дружелюбно, учитывая, что он признался не только в том, что разлюбил меня, но и в том, что влюбился в другую… очень похожую на меня, но гораздо более молодую и полностью очарованную его персоной. Мое восхищение Кристофером угасло, когда я наконец поняла, что не хочу, чтобы он заботился обо мне. Я хотела заботиться о себе сама. Я решила, что его роман с другой женщиной соответствовал поговорке «не было бы счастья, да несчастье помогло», и была почти рада, что все наконец-то раскрылось. Детей у нас не было. Я сохранила свою девичью фамилию, свой банковский счет. Все обошлось мило и аккуратно – и мне это было по душе.

Поднявшись на ступени веранды, я останавливаюсь. К двери прислонен небольшой металлический предмет.

Это уже не настолько мило и аккуратно.

Я наклоняюсь и поднимаю его. Определенно, это одна из поделок Эдди. Она похожа на маленькую металлическую куклу вуду. Но у этой фигурки вместо более-менее нормальных рук и ног, как у предыдущих, из округлого тела торчат крошечные ножевые лезвия, а сверху приварена деформированная голова. Куколка примитивная и, конечно, жуткая, но все же довольно хорошо сделана. Я оглядываюсь по сторонам: на подъездную дорожку и деревья, окружающие дом. Никого не видно.

– Эми, – произношу я, глядя на новую куклу, которую оставил мне Эдди, – скажи мне, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо. – Пауза. – Возвращайся домой, Уилла.

– Это еще не все, – говорю я, унося фигурку в кухню.

– О боже, что еще?

– Здесь Рита Мид. И она хочет побеседовать со мной. – Я добавляю куклу к коллекции на кухонной стойке, рядом с моим термосом и номерным знаком. Довольно странное собрание.

– Репортерша национальных новостей Рита Мид?

– Единственная и неповторимая.

– Черт. Ты действительно получила нездоровую популярность. Держись от нее подальше. И соблюдай политику «без комментариев».

– Знаю.

– Без комментариев, Уилла, – повторяет Эми.

– Я поняла. – Но, глядя на странное собрание металлических предметов, я задумываюсь. Хотя Рита и ее знания о маминой машине пугают меня, есть в ней что-то, что меня интригует. Хорошо это или плохо, но она честна. – Эми, мне нужно идти. Позвоню тебе позже.

Я вешаю трубку, не давая ей возможности возразить, и опускаюсь на кухонный стул. Машина, кассета, бочки, ложь моей матери – все это отодвигает на задний план другие проблемы, на которых мне нужно сосредоточиться. Те, которые касаются моего будущего, а не прошлого. Но сейчас мое прошлое – это моя нынешняя жизнь, мое нынешнее окружение, нравится мне это или нет.