Кубинскому не удалось задать ему много вопросов, предпринимателю пришлось отстать, ему нужно было спешить за своими телегами, а шиноби, уже в спокойном одиночестве, пошёл по относительно ровной дороге, посыпанной песком. Дорога была широкой, чистой. Кустики по краям. Тут и там краснеют несъедобными ягодами карликовые рябины. Никакой тебе грязи, никакого камыша, никаких чёрных полусгнивших ив.

Лепота.

Он шёл к большому серому зданию, что виднелось впереди на небольшой возвышенности и заметно отличалось от всех тех построек, что были справа и слева от дороги. Здание выделялось своим размерами и помпезностью. Например, колоннами у центрального входа и большими окнами. И каким-то флагом над зданием. В самом деле, с флагштока свисала какая-то пестрая ткань, разглядеть которую не представлялось возможности из-за того, что моросил мелкий дождь; флаг, естественно, промок и висел весьма уныло.

Резиденция.

Каждая кровная мать имеет своё поместье, свой двор, своё войско и свою резиденцию. Ратибор, конечно, видел резиденции и получше. Правда, всего одну, но гораздо интереснее той, к которой приближался.

Мимо него, разбрасывая мокрый песок босыми и длинными ступнями, пронеслось существо, по виду человеческое, но имеющие странные ноги. Колени на тех ногах были вывернуты назад, как у козлолося. Может, оттого он и пролетел в сторону резиденции мимо Свиньина ошеломительным вихрем.

Впрочем, этот забавный субъект не удивил шиноби; за последние десятилетия алхимики кровных мамаш научились выводить ещё и не таких странных людей, так что…

А вскоре и к главной двери дома высыпала дюжина людей, они были с мётлами и стали подметать ступени перед входом и заниматься прочей приборкой.

А вот при приближении дом мамаши Эндельман уже не казался столь помпезным, Ратибор заметил, что у самого угла дома часть одного окна забита неровной фанеркой. А на колоннах кое-где облупилась штукатурка, и в прорехах виднелся кирпич. Но главные двери были хороши. Выкрашены в белый и застеклены. И их перед приближением Ратибора распахивали то ли девушки, то ли юноши… домашняя прислуга в больших поместьях кровных мамаш. Рукопожатные эльфы, как они называли себя сами, или… пытмарки, как их называли все остальные.

Издали их пол было не разобрать, так как одежда и причёски у всех, кто был перед домом, различались лишь цветом. И если одежда этих людей представляла весь спектр серого, то однообразные причёски, как раз наоборот, были от неестественно-розового до едко-зелёного. Некоторые пытмарки вместо того, чтобы мести ступени лестницы, не стеснялись глазеть на приближающегося Свиньина. И тот понял, что выбежали они из дома неспроста… Выбежали подготовить встречу. Кому? Он обернулся и никого, кроме небинарного привратника Кисы — тоже кстати, пытмарка, хотя и необыкновенно высокого, — что шёл за ним метрах в десяти, не увидел.

«Метут ступени, видно, для меня. Им Киса сообщил, что я приехал. Приём готовят, это хорошо. То верный признак их расположенья, что дело многократно упростит!».

Когда он был уже близко, пытмарки разбросали веники и метлы в разные стороны и начали строиться на ступенях в три ряда, как строятся в хор певцы; руководил этими людьми ничем не отличавшийся от них юноша-девушка с ярко-фиолетовыми волосами. И когда Свиньин был уже метрах в десяти от лестницы резиденции, ярко-фиолетовый выбежал к нему и выставил руку вперёд: стойте-стойте, не торопитесь; потом он поклонился два раза быстро и заговорил:

— Обождите секундочку, господин, обождите, сейчас вы будете присутствовать при акте нашей неподдельной радости в вашу сторону, — и, не дав Ратибору ответить, убежал к своему так и не выстроившемуся хору.

Там он-она — шиноби вот так вот с ходу не смог установить пол этого человека — начал тихо ругать хористов, он-она шипели на них:

— Комьюнити, окей, да… Успокойтесь немедленно, тупые педовки, станьте как следует, ровно… Ровно, говорю, встаньте… Если не исполните приветствие как надо, останетесь сегодня без вечернего латте! Я вас предупредило-о. Итс изи!

— Ой, я не могу… Это кринж, это кринж! Ой, я не готова! — громко восклицала одна из участниц хора, выбираясь из рядов певцов, — я не вынесу этого давления! — причитала она. — У меня аж живот разболелся от такого напряжения. Это полный кринж! Фулл кринж. Окей… Я никому не нужна… раз так… я пойду лучше суициднусь в туалете.

— Мася… О, Мася… Стоп плиз… — загалдели все члены хора вразнобой, — не надо суицидиться, Мася… Остановись… О… Не ходи в туалет! Это кринж… Туалет придуман для другого… Мася… Держись… Мир так прекрасен, не надо… Не надо, Мася… Мася, ю маст би стронг^[8]! Найди в себе силы жить… Окей, да… — они наперебой подвывали и, словно соревнуясь в сочувствии бедной Масе, чересчур усердствовали в заламывании рук и трагичных позах, но… явно переигрывали… В общем, всё это действо выглядело немного фальшивым…

«Актёрским мастерством тут и не пахнет. Кубинскому — непаханое поле», — отметил Свиньин.

Но все эти жалостливые просьбы, обращённые к Масе, на ту не возымели никакого действия; она выбралась из рядов собиравшихся петь и направилась к дверям, хотя и не так быстро, как поначалу предполагал шиноби, даже злой окрик руководителя-руководительницы хора не остановил её:

— Мася! Ю стьюпид… Вернись… Ваши кринжовые суициды уже всех достали… Мася… Не порть нам дэй и отчётность… Окей, да… — и так как девушка не слушала уговоров, то старший-старшая перешёл-перешла к угрозам: — Если будешь в сортире снова суицидиться, сегодня ты точно остаёшься без латте, а сегодня он будет лавандовый! Лавандовый! Тудей энд туморроу…

Этого удара в спину Мася перенести уже была не в силах, она прижала кулаки к глазам и заорала:

— А-а-а-а-а!.. Лавандовый… Вы меня просто уничтожаете! За что? Лиля, за что ты так со мною поступило?!

И, не выслушав ответа, она, повышая градус рёва, кинулась в двери и исчезла за ними, затихнув там где-то вдалеке. А весь оставшийся хор вдруг загудел, загудел, как растревоженное осиное гнездо. Хор источал тёмное, густое, но в то же время неявное негодование, и из его рядов вылетали лишь отдельные, хотя и не очень-то добрые слова:

— У-у-у… Лиля… Тварь… Это было не кул… Не кул… Не кул… Педовка… Лиля, опять… Это было жёстко, Лиля…

А старший-старшая подбежала к стоявшему и ждавшему представления шиноби и в извинительной форме сообщил-сообщила:

— Мася, она такая сложная… У неё биполярочка, как и у нас у всех, но её биполярное расстройство самое крутое; как только её биполярка накладывается на стресс, у неё сразу образуется тревожность, и как результат очередная, шестьдесят третья попытка суицида.

Ратибор Свиньин смотрел на этого человека с некоторым замешательством; юноша, конечно, и до этого видел пытмарков неоднократно, и те, которых он видел, от этих по виду не отличались, вот только до сих пор его общение с ними сводилось буквально к паре слов, теперь же они открывались перед ним во всей своей неописуемой красе, и тогда он решил уточнить:

— Насколько я могу судить, вы — Лиля?

— Да, — ну, теперь-то он мог считать, что «сообщила она». — Лиля — это я, — и тут же она добавила: — Сейчас мы уже начнём приветствие!

— Прошу вас поспешить, моим делам опасно промедленье, — попросил её Свиньин.

— Да-да, извините, господин, Слава демократии, — Лиля поклонилась и убежала к хору. И бросила клич:

— Кто мы?

— Мы пытмарки! — поначалу нестройно ответил хор.

— Что мы любим? — прокричала Лиля.

— Мы любим свободу! — простонал хор кто в лес, кто по дрова, к тому же и не очень бодро.

— Зачем мы тут собрались? — не сдавалась руководительница хора, поднимая тон своих вопросов в надежде так раскачать певцов.

— Встретить гостя.

— Слава демократии, — заканчивает Лиля.

— Демократии слава, — отвечает хор.

Лиля, кажется, довольна, теперь хор набрал нужный тонус. Она взмахнула рукой, и головы с разноцветными волосами фальшиво заголосили:

— Молодцы! — Лиля едва не прослезилась, видно, не столько от качества пения, сколько от того, что хор смог хотя бы закончить произведение до конца. — Итс кул… Вечером все получат лаванду в латте!

И хористы стали хлопать в ладоши, целовать друг друга и выкрикивать радостно:

— О это был вайб… Слава демократии… Кул… Кул… Слава демократии… Это было прикольненько… Мы кульные… Слава демократии… Вот что значит работать как одно целое… Да, мы личности… Это потому, что никто не обесценивал нашу работу… Мы комьюнити… Слава демократии…

А руководительница хора подбежала к юному шиноби и, поклонившись два раза, заискивающе заговорила:

— Господин посланник, вам понравилось?

Любой шиноби должен по возможности избегать конфликтов. В этом суть его выживания. Тем более шиноби должен быть терпелив, если он выполняет миссию дипломатическую. В общем, молодой человек улыбнулся Лиле:

— Давно я не слыхал такого хора.

— Ой, как вы… как это… прекрасно, — у Лили покраснели её бледные щёки, а глаза заискрились. — А вы не можете сказать что-нибудь им всем? Они будут очень рады услышать похвалу от… ну, от такого как вы.

Ратибор хотел уже увидеть официальное лицо рангом повыше, чем руководитель хора пытмарков, но он решил не нарушать только что образовавшегося благодушия:

— То будет мне не сложно, но речь моя, увы, не длинной будет, во времени я ограничен очень. Надеюсь, вы меня поймёте.

— Конечно… Кул… Слава демократии! — радовалась Лиля. Она выбежала вперед и громко сказала притихшему во внимании хору:

— Комьюнити… Ван момент фор аттеншн… Стоп токинг, плиз… Господин убийца скажет вам приветственное слово. Фулл сайленс…

— Убийца… Убийца… Зе киллер…. - стали шептаться хористы. А сам Ратибор Свиньин вышел перед хором и, кивнув в знак приветствия, сказал:

— Песнь ваша чудная затронет струны в душе любой, что демократии не чужда. И было исполнение прекрасно, ну а в простых словах глубокий смысл заложен, — тут он снова кивнул хору. — Спасибо вам, я тронут был искусством вашим.

— Он был тронут… Он высказал нам респект… Окей, да, мы риэл комьюнити, и это кул… — сразу все вместе заговорили певцы. Они обнимались, а Лиля, кажется, сдерживая слёзы, произнесла:

— Это я… Это мои стихи, — она потёрла глаз. — Спасибо вам, господин убийца. Итс кул… Пойдёмте… Я провожу вас к управдому. Вас уже ждут, — она обернулась к хору. — Комьюнити, всем средний латте и дабл сироп лаванды.

Хор возликовал, и стал кричать:

— Лиля кул… Лиля наш президент… Наш лидер, форева… Слава демократии… Гуд джоб, Лиля, гуд джоб… — они все рукоплескали своему руководителю и снова обнимались.

А Ратибор, идя за этой самой Лилей, увидел на белой колонне надпись чёрным: «Лиля не кул, Лиля тварь…». И тут же прочёл продолжение или, правильнее сказать, уточнение, написанное другой рукой и чуть-чуть другим цветом: «… вонючая».

⠀⠀