В общем, они расселись. Самый невысокий сел справа от юноши за табличкой «Адмор Саав бен Израэль почтенный», самый высокий уселся в середине за табличкой «Талмид хахам ребе Рене бен Абидор мудрый», а «Раввин Менахем Пульковский праведный» со своей чуть склонённой набок головой расположился слева. Им потребовалось ещё полминуты, чтобы как следует усесться на своих местах, свыкнуться с ними и сделать пару замечаний своим соседям. И, дождавшись пока члены совета наконец успокоятся, Бляхер вышел и, встав рядом со Свиньиным, сказал:

— Господа советники, позвольте вам представить полномочного посланника дома Гурвица, Ратибора Свиньина.

Юноша поклонился раввинам как можно более почтительно. Но его поклон остался незамеченным, так как мудрейшие оборачивались друг к другу, смотрели друг на друга недоумённо и задавали друг другу вопросы: «Что-что?», «Как он сказал?», «Вы это тоже слышали или мне показалось?», «Как его фамилия?». И им потребовалось секунд десять, чтобы понять, что никакой ошибки тут нет и что фамилия посланника…

— …и вправду Свиньин? Как это отвратительно! — говорит, подёргивая головой, праведный раввин слева. — Как вообще можно жить с такою фамилией? — на последних словах он кривится, как от чего-то мерзкого, что случайно обнаружил в своей тарелке.

— Как можно с такой фамилией заявляться сюда к нам?! — восклицает высокий мудрец талмид хахам (толкователь талмуда), что сидит в центре.

— Меня же сейчас стошнит от такой мерзости! — морщится тот, что сидит справа. Шиноби, стоящий перед сценой, видит только его голову в большой шляпе и плечи, но даже этого достаточно юноше, чтобы понять, какие моральные муки претерпевает почтенный адмор (наставник) Саав бен Израэль.

— Взываю к вам, мудрейший, — стал просить его высокий. — Не надо вот этого здесь… У нас был такой хороший обед.

— Держите себя в руках, брат мой, — поддержал высокого тот, что дёргал шляпой время от времени. — Нам всем тут нелегко.

— Хорошо, подержу, — нехотя согласился невысокий Саав бен Израэль и, кажется, откинулся на спинку стула, так как теперь шиноби видел лишь его шляпу; и уже из-под шляпы продолжал, — это какая-то насмешка над нами. Эти Гурвицы такие мерзавцы!

— И тут я вынужден с вами согласиться, мудрейший, — пару раз дёрнув головой от негодования, соглашается с ним праведный Менахем Пульковский. — Это не насмешка… Мало того, что они прислали нам его… мало того, что он гой… мало того, что он ещё и сопляк, так у него ещё и такая отвратная фамилия… Нет, мудрейшие, нет… Это не насмешка… Эти мерзавцы Гурвицы, прислав в наш святой дом вот такое… — он указал на молодого человека пальцем, — просто плюнули нам в наше праведное коллективное, так сказать, лицо.

И оба других члена совета почти в такт закачали своим мафтир-гитлами (шляпами): плюнули несомненно, несомненно, дорогой брат.

— О мудрейшие, — заговорил тут высокий, взглянув сначала на соседа справа, а потом на соседа слева, — думаю, нам нужно сейчас освежить свой дух после такого унижения хорошей молитвой, и полагаю, что для этого случая как раз подойдёт «Элокай нешама». Давайте я начну…

— Да, — сразу оживился Менахем Пульковский праведный, — эта молитва как раз подойдёт к такому случаю; она прекрасно вдыхает в человека жизнь после духовного упадка из-за ссоры с обнаглевшей женой, вот только почему это именно вы должны её читать, непонятно… Давайте лучше я начну её…

— А почему это вы? — удивился талмид хахам. — Вы, наверное, забыли, что это я сижу в центре, и я к тому же ещё и самый высокий среди собравшихся здесь мудрецов.

— Причём здесь это, премудрый? — возмутилась торчащая над столом шляпа бен Израэля праведного. — Что вы постоянно тычете нам под нос этот свой рост? А то, знаете ли… ну каждое слово у него про его рост, — негодовал невысокий раввин, — ну каждое слово! Ну, в самом-то деле… — шляпа качается от возмущения. — О, как он им гордится… мой рост такой… мой рост сякой… у вас просто пунктик на вашем росте… Поймите вы, дорогой мой духовный брат, рост — ещё не признак праведности, вот что я вам скажу… Не признак!

— Да? А что же тогда, по-вашему, признак праведности? — высокомерно посмеивался Рене бен Абидор мудрый. — Может быть, отсутствие роста? — и тут он «производит» довольно обидное для всех остальных членов совета: «Хе-хе-хе». И видя, как те глядя на него, багровеют от этого его звука, он победно заканчивает: — Нет, дорогие мои братья, молитву должен читать именно я! И только я!

Праведный Менахем Пульковский только развёл своими короткими ручками: ну вы видели это? Он просто издевается над нами!

«Мне кажется, совет не будет быстрым, — подумал шиноби. — Стою я здесь уже не первую минуту, а мне и слова вымолвить не удалось, буквально поздороваться не дали».

Но он был не один с такими мыслями; мудрое решение членов совета прочитать молитву оказалось последней каплей, что переполнила чашу терпения домоуправа. Он вскочил со своего стула в первом ряду и с красным лицом буквально кинулся к сцене, к столам, говоря при том весьма требовательно:

— Мудрейшие! Мудрейшие! Ну какие молитвы… Перед вами стоит гой, не нужно делиться с ним великими нашими таинствами, давайте уже переходить к делу.

— Но молитва только поспособствует любому делу! — попытался возразить ему возвышавшийся над всеми Рене бен Абидор мудрый. — Это же ясно даже гою, тем более что он всё равно ничего в ней не поймёт.

— Да, — сразу поддержал его Менахем Пульковский. — Тупой гой всё равно ничего не поймёт из нашего великого таинства. Пусть слушает, пока бельма не остекленеют.

— Мудрейшие! — тут требовательность в тоне Бляхера уже начала смещаться в сторону раздражения. — Матушка ждёт вашего решения. Приступайте к вопросам, а молитвы будете читать после того, как вынесете свой вердикт. Всё сделаете, отпустите посланника, сообщите своё мнение матушке, — тут он машет рукой, — а потом молитесь хоть до вечера, хоть до утра, — и, подытожив, домоуправ добавил очень и очень твёрдо: — Всё! Приступайте уже к делу, прошу вас.

— Ну, без молитвы — так без молитвы, — нехотя соглашается знаток талмуда Рене бен Абидор. И делает он это с таким видом, как будто хочет сказать: ну, пеняйте потом на себя, я умываю руки.

— Хоть это и оскорбительно, но мы вынуждены подчиниться, — развёл руками бен Израэль, — а кто будет первый задавать вопросы? — он косится на своего высокого соседа. — Или опять будем рассчитываться по росту?

— Вы! — чуть резковато рявкнул Бляхер. — Вот вы, уважаемый адмор, и начинайте, как положено, справа налево.

— Ну хорошо, хорошо, не нужно шуметь, уважаемый домоуправ, — тут же соглашается бен Израэль и чуть поднимается над столом. Теперь молодой человек видит его лицо полностью. А сам раввин, глядя на юношу, наконец задаёт ему первый вопрос: — Эй, гой, а как ты вообще можешь жить с такой отвратительной фамилией, я бы сказал, мерзкой фамилией? Я вот этого просто не понимаю… Как? Как ты ещё не удавился от такого позорного прозвища?

Тут Бляхер, который уже хотел было возвратиться на своё место, остановился, развернулся и напомнил уважаемому члену совета:

— Бен Израэль, я прошу вас, задавайте вопросы по существу?

— А это, что, не по существу? — подпрыгивает на стуле адмор Саав бен Израэль почтенный; он, кажется, возмущён. — Это и есть по существу. Я хочу понять, как можно жить в нашем счастливом мире с такой тошнотворной фамилией, я не понимаю, почему этого убийцу и негодяя с такой фамилией эти Гурвицы прислали в наш святой дом. Это они в насмешку или не в насмешку? Вот объясни мне, мерзавец, тебя в насмешку или не в насмешку прислали в наш дом?

— Это не в насмешку! — твёрдо отвечает за шиноби Бляхер.

— Но тогда почему прислали его? Что, во всём доме Гурвицев не нашлось нормального человека из представителей истинного народа? Почему нам прислали вот это? — не унимается адмор бен Израэль, показывая на юношу. — По-че-му?

Тут уже домоуправ не находит, что ответить, и тогда он жестом передаёт право говорить Свиньину: ну, попытайтесь вы.

— Мудрейшие, шалом алейхем, — начинает юноша и делает рукой вежливый и изысканный жест, который обычно неплохо помогает привлечь к себе внимание и даже расположить к себе собеседника, — пусть мирра в домах у вас пребудет вечно, пусть безмятежен будет каждый ваш шаббат. Сейчас я объясню…

— Стой! — почти взвизгнул Менахем Пульковский праведный. — Замолчи! Замолчи! Запрещаю тебе говорить! — при этом он пару раз дёрнул своей головой. И всякий, кто ещё не знал этого движения раввина, мог подумать, что таким образом Пульковский предлагает ему выйти и, может быть, даже «раз на раз». — Прекрати свои богомерзкие вирши. И что это ты машешь рукой, как синоби какой-то? Мы образованные люди, мы на такое не поведёмся.

— Да-да-да… — поддержал коллегу талмид хахам Рене бен Абидор мудрый. — Не нужно нам здесь твоих стихов, ты не одурачишь нас, мы знаем, что вы, хитрые гои, умеете околдовывать словами не хуже азазеля или этой подлой Лилит, — и он грозит юноше пальцем и прищуривается. — Мы видим тебя насквозь, хитрый гой!

— Это ещё одно оскорбление… — возмущается адмор Саав бен Израэль почтенный. — Он думает, что сможет нас одурачить, как гоев или каких-нибудь грязных людишек из низших сословий.

— Мудрейшие! — снова вступает в разговор Бляхер. — Он не хотел вас оскорбить, — и, уже обращаясь к шиноби, говорит негромко: — Прошу вас, посланник, не общайтесь с ними стихами; видите, их это сильно нервирует.

— Хорошо, — кивает ему Свиньин.

И домоуправ обращается к советникам:

— Мудрейшие, он будет говорить простым языком, как вы и хотели, и теперь ответит на вопрос раввина бен Израэля почтенного, почему уважаемый дом Гурвиц прислал нам именно его, — домоуправ оборачивается к Ратибору. — Посланник, прошу вас.

И Свиньин сразу начал:

— Секрета никакого в этом нет, — но Бляхер показывает ему рукой: без стихов, без стихов. И Ратибор перестраивается: — Я просто хорошо знал усопшего, так как, по воле случая, накладывал ему швы.

Такой, казалось бы, простой ответ был принят членами совета почему-то негативно.

— Какие ещё швы? — удивлялся Рене бен Абидор мудрый. — Уж не мнишь ли ты себя лекарем, гой?

— Что за дурак?! — пожимал плечами Саав бен Израэль, выглядывая из-за стола. — Гои должны собирать мидий в грязи, разводить саламандр в грязи, водить телеги по грязи и пить водку… тоже в грязи. А ты тут рассказываешь нам про какие-то швы!

— Ты, что же, мерзавец, — присоединился к расспросам раввин Менахем Пульковский праведный, — к прочим своим мерзостям ещё и читать умеешь, что ли?

— Да, умею, — коротко отвечал Свиньин — хотя мог бы сказать, что умеет ещё и писать, и всё это на двух языках, а ещё и в математике добрался до функций, ещё знаком с философией и литературой и отлично знает анатомию. Но молодой человек уже понял, что этими знаниями ему лучше не хвастаться, иначе он разозлит мудрейших ещё больше.

— И кто же это такой умный научил тебя читать? — едко интересовался Пульковский.

— Моя матушка состояла при городской библиотеке уборщицей, и там же ей был выделен угол, я с детства рос среди книг, — он мог бы добавить, что именно там, совсем ещё ребенком малым, он удивил умением читать своего первого сенсея.

— Ну, — тут уважаемый адмор бен Израэль вскочил со стула и воздел длань к потолку залы, — что я вам говорил?! Я всегда знал, что эти проклятые гои… они, как мокрицы, всегда влезут в самую узкую щель, — он с жаром изобразил, как мелкие гои настырно пробираются в какие-то щели, — протиснутся, проберутся, сволочи такие, и будут красть и красть нашу великую мудрость.

— Как это всё отвратительно, — качал головой в середине стола Рене бен Абидор мудрый. — Как это всё печально. Очень хочется помолиться после такого…

— Да, да, да, — сразу поддержали его другие уважаемые раввины, но только вот домоуправ был непреклонен:

— Мудрейшие, мудрейшие… После, молитвы после, а сейчас задавайте господину посланнику вопросы, прошу вас.

⠀⠀