Два года назад, когда я ходил в третий класс, дон Селестино засек меня в туалете с книжкой «Приключения Пиноккио». Бывало, я как начну на перемене что-нибудь читать, так не могу остановиться. Поэтому я придумывал какую-нибудь отмазку, например, что живот болит, лишь бы подольше в туалете посидеть. Тогда вороны-пираньи ещё не вылупились, но я уже знал, что существуют такие черви, свиные цепни, длиной в целый километр, и я говорил, что один такой живёт у меня внутри. Дону Селестино я тоже хотел про червей наврать, но не решился… Ведь бедный Пиноккио в такую передрягу попал из-за вранья, в такую… Но зато он повеселился как следует! Так что я всё-таки придумал какую-то глупость, и дону Селестино так понравилось, что он расхохотался, будто у меня у самого вырос деревянный нос с зелёными листочками. Я сказал ему, что прячусь от разбойников, потому что они хотят отнять у меня золотую монету, которую мне дали родители, чтобы я купил себе в школьном киоске все, что захочу. С тех пор мы с доном Селестино отлично ладим и он меня спасает от всяких передряг.

Я воспользовался школьным хаосом после «Бесконечной перемены» и спросил у дона Селестино, не может ли он подержать котёнка Аны у себя в подсобке. Я как раз встретил его на выходе из учительской.

– Матерь божья, Святая Мария! Какое счастье, что война эта наконец закончилась! Ты бы видел, до чего докатились ваши учителя! – сказал он.

Дон Селестино согласился помочь мне провести Операцию «Кот» (так я зашифровал операцию, которая на самом деле называлась «Ана, хочешь гулять со мной, даже если мы знакомы всего полчаса?»), и мы пошли к сейбе, где по-прежнему пряталась Ана. Дон Селестино сказал, что этот кот уже несколько дней то появляется во дворе не пойми откуда, то опять пропадает.

– Поэтому мы назвали его Чеширом, как Чеширского кота в «Алисе», ведь он то появляется, то исчезает, – объяснила Ана.

– Чеши что? – не понял дон Селестино, забирая кота.

– Чешир – это такой кот…

– Ладно, хорошо, что его хотят забрать, – не дослушал дон Селестино и засунул Чешира себе в рукав. Прямо как фокусник!

Мы с Аной переглянулись.

– Вы не волнуйтесь, это же котёнок, ему там тепло будет, – успокоил нас дон Селестино, но тут вдруг его передёрнуло, и он засмеялся так громко, что, небось, даже директор услышал. Мы так поняли, Чеши по туннелю из рукава быстро добрался ему до подмышки.

Мы с Аной снова переглянулись и едва сдержали смех. Дон Селестино сунул руку за пазуху, оттуда раздался мяв, потом «ах ты, мелочь кусачая!», и наконец он устроил кота пониже, на животе, под защитой пуговиц рабочего халата.

– Так ему поудобнее будет. Главное до подсобки донести.

Наверно при этих словах на лицах у нас с Аной нарисовался испуг, потому что дон Селестино поспешил добавить:

– Уж поверьте, я там и кое-что побольше прятал, – важно похлопав себя по животу, где сидел Чешир, дон Селестино отправился восвояси.

Тут мы так и прыснули со смеху… Я влюбился в Ану ещё сильнее.

У Аны крупные зубы, и смеётся она совсем как взрослая. Ана прочно засела в моей голове и, словно волшебная шляпа, заставляет меня думать про лягушек, котов и драконов… И о том, как её поцеловать! Поезд мчится на полной скорости. Я чувствую, что я уже юноша, подросток, почти старшеклассник.

Здорово, что дон Селестино согласился спрятать котёнка у себя. А что же ещё он прятал? Карту сокровищ, потайные ключи, контрольные работы, волшебный фотоаппарат, пять заколдованных жаб, гигантский папоротник, мой велосипед, цветы размером с тыкву, чупакабру, кактус, хоббита, Безумного Шляпника (кстати, это мой друг), последнего дракона на земле (!), пение русалок, плач Льороны[3], заклинание фей, гол Месси (!), доисторическую стрекозу.

Мы смеялись и смеялись, и мне пришло в голову сделать Ане подарок, но я же видел, как ужасно всё получилось у Огурчика, который подарил девчонке цветы, шоколадки и даже украденного плюшевого мишку. Так что надо как следует подумать, что дарить. Нужен план. Не книжку же «Бесконечная история», надо придумать что-то особенное.

На выходе мы заглянули в подсобку проведать Чеши. Дон Селестино отдал нам кота и сказал, что торопится – надо прибраться в учительской, потому что там устроили настоящий бардак.

– А что случилось? – спросила Ана.

– Чего только там не случилось! Матерь божья, Святая Мария! Да там настоящая война была! – ответил дон Селестино. Тут-то он нам и расписал во всех подробностях Первую мировую войну в учительской, всякие «насмешки, жалобы и ссоры» которые он «случайно» услышал.

Ана посадила Чеши себе в рюкзак, который теперь не закрывался. Я заметил, что у неё там старый фотоаппарат и много фотографий, но что на них – не увидел.

– Бедняга Чешир! Тут тебе будет сквозняка побольше, чем под мышкой или в животе у дона Селестино, – усмехнулась Ана.

А я задумался о старенькой учительнице, которая всех называла именами своих прежних учеников, про то, как учителя травили гениальную девочку, про учительницу, которую прислали на замену и про её приключения за границей…

– Ты о чем задумался? – спросила Ана.

– Я бы хотел побольше послушать про все эти истории, которые нам рассказал дон Селестино, записать их, – признался я.

– Тебе нравится писать?

– Нравится, – сказал я и подумал, как много раз я написал её имя и как боялся, что она это заметит. Вороны-пираньи принялись терзать мои кишки. Цап, цап. Надо бы мне поскорее стереть всю эту армию Ан, которая разрослась у меня повсюду. Рукав от свитера я натянул посильнее и зажал пальцами, чтобы она точно не увидела, что у меня на руке написано «Ана».

– А мне нравится фотографировать, – сказала Ана. – Я снимаю растения, листья, ветки, – тут она помедлила и как будто занервничала. – Растительность, – и тут же сразу спросила меня про другое, словно испугалась, а вдруг я подумаю, что фотографировать растения и ветки – странно. Но мне на самом деле это вовсе не показалось странным, наоборот, мне понравилось. – А про что ты пишешь?

«Пока я, как дурак, пишу повсюду твоё имя», – подумал я, но вслух сказал:

– Всякое про драконов, про фей… Про фонари и леса.

– Я хочу почитать, – сказала она, и мне понравилось, как она это сказала, громко и ясно. Ровно так, как совсем недавно она произнесла моё имя. Хотел бы я, чтобы она повторила много-много раз: «Ана и Хулиан, Хулиан и Ана. АНА И ХУЛИАН ПОЦЕЛОВАЛИСЬ И ЖИЛИ СЧАСТЛИВО С КОТОМ И БЕЗ ВОРОН-ПИРАНИЙ».

Погоди, заколдованная лягушка! Настал твой час, давай, скажи что-нибудь, чтобы появился предлог снова с ней встретиться.

– Я могу в понедельник принести несколько своих сказок, на перемене почитаем.

И она громко и ясно ответила:

– Идёт, – с этими словами Ана надела рюкзак. – До понедельника, Хулиан. Хороших тебе выходных, спасибо, что помог с Чеширом… Мы с тобой теперь, получается, сообщники!

– Да… сообщники… не за что. А вообще-то да, мы сообщники.

Она направилась к выходу.

Я остался стоять, поглаживая живот, чтобы успокоить ворон-пираний, и стал думать о том, как она сказала «сообщники», а потом представил, как она садится в синюю машину и целует маму, которая каждый день забирает её из школы. Я представил, как это я за ней заезжаю на машине, но всё-таки пора стать реалистом, так что я мысленно заменил машину на велосипед. Надо прикрутить сиденье сзади, чтобы она могла со мной ездить и держаться за мои плечи, поцеловать меня и снова поздороваться: «Привет, Хулиан». Потому что, когда Ана сказала, что мы «сообщники», я подумал, что мы теперь «вместе».

Которебёнок

У Аны есть ребёнок, который по ночам превращается в кота.

Это происходит ровно в восемь вечера. Это не тайна: все её друзья об этом знают, и мама тоже. Ребёнок-ребёнок и кот-кот очень похожи: у них обоих заострённые ушки и горящие глаза, зелёные, как свежевымытый лайм.

Но ребёнок целый день ест, а когда в рот положить нечего, плачет. Кот же не ест никогда и не издаёт ни единого звука. Ночью кот передвигается тихо, словно призрак. А днём ребёнок завывает, как сирена скорой помощи.

Ана говорит, что любит их обоих одинаково, но мы все знаем, что кота она любит больше, потому что он не мешает ей спать и не просит есть.

Никто точно не знает, когда именно кот возвращается после ночных похождений по окрестностям и прячется в колыбельке, меняет тёмно-серую шёрстку на нежную розовую кожу этого невыносимого ребёнка, но нам всем бы очень хотелось, чтобы он и днём оставался в обличье кота.

Я предлагал Ане отвести его ночью в приют для животных и там оставить, я даже пообещал ей подарить взамен кролика или волнистого попугайчика. Она подумала и отказалась.

Если ей напомнить, как она однажды дала коту яблочное пюре, а ребёнку банку консервированного тунца, она хохочет и гладит по спинке которебёнка, свернувшегося у неё на коленях.

– Ох, какая странная сказка, Хулиан. Но хорошая, мне понравилась! – сказала новая учительница, Тео.

– Да, мне хотелось написать про какого-нибудь другого персонажа, не только про нас с ней… чтобы хоть немного зашифроваться. Если третья сказка – это как третье свидание, то мне надо успокоиться.

– Но если сказка – это как свидание, то свидание получится вслепую, ведь ты не знаешь, понравится ли она ей… А тебе самому нравится?

– Да. Мне она кажется забавной, особенно та часть, где ребёнок завывает как сирена, и образ в конце, по-моему, получился необычный…

– Вот и славно! Тогда можно надеяться, что и ей понравится. Вот только ты не думаешь, что назвать ребёнка «невыносимым» – это слишком?

– Вообще-то… нет. Честно, нет. Вы бы слышали моих двоюродных братиков, они ревут и не замолкают ни на секунду.

– Ладно, тогда оставляй как есть. И пиши дальше, про что хочешь.

– Про Ану.