Как любая война, Первая мировая война в учительской не обошлась без жертв: за орфографические ошибки уволили нашего учителя Маргарито.

На прощание он сказал, что уезжает в Австралию с другом, с которым познакомился в интернете. И даже передал нам письмо для родителей, в котором говорилось: «Уважаемые родители! Я принял слошнейшие решение покинуть это многауважаемое заведение…»

– Какой ужас, Хулиан! Почему ты раньше не сказал, что твой учитель пишет с такими ошибками? – спросила мама.

– Все мы не идеальны, мам.

– Но ведь это учитель испанского! Да ему и визу-то в Австралию не дадут, будет очень слошно, так сказать, её получить.

На замену Маргарито нам прислали учительницу Палому. Мы её вежливо попросили рассказать нам ту отвратительную историю про парижский лифт. Сначала она не хотела, сказала, что ей стыдно, надо, мол, приступать к чтению «Платеро и я»[5]. Но мы ещё раз попросили как следует, она сдалась и рассказала, как съела в одном парижском кафе вонючий сыр, запила его вином и минералкой (её принесли бесплатно), и всё вместе это образовало такую взрывоопасную смесь, вот только случился взрыв не в кафе, где, разумеется, был туалет. Нет, взрыв нарастал постепенно и произошёл, когда она зашла в старинный лифт. Она поспешила скрестить ноги, чтобы спасти ситуацию, но тщетно: раздался жидкий гром и всё произошло прямо на глазах других пассажиров, маленького мальчика и его мамы.

Потом нас отправили к другой учительнице, Эстелите, которая всю неделю называла Сету «Чепино», Софи «Кандитой», а меня «Эпифанио».

Наконец у нас появилась отличная новая учительница по имени Тео. Она окончательно сменила Маргарито, и именно благодаря ей у меня родился идеальный план, как влюбить в себя Ану.

И вот мы с Аной дружим уже два месяца. С каждым днём мы ладим всё лучше, но не обмениваемся поцелуйчиками и подарочками, как это обычно бывает, если с кем-то встречаешься, а жаль.

У меня так и не хватило духу прочитать ей мои сказки про драконов и зачарованных принцев, как мы договаривались. Не хватило смелости. Я решил, что надо подождать. Зато я принёс Ане свои любимые сказки Братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена, и мы их вдвоём за несколько перемен прочитали.

Я помогаю ей ухаживать за котом Чеширом (он вырос очень быстро, это уже никакой не котёнок, и он всегда куда-то убегает по ночам), советую книжки, а она советует мне и книжки, и фильмы, я рассказываю ей, что думаю о самых разных вещах, например, про костюм Алисы, который ей сделала мама, когда собирала гостей на карнавал в саду. Ана выглядела очень, очень красиво, с длинными черными волосами, и так широко мне улыбалась, что были видны её крупные зубы. Про зубы я ей не сказал, сказал только, что она очень красиво выглядела (иногда мне жаль, что мы такие суперлучшие друзья).

Ана и я. Ана с растениями. Ана, переодетая колдуньей. Ана у меня в голове, Ана-дракон. Я забираюсь на её голубой хребет, и она дышит огнём. Или Ана – могущественная фея, она может вырывать с корнем деревья и заставлять их летать до самого своего замка.

«Хулиан, о чем ты задумался?» – часто спрашивает она меня, но я не всегда могу рассказать ей, что как раз сочиняю про неё историю, поэтому я просто отвечаю, что проголодался и думаю, что бы такое съесть. Впрочем, это почти всегда правда, я с каждым днём становлюсь всё голоднее и голоднее. «Это потому что ты растёшь, подросточек», – говорит моя мама, и сама смеётся. Ох уж этот подростковый возраст… а может, это вороны-пираньи пожирают всю еду так быстро, что питание не успевает добраться до моего мозга.

Однажды я рассказал Ане, что всегда хотел посмотреть на знаменитый сад с доисторическими растениями её мамы, где она устраивает вечеринки (про них все знают!), поиск сокровищ в лабиринтах, куда они меня никогда не приглашали, потому что не знали, что я существую.

С тех пор, как я ей об этом сказал, меня уже несколько раз вечером приглашали в этот огромный сад, за которым ухаживает её мама, сеньора Эльвира. Могу подтвердить: там есть и гигантские папоротники, и растения с огромными цветами, которых я никогда нигде раньше не видел.

В саду мы валяемся на траве и загораем (Ане нравится солнце), слушаем жужжание шмелей, пытаемся расслышать хоть одно слово феи. Я вычитал, что некоторые феи обучают своему языку шмелей, чтобы загадывать им желания. Ана мне верит. Мы очень стараемся найти хотя бы одну, хотя бы след, намёк. Однажды Ана нашла что-то, похожее на крылышко феи, очень заволновалась и показала мне, но когда я изучил находку с помощью лупы, оказалось, что это крылышко моли или кузнечика, причём скорее всего не целое, а только сгнившая половинка. Но с находкой я её всё-таки поздравил.

Ещё мы играем в червяков, которые добывают себе пропитание, ползаем по всему саду, не используя руки, пока не начинаем корчиться от смеха; фантазируем, что мы «зачарованные земноводные» (иными словами, лягушки), заколдованные принц и принцесса, и ждём, чтобы с нас сняли проклятие (раз мы оба лягушки, мы не целуемся, потому что мы же не можем друг друга расколдовать, эх!). Как-то вечером Ана принялась прыгать и квакать так убедительно, что я чуть не описался от смеха. По каким лужам ты прыгаешь, Ана? Осторожнее, берегись крокодилов!

Мы играем и играем, и я чувствую, что мы могли бы играть всегда, вечно, до скончания веков. В этом саду с нами происходит что-то особенное, так же, как и в лесу позади моего дома. В этих местах хочется остаться навсегда, оставаться ребёнком подольше, замедлить мутацию.

Потом Ана рассказала мне, что лягушки её завораживают (я это и так уже понял, ещё когда она выдала ту речь с лягушкой в руке, но ничего не сказал):

– Они рождаются в воде, как головастики, без лап, они дышат жабрами, как рыбы. Потом они меняются, у них отрастают лапы, отваливается хвост, а дышать они начинают лёгкими. Их жизнь резко меняется, и они всё это стойко выдерживают. Просто волшебство какое-то!

– Да, как будто перестаёшь быть ребёнком.

– Но ты уже слышал, как я про это рассказывала тогда на перемене.

Ой.

В другие вечера мы превращаемся в учёных-исследователей и проникаем вглубь доисторического сада. Он таааакой громадный! Сад этот достался Ане с мамой в наследство от бабушки, которая обожала растения.

Когда мы «впервые открываем» что-нибудь, то специально удивляемся, даже если это всего-навсего раздавленный муравей («Бедняжка», – сказала Ана).

Ана строит смешные рожицы. Больше всего мне нравится, когда она смотрит в пустоту, показывает зубы и начинает очень быстро двигать губами вверх-вниз. Тогда она становится похожа на куклу чревовещателя. У неё очень глупый вид, и мне от этого очень смешно.

Смысл игры в учёных-исследователей – искать семена, камни, необычные листья и всё это фотографировать для коллекции семян, камней и необычных листьев, которую собирает Ана.

Каждый раз, когда я прихожу в гости, мама Аны приносит нам печенье с апельсиновым соком и немного рассказывает про обитателей сада, про папоротники – это доисторические растения, их генетический код такой же древний, как у динозавров.

Ещё она рассказывает про ветер по имени Эол. Я про это и так знаю, потому что читал классный комикс про грека Одиссея, которого подстерегает куча опасностей, и там есть про Эола, Повелителя Ветров… А ещё в интернете есть видео одного пьяницы, «Бог Эол», его Аче нашёл и показал нам.

– Эол, – объяснила сеньора Эльвира, – разносит по воздуху семена, чтобы рождались новые деревья.

Потом она перечисляет названия цветов: азалии, гортензии, камелии (их мне захотелось срезать и сделать для Аны букет).

Она показывает нам хвощ, мох, саговую пальму.

– Все они доисторические, – говорит сеньора Эльвира. – У папоротника, по науке, нет листьев, это на самом деле называется вайи, а размножаются папоротники спорами.

Нам про всё это рассказывали на уроках, но всё, что я запомнил, это как Сета сказал: «Ого, у растений бывает с-е-к-с, вот это да!»

Мама Аны много всего знает про растения и даже разговаривает с ними. Она говорит, они ей как дети: «Красивые, всегда одеты в цветочные узоры».

Однажды вечером она рассказала нам историю, которую словно вычитала в моих книжках про гигантских спрутов и паранормальные явления: несколько лет назад учёные обнаружили, что у растений есть обоняние, только непонятно, где именно у них нос. Растения общаются между собой с помощью запахов, выделяя особый аромат, чтобы предупредить других об опасности или чтобы привлекать насекомых, которые защищают их от болезней.

С тех пор, как сеньора Эльвира нам это объяснила, мы с Аной ищем, где же у растений носы, но пока ничего не нашли.

Однажды я позаимствовал папин лосьон, чтобы приятно пахнуть. Ане я соврал, сказал, я хочу, чтобы растения меня учуяли. Но я заметил, что мой подростковый наодеколоненный запах не очень-то её заинтересовал; куда больше её увлекло фотографирование листьев на свою камеру «Мамия», 6 × 7, среднего формата, 1976 года (фотоаппарат этот ей подарил отец, так что мне его трогать запрещается). Я читал и вдруг увидел, что Ана фотографирует меня. Я повернулся к ней.

– Повернись боком, Хулиан, ты мне такое шикарное растение закрыл.

– Что?

Я обернулся и – да, действительно, прямо позади меня рос огромный папоротник, блестящий, зелёный. Я почувствовал себя деревом бонсай и состроил папоротнику гримасу. Ана не обратила на меня внимания и всё снимала и снимала «папоротник за моей спиной», а потом направила объектив совсем в другую от меня сторону. Я ей не поверил. Понятное дело, она не растение фотографировала, а меня. Точно. Точно? Я засомневался.

Возможно, на одной из фотографий я корчу рожу. Не знаю и узнаю нескоро, потому что это старый плёночный фотоаппарат и, по словам Аны, там много секретов, пока не проявишь фотографии, не узнаешь, может, ты косоглазым получился или с закрытыми глазами.

Камера с секретом. Надо бы про это сказку сочинить.

Я задумался, не могу ли я на фотографии открыть ей свою тайну: «Ана, ты мне нравишься. Ана, я не хочу, чтобы учебный год кончался. Ана, не переходи в старшие классы».

Камера с секретом

Он нашёл эту камеру однажды вечером на блошином рынке. На этикетке было написано: «Фотоаппарат Mamiya 6 x 7, средний формат, 1976». Камера была как новая. Продавец сказал, что количество затворов совсем небольшое, и плёнку менять легче лёгкого. Не то, что на фотоаппарате его дедушки – там надо заправить плёнку, сделать пару кадров, потом смотать плёнку обратно.

Когда он уже дома рассматривал покупку, то обнаружил рядом с отделением для батареек оранжевую наклейку, а на ней – три белых буквы. Её явно прилепили с помощью аппликатора этикеток, когда камера была ещё новенькая. Три строчные буквы: «ана». Ему это понравилось.

Хулио всегда давал предметам имена, у него даже любимые были.

Он заправил первую катушку плёнки и стал понемногу пробовать. Он тщательно выбирал моменты, достойные того, чтобы увековечить их с «аной»: день, когда они отправились в поход по холмам и он рассказал легенду о старике, превратившемся в молнию; вечер, когда они ужинали в ресторане, где дул такой ветер, что «ану» чуть не сдуло со стола; момент, когда он продемонстрировал свою коллекцию самых драгоценных вещей вдали от посторонних глаз в своей комнате.

Хулио и его камера, Хулио и «ана».

За две недели он сделал двенадцать уникальных кадров. А потом решил достать плёнку. Когда плёнку доставал продавец на рынке, это казалось проще простого. Но сейчас Хулио никак не мог открыть камеру! Он и пинцетом попробовал, и отвёрткой, и кусачками для ногтей… Не вышло.

Он стукнул кулаком по столу. Камера подпрыгнула. «Прости, “ана”».

Надо успокоиться, Глубоко вздохнуть, подождать.

Он отнёс её в мастерскую и услышал грустный диагноз: очевидно, сломался механизм, позволяющий открыть крышку. Придётся эту деталь отломать, но тогда есть риск засветить все снимки.

Тут и думать нечего. Он не мог допустить, чтобы её сломали: «ана» была само совершенство.

Он положил её к другим сокровищам: к часам в виде робота по имени Нони; к золотой зажигалке Тити; к папиной перьевой ручке Жизель.

Фотографий этих он никогда не увидит.

Яснее некуда: «ана» не хотела раскрывать свои секреты.

– Мальчик, который разговаривает с вещами и даже приглашает их на ужин? Как это тебе в голову пришло?

– Даже не знаю, наверно, это потому что я считаю, что у вещей тоже есть чувства. Из-за некоторых моих знакомых… Из-за Аны. Вы же сами знаете, Ана, Ана, Ана…