Я останавливаю машину на подъездной дорожке Тенистого Утеса, взбегаю на крыльцо, отпираю входную дверь и поднимаюсь по внутренней лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Коробки так и стояли там, где я их оставила, – в спальне. Я хватаю ту, где нашла ковбойскую шляпу, которая, как я полагала, принадлежала маме. Перед моим мысленным взором встает ее образ в ту давнюю ночь. Вот она лежит в постели, глаз у нее заплыл огромным синяком. Во рту у нее сигарета. На голове – черная ковбойская шляпа.

Я рывком открываю коробку и роюсь в затхлой одежде. Шляпа все еще там. Дрожащей рукой я достаю ее и рассматриваю сгнившую ленту на тулье. За ленту засунута сушеная погремушка с хвоста гремучей змеи. Я переворачиваю шляпу и внимательно рассматриваю изнутри. Ни имени, ни названия фабрики-производителя. Только гниль и плесень. Я бросаю ее обратно в коробку.

Во рту у меня сухо. Я бреду в ванную, откручиваю кран и пью прямо из ладони. Затем плещу водой в лицо, снимаю с крючка полотенце и промокаю щеки. Глядя на свое отражение, я вспоминаю, как вернулась в дом, избавившись от машины, и обнаружила Мейбри в ванне. Горячая вода исходила паром. Глаза у Мейбри были красные и опухшие, словно она плакала.

Я закутала ее в теплое полотенце.

– Мейбри, расскажи, что случилось.

– Я не хотела этого…

– Чего не хотела?

Она приоткрыла ротик, собираясь ответить, но произнесла одно-единственное слово:

– Окра…

Много лет назад я условилась с Мейбри о кодовом слове – Кристаль Линн о нем не знала. Всякий раз, когда Мейбри отчего-то становилось страшно, она могла сказать это слово, и тогда я уводила ее прочь из дома. Это был наш секрет. Не то чтобы нам вообще нужно было кодовое слово. Мейбри могла бы просто сказать, что боится… но я подумала, что такой пароль – хитрый способ скрыть от мамы наш страх перед мамой. Это было то самое слово, которое почудилось мне во время прямого эфира «Форт-Уэрт лайв».

Я зажмуриваюсь. Открыв глаза, я замечаю, что на том же крючке, откуда я сняла полотенце, висит моя дорожная косметичка. Я достаю из нее серебристую вещицу, которую, похоже, обязательно должна была взять с собой. Она холодит мне пальцы. «Оставь это там, где оно лежит», – говорю я себе. Кладу вещицу обратно в косметичку и накрываю ее полотенцем.

Еще не успев спуститься вниз, я набираю мамин номер.

– Мама, твой босс в Брокен-Байу носил черную ковбойскую шляпу? – спрашиваю я, услышав в трубке ее тяжелое дыхание.

– С чего это ты вдруг вспомнила о какой-то шляпе?

Она кашляет, затем раздается стук, и связь обрывается.

– Мама? – Я смотрю на телефон, снова набираю ее номер, но на этот раз сразу включается автоответчик. Мама умеет мастерски симулировать неуклюжесть, когда ей это нужно.

Я выхожу через кухонную дверь на задний двор, яркое солнце светит мне прямо в лицо. Я снова набираю мамин номер.

– Уилламина, что происходит? – спрашивает она вместо приветствия.

– Нам нужно поговорить.

– Ты ничего похуже придумать не могла? Я еще даже не обедала.

Я смотрю на сухую землю на заднем дворе и вспоминаю теплицу, которая стояла там раньше. Растения вызревали там под песни Долли Партон, внутри пахло землей и удобрениями.

– Мы не закончили разговор о той машине.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Что мы натворили тогда? – Мой голос звучит ровно, но руки начинают дрожать.

Проходит несколько секунд.

Я останавливаюсь рядом с деревом – наверное, это самый старый дуб на участке. Ствол у него толщиной с бункер для хранения зерна, с ветвей свисает сухой испанский мох.

В трубке раздается пронзительный мамин голос:

– Мы сделали то, что должны были сделать!

Я прижимаю руку к коре дуба, надеясь обрести хоть немного уверенности. Разговаривая с Кристаль Линн, я начинаю ощущать себя воздушным шариком, наполненным гелием.

– Не кричи, пожалуйста. Просто поговори со мной, мама.

– Не говори со мной так, я не твоя пациентка! – бросает она. – Я-то тебя хорошо знаю. Я знаю, что ты за человек. И знаю, что, если расскажу тебе всю историю, ты просто скажешь, что я вру. Ты всегда утверждаешь, что я вру. Вру о том, вру об этом. Вруша-вруша, соленые уши.

Я держусь на ногах только благодаря старому дереву. Если раньше у меня и были сомнения, что мама перестала принимать лекарства, то теперь эти сомнения исчезли. Придется позвонить ее врачу. Но сначала мне нужно ее успокоить. Возможно, я больше никогда не найду в себе готовности выслушать ее рассказ о той ночи.

– Обещаю, я не буду говорить, что ты врешь, – тихо произношу я. – Я действительно хочу услышать, что ты расскажешь об этом.

Долгая пауза. Я слышу только ее дыхание – тяжелое, неровное, словно она только что вернулась с пробежки.

– Не знаю даже, с чего начать.

– Ничего страшного, мама. Просто начни с самого начала.

Она откашливается.

– Мейбри была расстроена в тот вечер, когда ты ушла с тем парнем.

Я сильнее прижимаюсь к старому дубу. Помню, мама тоже была расстроена – хотя она скорее ревновала. Если вспомнить, как она схватила Мейбри за руку. С каким вызовом посмотрела на меня, сидя за рулем машины. «Ждать не буду!»

– Куда ты ездила в тот вечер? – спрашиваю я, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти.

– В бар.

– С Мейбри? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, но в нем тоже возникает напряжение.

– Ага. Она спала в выгородке, пока мы с боссом пили.

Мой желудок сжимается в комок. Тот рисунок в альбоме Мейбри. Мама и мужчина.

– Какого черта?

– Слушай, в этом не было ничего плохого. Владелец бара был мне знаком.

Я на миг смыкаю веки. Ничего плохого для нее – но не для Мейбри. Я открываю глаза.

– А что потом?

– Потом босс попросил подвезти его обратно в офис. Вот я и подвезла.

– Во сколько это было?

– Не знаю. Столько лет прошло. Зачем тебе понадобилось ворошить прошлое?

Я игнорирую ее вопрос.

– Значит, ты подвезла своего босса?

– Да.

– Ночью, в пустой офис.

– Уилла, я… да… я его подвезла.

– И взяла с собой Мейбри.

– Да, Мейбри была со мной.

– Почему у тебя в ту ночь был синяк на лице? – спрашиваю я, надеясь сбить ее с толку и получить честный ответ.

– А разве он был?

– Был.

– Я не помню.

А вот и вранье. Я слышу запинку в ее голосе, паузу – она пытается придумать, что сказать дальше.

– Ладно, давай вернемся к той поездке. – Я с силой прижимаю ладони к глазам. – Что случилось после того, как ты отвезла его к офису? Он ушел? Или зашел внутрь?

– Э-э-э… нет… да. Вроде того.

– Мама, не испытывай мое терпение. Ты должна рассказать…

– Он упал, ясно?

– В каком смысле «упал»?

Мама громко, с влажными хрипами кашляет в трубку. Способность говорить она обретает только через несколько минут.

– Ну-у… – тянет она, – я пошла следом за ним к входной двери, он открыл ее и выключил сигнализацию, а потом прошел в дальнее помещение. Какое-то время он там возился, и тут я услышала громкий стук. Я побежала туда и увидела, что он лежит на полу. Судя по всему, ударился головой и наглухо вырубился. А сейф был распахнут настежь.

Я делаю долгий, медленный вдох и выдыхаю в трубку:

– Значит, ты его ограбила. – Это не вопрос.

– Уилламина, этот человек задолжал мне жалованье. Я увидела в этом шанс получить деньги, которые мне причитались, и я им воспользовалась.

Теперь мне уже нечего сказать.

– Уилламина?

– Почему ты оставила машину там, перед офисом?

– Мейбри не захотела снова садиться в нее. Ты же знаешь, какая она была. Поэтому мы пошли домой пешком, а по дороге домой мне пришла в голову идея избавиться от машины и получить страховую выплату. Я действительно думала, что мы сможем легко все это провернуть.

Легкие деньги. Личная Атлантида Кристаль Линн. То, о чем она вечно говорила. Вечно искала, но так и не нашла.

– И ты отправила меня к тому офису?

– Совершенно верно. Чтобы ты забрала машину.

«С человеком, находящимся без сознания, в…» Я обрываю эту мысль.

– Офис был пуст, там не было никакого мужчины, мама.

– Вот как? Он наверняка пришел в себя и удрал.

Мне хочется кричать от злости. Мне хочется колотить телефоном по дубу, пока он не разлетится вдребезги. И большая часть этой злости – на саму себя. Как я могла согласиться на то, что велела мне сделать пьяная, почти невменяемая мать? Почему я не вызвала полицию, едва увидев ее разбитое лицо? Почему я все эти годы убеждала себя, будто то, что я сделала в ту ночь, не имеет никакого значения? Все это выглядело полностью бессмысленным действием. Но Кристаль Линн в то лето вообще была не в себе. Ее мания достигла невиданной ранее отметки. Любой ее выбор казался ей предельно логичным. А я с ранних лет научилась не задавать ей вопросов. Соглашайся, слушайся, склони голову. И я последовала этой привычной линии поведения.

Мама молчит.

Ноги у меня подкашиваются, я смотрю на свои оранжевые резиновые сапоги и отчаянно мечтаю о волшебных серебряных башмачках – но не для того, чтобы вернуться домой, а для того, чтобы возвратиться в прошлое. Но я понимаю, насколько по-детски желать подобного. Теперь я могу сделать выбор, который искупит то, что я совершила тогда.

– И это правда. Я не лгу. Говорю тебе, я не лгу. Я не лгу.

Она лжет.

– Что на той записи с камер видеонаблюдения, мама?

– Какая запись с камер видеонаблюдения?

– Ты не единственная, кто в ту ночь украл кое-что из офиса.

– Послушай, я ничего не знаю ни о каких записях с камер видеонаблюдения. Я знаю только, что сделала то, что должна была сделать.

Ее голос вдруг начинает звучать так, словно она стала на пару десятков лет моложе. В нем слышится отголосок того бесстрашного огня, который когда-то пылал у нее в душе. В иных обстоятельствах эта возрожденная энергия вселила бы в меня надежду. Вместо этого она заставляет мою кровь закипать в жилах.

– Что это значит?

– Это значит… не твое дело.

– В высшей степени мое – ведь это ты меня в него впутала. Что насчет твоего тогдашнего босса?

– А что насчет него?

– Где он?

– Понятия не имею, где этот мерзавец.

– Как его имя?

– Не помню.

И это ложь номер три.

До меня доносится шум с заднего двора. Под шинами грузового автомобиля хрустят ракушки на подъездной дорожке. Я хочу спросить у мамы, почему полицейский интересовался содержимым багажника кабриолета, – но не спрашиваю. Не хочу выслушивать еще одно вранье.

– Мама, мне нужно идти. Но мы еще вернемся к этому разговору.

Я вешаю трубку и бегу обратно в дом, через кухню, по коридору к парадной двери. Едва открыв ее, я вижу отъезжающий курьерский грузовик, а у моих ног на крыльце лежит большая коробка, завернутая в коричневую бумагу.