Шиноби впервые присутствовал на подобном мероприятии, и всё происходящее ему было интересно. Он вдруг увидал, как к нему приближается… какая-то женщина. У неё в руке стакан, она садится невдалеке, и глядя на танцующих, медленно цедит свой напиток. Если центр зала с танцующими был ещё хоть как-то освещён, здесь у стены в клубной темноте, юноше не удаётся её как следует разглядеть, но ему почему-то кажется, что эту даму, с весьма заметными формами, он где-то видел. Нет, нет… Тут было слишком темно, чтобы сказать о ней что-то определённое. Но женщина, посидев немного, вдруг привстаёт и пересаживается на место рядом с молодым человеком. И потом, довольно бесцеремонно, заглядывает ему в лицо, а после, удовлетворённо, а может быть даже с облегчением произносит:

— Слава Богу!

Слова, как ему показалось, не были обращены непосредственно к юноше, но он всё-таки интересуется:

— Мадам, прошу простить, но я не уловил контекста.

— Говорю, слава Богу, что вы не из этих… — Она указывает стаканом на центр зала, на танцующих. — Не из этих малолетних шалав мужского пола, что толкутся тут вечно, отбивая последнюю в городе твёрдую плоть у несчастных женщин.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять сказанное дамой и лишь разобравшись в смыслах, шиноби ответил ей:

— По этому вопросу, однозначно, готов я славить Бога вместе с вами. Я сам тому, признаться, рад без меры, что твёрдой плоти не ищу последней. Уж не хотел бы я лишать несчастных женщин, того, что Богом им отведено по праву.

— О, как вы забавненько воркуете, — восхитилась женщина. — Шарман… А то от моих дураков на работе, только и можно услышать, что… — Шиноби так и не узнал, что можно услышать от сослуживцев дамы, так как она вдруг, придвигается к нему, наклоняется и своими выдающимися рельефами, почти касаясь Свиньина, протягивая свой ему свой стакан и произносит:

— Мальчик, я вижу, что вы трезвый как тот раввин на Йом-Кипур, хотите бухнуть?

От неё пахнет духами и самогоном… И в это мгновение, молодому человеку удаётся разглядеть лицо дамы и… узнать её выдающийся нос! Он тут же вспоминает эту женщину. Ну, конечно же это была она… Розалия! Та самая Розалия, что ещё несколько часов назад неплохо исполняла прекрасные песни в заведении для возниц и биндюжников. Свиньин даже не знает, радоваться ему этой нежданной встрече или заподозрить что-то неладное, и он отвечает даме, хоть и вежливым, но отказом:

— Мне не хотелось бы невежливым казаться, но я боюсь, что… воздержаться должен. К моим годам, я опыта не нажил, что б смысл познать в изысканных напитках.

— Что, вы не хотите выпить со мной? — искреннее удивилась певица.

Розалия. И шиноби вдруг показалось, что она вот-вот задаст ему тот самый знаменитый и такой актуальный в подобных случаях вопрос: ты что, меня не уважишь? Но всё-таки это была дама и она спросила несколько иначе: — Мальчик, вы что, хам?

— Не хам, ни в коем случае, поверьте, — стал убеждать её шиноби. И тут он уже начал не в шутку думать о том, что выпить ему дама предлагает неспроста. — Я алкоголь не пью из опасенья, что потеряю здравый образ мысли.

— Мальчик мой! — убедительно говорит ему Розалия, покачивая головой. — Самогон для того и пьют, чтобы потерять этот ваш "здравый образ мысли". Или как, по-вашему, дамы в трезвом уме осмелились бы что ли, танцевать перед мужчинами на барных стойках, подбирая юбки?

После этого она отпивает большущий глоток из своего стакана. И вдруг замирает, а потом говорит сама себе:

— Господи-и, докатилась! Уже не меня уговаривают выпить водки, а я уговариваю!

Тут она неожиданно встаёт и быстро скрывается во мраке и шуме клуба. А шиноби вздыхает и оглядывается. Теперь почти все места на лавках у стен заняты, центр зала сплошь танцующие, у бара и на лестнице тоже люди, кто-то пьёт, кто-то пританцовывает прямо на ступенях. Бармен и его помощница трудились не покладая рук. Два тех самых охранника, что стояли на входе, уже поволокли к выходу какого-то извивающегося и упирающегося типа — на чём-то спалился бедолага. А балалайки гремят, выдавая уже следующий, кажется третий или даже четвёртый по счёту танец, и шиноби казалось, это была какая-то неописуемая и инфернальная «Ой, рябина кудрявая», исполняемая в стиле классического диско. Тут особенно стали выдавать огня разухабистые ложечники. Шиноби отметил их профессионализм. А перед оркестром приплясывала, и время от времени уходила в публику, та самая горбунья с маракасами. И в лучших традициях самых горячих гоу-гоу-гёрл, пробравшись к танцующим, она просто взрывала танцпол своим задором.

«Опять новация, и снова интересно!» — констатировал юноша. Он собирался встать, пройтись вдоль стен и поискать того, ради кого он сюда пришёл. И едва Свиньин об этом подумал, как в ту же секунду, рядом с ним повалился на лавку тяжело дышащий человек, которой очень знакомым голосом произнёс:

— Что, не ожидали? Да?

И он был прав, юноша и вправду не ожидал услышать здесь этот голос. Ведь сидел рядом со Свиньиным Фридрих Моргенштерн и пахло от него, как и положено, водкой. Фриц Моисеевич был всё в тех же шортах на лямках, в деревянных башмаках и шляпке с пером.

Моргенштерн с улыбкой поясняет:

— Это же Кобринский, тут куда не пойди, одни и те же осточертевшие морды, и тут поневоле будешь рад любому свежему рылу, типа вашего… Фу, — он переводил дух, как и положено после серии ритмичных и энергичных телодвижений, — чем больше слушаю балалайки, тем в больших сортах рябин и берёз разбираюсь. — И он подпел немного заканчивающейся мелодии: — Ой рябина кудрявая, белые цветы… — А когда оркестр стих, поинтересовался: — Послушайте, убийца, а почему вы не танцуете? Или вам по долгу службы не положено? — Засмеялся: — Типа, воры не танцуют?

И пока шиноби формулировал ответ, Моргенштерн сам догадался:

— А-а… Так вы на работе! Что? Присматриваете за кем-то? Ждёте, пока он на улицы выйдет? И там… — тут он делает многозначительный жест, — раз его… — Он немного привстаёт и смотрит на танцующих. — Даже интересно, кто тут ваш… избранник.

Но шиноби вздыхает и говорит ему:

— Я здесь чтоб музыку послушать. Зашёл сюда, чтоб вечер скоротать.

— Так пойдёмте танцевать, — сразу обрадовался Фридрих Моисеевич, — ну, вставайте… — И тут же новая мысль посещает его нетрезвую голову. Он ухмыляется и дышит перегаром в щёку юноши. — А может, вы присматриваете себе цыпочку… Эдакую горячую красотку лет пятидесяти пяти… Да-а, они бывают ещё ничего, ещё шевелятся, в перерывах между гипертоническими кризами.

И юноша снова не успел ему ответить, так гоу-гоу-горбунья подскочила к оркестру, встряхнула своимм маракасами и на весь зал прокричала:

— Раззадорьтесь пятки, я помру в присядке!

И оркестр грянул хит, прошедший через века, это была конечно же задорная хава нагила. Фриц Моисеевич аж подпрыгнул и закричал в голос:

— Обожаю! Я так люблю всякие эти танцы-манцы… Пойдёмте, убийца, пойдёмте, это же хава… — И он даже схватил юношу за руку, но тут из темноты вылетела… Розалия. Да, та самая певица. В руке её был новый стакан с выпивкой, и она дольно неуклюже села рядом со Свиньиным и спросила:

— Скажите, мальчик, это из-за носа? Да?

— Простите? — Не понял юноша.

Он действительно не понимал, о чем говорит дама. Свиньин смотрел на певицу, а в это время ему в ухо нетрезво бубнил Моргенштерн:

— Послушайте, убийца, танец закончится, гоните этого пеликана вместе с его клювом обратно на болото, и пойдёмте та-анцевать.

Но женщина крепко вцепилась в рукав армяка молодого человека и снова спросила:

— Вы не стали со мною пить из-за моего носа? Да?

— Мадам, ваш нос здесь абсолютно не при чём… — начал было шиноби, но женщина его не слушала, не отпуская его рукава она продолжила:

— Я с детства ненавидела свой нос, из-за него я дважды становилась вдовой, а ещё дважды от меня сбегали мужья, в общем…

— Убийца… — дёргал его за другой рукав Моргенштерн, — скажите этой птице «кыш»! А мы вам потом, после танца, найдём что-нибудь поприличнее…

Но юноша ему не отвечал, так вежливость не могла позволить молодому человеку пренебречь женщиной и просто уйти, а та, отхлебнув из стакана, продолжала свой рассказ:

— В общем, я решила сделать пластическую операцию, и стала по объявлениям искать хирурга, и нашла его. О, он запросил у меня двести шекелей и это было всё, что я накопила. Но он был так хорош. Так очарователен. Он кудряв и высок, и говорил, что у него под Псковом маслобойня. Его звали Борух Купцов. Мы встретились с ним в прекрасном ресторане, где на столах были белые скатерти, и этот Борух рассказал мне как будет делать операцию, и как потом я прекрасно заживу, возможно даже с ним. И вот… — она снова отхлебнула: — Я отдала ему все накопленные за прошлые и нелёгкие замужества деньги. Но, этот ублюдок оказался жуликом, он вышел в туалет, чтобы помыть руки и сбежал через туалетное окно, просто свинтил с моими деньгами.

— О, к этой ситуации, вместо выражения «совсем безмозглая», прекрасно подойдёт эвфемизм «осталась с носом». — Заметил Фриц Моисеевич.

— Мальчик, а что это с вами за свинья? — впервые Розалия поглядела на Фридриха Моисеевича: — Она наша, Кобринская, или вы её откуда-то из болот приволокли?

— Я наша-наша, Кобринская свинья, — за юношу ответил Моргенштерн. — Если бы вы, мадам, хлестали поменьше этого ядерного пойла на карбиде, возможно вы бы меня разглядели и даже, может быть, вспомнили.

Шиноби показалось, что певица собирается плеснуть в лицо этому грубому человеку тот самый напиток, который он только что упомянул, она даже уже отвела руку со стаканом в сторону, но в это мгновение со стороны танцпола послушались крики, кажется, вспыхнула потасовка, или что-то похожее, и музыка тут же смолкла. Да, на танцполе что-то происходило, оттуда доносились возгласы, и возгласы те были полны негодования:

— Это с лестницы! Нет, твари, это с балкона! С балкона! Хулиган там, там прячется! Шутник в номерах! Вытащим его!

— Что? Бьют кого-то? — Моргенштерн вскочил со своего места. Стал всматриваться в темноту, но так как ничего разглядеть не смог, поспешил на место происшествия. А юноша и певица, смотрели как группа возбуждённых мужчин кинулась вверх по лестнице на балкон.

— Всё, как всегда, — со вздохом сожаления произнесла Розалия. — Кого-то будут бить.

А шум на лестнице и балконе продолжался, оттуда доносились крики, но уже не очень злые. Кажется, событие себя исчерпывало. И вскоре горбунья снова была перед оркестром и снова взмахивала маракасами и кричала:

— Итак, мы продолжаем наш танцевальный вечер.

И выдав в виде прелюдии превосходное соло на ложках, оркестр заиграл заметную и весьма ритмичную танцевальную мелодию «Ой, цветет калина».

И опять все затанцевали, а шиноби стал уже подумывать как бы ему уйти от певицы, но аккуратненько, так, чтобы не сильно расстраивать женщину своим уходом. И тут рядом с ними снова появился тип в шляпе с пером, он уселся на своё место, и тогда Розалия спросила у него:

— И что там было?

— Да, — Моргенштерн презрительно махнул рукой: ничего, о чем стоило бы рассказывать. Но всё-таки он рассказал: — Кто-то наблевал на танцующих с балкона.

— И что? Почему его не били? — Интересуется дама.

— Да он оказался французом. — Пояснил Фридрих Моисеевич.

— И как же они поняли, что он француз? — продолжает допытываться певица.

— Когда его схватили и хотели уже мордовать, кто-то понял, что он не наш, не Кобринский, а он ещё он говорил на французском. Извинялся, его уже бить готовы были, а он и говорит им: «пардоне муа, педерасты». Ну, его сразу и отпустили. Оно и понятно, любят у нас культурных людей, — рассказывал Моргенштерн. И как рассказал, снова стал цепляться к шиноби: — Ну что, пойдёмте танцевать? Глядите как там люди выкаблучивают.

— Отстаньте от мальчика, — шипела на Фрица Моисеевича певица, — что вы к нему прицепились, как педофил к школьнику, идите на танцпол, там вон куча нужных вам юных дырявых личностей, как раз вам под стать, а то тащит и тащит его куда-то!

— Да что вы такое несёте… Да я не в том смысле его тащу, — стал объяснять ей Моргенштерн. — Просто хочу, чтобы он развеялся, потанцевал немного.

— Да знаю я как вы «не в том смысле его тащите», — продолжает дама с хмельным раздражением. При этом она не выпускала рукава юноши. — Тут, в Кобринском, в кого не ткни пальцем, все здесь «не в том смысле», вот правильно про вас французы говорят.

— Фу, какая дура, — негромко говорит Фриц Моисеевич и интересуется у молодого человека: — Вы её с собой притащили, или этот пеликан спланировал на вас уже здесь?

— Это известная певица… — начал было объяснять шиноби, но Моргенштерн поморщился и перебил его: — Да, Господи, я тут в Кобринском живу уже давно, знаю я, кто это… Мне интересно, отчего этот дракон закогтился вам в рукав? Это ваша избранница, или вы стесняетесь её турнуть, куда-нибудь в болото к бобрам и кальмарам, где ей, в принципе, и место…?

— Что вы такое говорите? — Снова начал Свиньин…

— Да не бойтесь вы за неё, с таким-то клювом она не пропадёт, она им там, в болоте, всем ещё покажет, кто главная альфа особь на хлябях, через полгода она станет королевой окрестных топей, — продолжал шептать Моргенштерн. — Ну, скажите честно, она вам нравится, да?

Он взял и выглянул из-за юноши, чтобы ещё раз осмотреть певицу, которая также смотрела на него. Он размышлял:

— Ну, в принципе, фактура у неё есть, но имейте ввиду, молодой человек, кувыркаться с нею нужно аккуратно, иначе этот пеликан может во время страстных ласк, своим клювом попортить вам зрение.

— Что вы там всё время шепчите этому бедному мальчику, барсулень вы зловонный? — едко поинтересовалась Розалия. — Ещё выглядывает…

И, чтобы, не развивать эту тему, шиноби решил всё ему рассказать:

— Избранница то вовсе не моя, к ней на концерт водил меня доносчик…

— Наш швайн-Лютик, что ли? В смысле Левитан? — уточнил Моргенштерн и даже в темноте было видно, как у него сразу поменялось лицо.

— Он, именно, и вот как было дело. Наш друг уговорил меня пойти к прекрасной этой даме на концерт. И денег клянчил, чтобы заказать, не выпивку, — на этой информации молодой человек сделал ударение, — а песню этой дамы. А сам во время песни трепетал, закатывал глаза влюблённо, и говорил мне, что она мила…

— Так он что, в этого пеликана влюблён, что ли? — Теперь Фриц был заинтересован ещё больше. — Да ну, ерунда… Быть того не может, чтобы дизес швайн (эта свинья) могла любить кого-то, кроме себя.

— Он предпочёл спиртному песню! — напомнил ему шиноби.

— О-о! — Тут уже Моргенштерну нечего было возразить. И он с загадочной улыбкой стал о чём-то думать. И он снова выглянул из-за юноши и взглянул на певицу. — М-м… Значит это и есть его тайная любовь? — И потом произнёс зловеще. — Ну, что ж, прелестно…

— Мне кажется, задумали вы что-то? — Произнёс молодой человек с некоторой опаской, ему не хотелось, чтобы певица как-то пострадала из-за отношений двух мужчин.

— Да, задумал, — радостно сообщил ему Моргенштерн. — Я закручу с этим драконом роман!

И разглядев удивление в молчании и взгляде юноши, он пояснил с удовольствием:

— Буду немножко… Терзать нашего штинктиер (вонючку), буду приглашать его к себе, поить водкой, а потом у него на глазах раздевать его возлюбленного пеликана и иметь её во всех возможных ракурсах. А если Лютик будет ерепениться, то я буду его связывать и бить, и снова иметь его возлюбленную с особым ожесточением, так, чтобы ей нравилось, чтобы она повизгивала. Ах, как душевненько всё это будет протекать. — Он даже потёр руки и тут же спохватился: — но вы пока ничего ему не говорите, хочу сделать для него сюрприз.

— Границ коварство ваше не имеет, — заметил ему юноша. Но Фридрих Моисеевич его уже не слушал. Он вскочил, простучал своими деревянными башмаками до певицы, и встав перед ней, поклонился весьма галантно:

— Мадам, разрешите вас ангажировать на полонез.

— Ой, да катитесь вы к хренам собачим, — отмахнулась от него жеманница. Но она и улыбнулась при этом, было видно, что в общем-то женщина не против… Немножко потанцевать.

— Но я настаиваю! — продолжал Моргенштерн, и снова кланялся.

— К хрена-а-ам… — Смеялась певица, поводя носиком из стороны в сторону. И оттолкнула руку кавалера.

Но Фриц Моисеевич, поставив перед собой цель, уже не собирался отступать. Он подмигнул юноше: это она кокетничает так! И снова протянул ей руку, добавив многозначительно:

— Пойдёмте, мадам, у меня есть чем вас удивить, вы не пожалеете.

— Ой, всю жизнь это слышу, все вы так говорите, — произнесла певица и… положила свою ладонь в мужскую руку. — Ну, ладно… Пойдемте…

И едва они ушли танцевать, как шиноби поднялся с лавки и пошёл вдоль стены. Он искал учителя танцев, но при первом обходе зала по периметру он его не нашёл. Возможно, он был где-то тут, но дальше искать резидента Свиньин не стал. В общем, ему было не к спеху. И тогда молодой человек направился к выходу.

⠀⠀