Ана увидела, что все мои пальцы исписаны её именем! Я онемел. Стоял, как окаменелый птеродактиль. Мой папа, когда прочитает что-то шокирующее, тоже отрывает взгляд от книги и просто смотрит в пустоту. Папа! Очнись! Хулиан! Очнись! Но у меня не получилось.

Я даже перестал гладить кота. Сжал рукой его голову и уставился в пустоту. Я боялся повернуть руку, потому что тогда будет видно, что её имя написано у меня и на большом пальце, и на указательном, и на безымянном, и на мизинце, и на том другом пальце, который я не знаю, как называется… Но я же мелкими буковками! Я-то думал, их никто не разберёт. Может, там написано «Лама»… Да ну, ещё не хватало!

Я попытался представить, что это вовсе не мои пальцы, что вместо руки у меня крюк и я улетаю с пропащими мальчишками на остров Небывалый и остаюсь там навеки. Но да! Конечно! Это же свежие надписи, я их вчера сделал, пока наша teacher Алехандра что-то объясняла со словами very, very и ругала Софи и Нико, потому что они болтали на языке жестов, который сами придумали.

«Как будет Ана на этом языке жестов?» – подумал я и написал А-Н-А на каждом пальце.

ПОЧЕМУ ЖЕ Я ЭТО НЕ СМЫЛ? Надо было вымыть руки! Не спеши. Дыши. Скажи что-нибудь!

Мне казалось, прошла целая вечность, я заледенел, всё искал в небе летающие деревья, но на самом деле прошло всего несколько секунд, и я сказал:

– Надо же… как совпало.

Скажи ещё что-нибудь, скажи! Но я молчал.

Ана сказала:

– Ладно, Хулиан, раз ты любишь повести, сказки и микросказки, поможешь мне?

«Что? – подумал я. – Что? ЧТО ЕЙ НУЖНО? Я уже хочу уйти! А что, если у меня и на другой руке её имя написано?»

Я не смел шевельнуться и всё думал о бумажных самолётиках, которые тоже назвал «Анами» и которые так и норовили выскочить у меня из-под свитера и полететь, подгоняемые её именем, которое сопровождало меня повсюду. Я боялся, что она разглядит своё имя на моих кроссовках, исписанные страницы в моих тетрадях… Надо срочно уходить!

А вдруг она узнает, что я мечтаю её поцеловать? Что я не просто знаю её имя, что у меня одержимость, а друзья говорят, что я совсем спятил, если думаю, что она обратит на меня внимание? А ВДРУГ АНА УМЕЕТ ЧИТАТЬ МЫСЛИ?

– Хулиан, очнись! Помоги мне с Чеширом.

– Да, – на автомате ответил я. – Подожди. Я знаю, как с ним поступить. – И я протянул ей кота.

Я понятия не имел, что с ним делать, я просто сказал первое, что пришло в голову, чтобы побыстрее сбежать. Мне срочно надо было в туалет, отдышаться, вытереть пот и проверить, не написано ли у меня мелкими буквами слово «Ана» на лбу между бровями.

В туалете я обнаружил трёх Эмилиано. Эми О. плакал.

– Что стряслось, Огурчик?

– Он опять признался в любви Ятцири, – объяснил Аче.

– И она опять сказала, что не любит его, – добавил Сета.

– Да брось ты, Огурчик, – сказал я. – Ты что? Совсем помешался на своей Ятци. Забудь её.

Огурчик повернулся и многозначительно посмотрел на меня, мол, у меня-то никакого авторитета в этих делах нет. Но я – другое дело, я ведь Ане в любви не признавался (и вообще мы до сегодняшнего дня не разговаривали), плюс я даже свой пароль поменял, он раньше всегда у меня был АнаЛюблюТбяВСГД, а теперь я сделал так, что не догадаешься: I.LOaVN4aEver. Поэтому я сказал:

– Огурчик, зато теперь ты точно знаешь, что Ятци на тебя плевать. Ты ей цветы из сада дарил, и шоколадки, и даже плюшевого мишку у сестры украл ради неё, и она всё равно каждый раз тебя как увидит, так её блевать тянет.

– И потом, ты же видел, как всё вышло с ней и у меня, и у Сеты, – подхватил Аче. – С нами она согласилась гулять, но потом на следующий же день нас обоих бросила.

– Ятци, «девочка-нет», – подытожил я.

– Нет! – перебил Сета. – Со мной она целых четыре дня гуляла, мы даже по-настоящему поцеловались. Это была любовь.

– Неправда, – сказали хором мы втроём.

– Правда! – не сдавался Сета. Я знаю, как обращаться с девчонками. Это вы ещё не видели, что случилось в коридоре за магазином.

– Не видели, но Ятци всем девочкам рассказала, что ты воняешь, – сказал Аче. – Что-то я сомневаюсь, что она с тобой целовалась.

– А ты вообще молчи, с тобой она ровно один день гуляла, потому что у тебя, говорит, руки липкие, – не унимался Сета. – А я знаю, почему липкие! Я тебя насквозь вижу.

Тут мы все засмеялись, кроме Аче, который прикрикнул на Сету:

– Заткнись, Эмилиано С.!

– Сам заткнись, Эмилиано А.!

– Оба Эмилиано заткнитесь, и С., и А.! – вмешался я. – Что вы, как орки безмозглые, из-за девчонки ссоритесь!

– Ничего смешного, – сказал Аче. – У вас, небось, у самих руки липкие.

– Вот ещё! – ответил Огурчик, вытирая слезы. – У меня нет. Мне тот священник, который с лекцией про грехи приходил, сказал, что это грех.

– Чего? Какой грех? – засмеялся я. – Ты что, ему поверил? – Огурчик потупил взгляд. – Огурчик?

– Ну… поверил.

– Огурчик! Нам же потом ещё одну лекцию прочитали, помнишь, когда никто ничего не понял, но там точно объяснили, что липкая рука – это полезно. Полезно, как есть брокколи на обед, – напомнил ему я. – Мы тогда много чего спросили, ни на один наш вопрос не ответили, конечно, но про руки-то все поняли. А ты так и не понял?

– Нет, – заспорил Огурчик. – Помнишь ту монашку, которая торгует на углу ромпопе[2]? Она велела девчонкам не трогать нас за руки, потому что это негигиенично.

– Чего?

– Да, нам Панчита рассказала, – подхватил Аче. – Как-то эта монашка расставляла на прилавке свои бутылки, увидела Панчиту, Софи и Нико, подозвала их и велела никогда не трогать нас за руку.

– Всё она врёт, монашка эта! – возмутился я. – И монах тот такой же, сам про грехи выдумал.

– Но девчонки-то ей поверили, – возразил Огурчик.

– Я бы не стал верить человеку, который одевается всё время одинаково и от которого воняет ромпопе.

– А вы его пробовали? – спросил Сета.

– Кого, ромпопе? – уточнил я.

– Только немножко, я знаю, где бабушка хранит бутылку, – признался Огурчик.

– Я пару глотков пробовал, но меня тошнить начало, – сказал Аче.

– Вроде его для этого и пьют, – решил я. – Но мне не хочется даже пробовать, у меня своих проблем хватает.

– Не важно, – вернулся к теме Аче. – Огурчик, я документалку видел про обезьян, у них лапы тоже липкие, а они, как ни крути, наши двоюродные братья, это все знают. Раз им можно, то и нам тоже. Вот моя философия.

– Мне даже брат сказал, что это нормально, только предупредил, чтоб я руку себе не сломал и не переусердствовал, – поддержал Сета.

– Переусердствовать – это за Ятци бегать аж с начала года, – напомнил я. – Уже бы давно все трое ей в любви признались, а не ей, так Софи или Панчите. Они, может, и согласились бы с вами гулять, – тут Огурчик посмотрел на меня с надеждой, – а потом всё равно бы бросили. Огурчик, мне тебя, конечно, жалко, но мне даже брат говорит, что романы в началке пролетают быстро, как единороги, – на этих словах я завис, потому что задумался о единорогах.

– Да, длятся ровно столько же, сколько воняет, если пёрнуть, – сказал Сета, мне это не понравилось, – пролетают быстро, а уж вонь или волшебство, это не важно. Мы-то хотя бы уже гуляли с девчонками, а ты всё про своих единорогов думаешь.

– Ты с этой Аной из 6-го «А» в голове так до старших классов и проживёшь, другим девчонкам свою липкую руку не протянешь, – засмеялся Аче.

Но меня их насмешки не трогали. Я тоже уже с девчонками гулял… в детском саду. Помню, там были близняшки. Одна меня колотила, а другая целовала. Я тогда ничего не понимал. Хорошо, что они ходят в другую школу.

И кто бы мне по-настоящему сказал, что Ана НЕТ. Может, Ана… ДА. АНА! Ой, кот!

– Эмизавры, мне пора! Всем пока!

АНА! Ана, Ана, Ана.