И пока есть время, пока не пришли какие-нибудь неприятные люди, например, полицейские, юный шиноби хочет расставить все точки над «и». Он и говорит своему нанимателю:

— Мы добрались почти, последней точки вашего пути вы можете сказать название? Туда я провожу вас. И только лишь. А дальше уж вы сами.

— Да мне в поместье мамаши нужно, — невесело отвечает ему преподаватель актёрского мастерства.

Как ни странно, самому шиноби нужно было туда же, он кивает: прекрасно.

— Тогда давайте поспешим.

Их обоз двинулся в город. Возницы до того были радостные, что добрались без каких-либо потерь до пункта назначения, а теперь идут притихшие. Мрачные. И телеги вскоре въехали в город Кобринское и покатили по залитым чёрной грязью городским улицам, мимо кривых домов и заваливающихся заборов местных окраин.

Сам начальник каравана догнал шиноби, что шёл чуть впереди, и начал разговор:

— Зря я, наверное, так с этим поцем? Грубо, да? Глупо?

— Да, самообладанье — конёк не ваш, однако тут вы правы, — сухо отвечает шиноби.

— Ну вы же видели, — начал объясняться Кубинский. — Он сам начал задираться. Пришёл такой, чёрт сопливый… Весь на апломбе, родственник судьи он, видите ли… Как дал бы ему по башке.

— Так лучше б дали по башке, то объяснить в суде вам было б легче, чем вашу брань на матушку его, — резонно заметил Свиньин.

— У-у… — от этих слов своего спутника преподавателю актёрского мастерства стало ещё кислее на душе. — Как всё нехорошо получилось, — Кубинский шёл рядом с молодым человеком, не желая и на шаг от него отстать. А тот в свою очередь поучал его, и хотя Кубинский был в разы старше юноши, он слушал его внимательно.

— Вам нужно научиться мудрости одной, — говорил Ратибор. — А мудрость та проста: не злите кровного, раз не желаете его зарезать тут же.

— Я, между прочим, тоже представитель истинного народа, — напомнил ему начальник каравана, чуть обидевшись.

— Конечно, тоже, именно что «тоже», — соглашается шиноби, — у пацана того, мне помнится, значок был золотой, ну а у вас значок лишь медный. Мне кажется, меж вами пропасть такая же, как между мной и вами.

— Послушайте, шиноби, — начал Кубинский с очередным вздохом, — если вдруг дойдёт до суда… ну, если этот людоед Дмитро потянет меня в суд… вы сможете выступить свидетелем с моей стороны?

— Ну, это вряд ли, — сразу, но вежливо отказался юноша, при этом пояснив свой отказ: — Ведь судьи крайне редко принимают свидетельства от гоев. Вам то известно, думаю.

— Известно, — снова вздыхает продавец половиков. — Просто этот Дмитро… Он… Известный садист.

— Он любит пытки? — это совсем не удивляет шиноби: какой судья не любит пыток? И он говорит Кубинскому: — Боль причинять — весёлое занятье. За этим многие стремятся в судьи, иным и деньги так не интересны, как сам процесс судейского дознанья.

— Так он ещё не просто садист, он садист ментальный, — добавляет преподаватель актёрского мастерства.

— Ментальный? — не сразу понимает шиноби. — Это как?

— Ну, говорят, что он несёт такую дичь, что через пятнадцать минут его излияний здоровый человек получает ментальный ожог коры головного мозга, — пояснил Кубинский.

— Ожог ментальный? — переспрашивает Свиньин; он не совсем понимает, что это значит.

— Жесточайший, — уверяет Кубинский. — Говорят, потом человеку нужно несколько дней восстанавливаться после разговора с судьёй. А ещё говорят, если ты получишь три ожога, с твоим мозгом происходят необратимые процессы. Три раза его послушал, и всё, твой мозг поджарили — ты дебил. Но тебе уже будет всё равно, так как дебил никогда не поймёт, что он стал дебилом, — продавец ковриков замолчал и прежде, чем молодой человек успел задать ему вопрос на эту тему, он вдруг наклонился к нему и стал шептать: — Говорят, что мамаша Эндельман… сама… тоже может сжечь человеку мозги, говорят, что она делает это даже быстрее, чем людоед Фурдон.

Всё это было интересно юному шиноби, и хотя после ссоры с пацаном-сборщиком дани Свиньин хотел избегать дальнейших диалогов торговцем половиками, но эта тема…

— Возможно, судьёй его назначили за то, что пламенем речей он людям выжигать мозги умеет? — предположил молодой человек. — Способность эта — редкое уменье.

— Ой, ну вы, гои, чудные, в самом деле! — невесело смеялся Кубинский, потрясая головой. — Вы при демократии живёте или где? Когда это при демократии людей на должности назначали за способности? Это вам что, тоталитаризм, что ли? Нет, конечно… Тут либо блат, либо родственные связи, либо попросту покупка должности, — тут торговец половиками снова вздыхает. — Если бы всё было так просто, если бы людей брали на должность за их способности… Я бы, может, тоже судьёй был бы… А что? Я подошёл бы. Я очень справедливый человек, между прочим, и никогда, — тут он даже прикоснулся к плечу Свиньина, — слышите, никогда бы не брал взяток… Что, не верите? Вот хотите, предложите мне сейчас взятку, ну… Предложите! Ну, давайте, предлагайте!

— Нет денег у меня на взятки, — признался шиноби; и добавил прохладно: — Как нет нужды мне, слава Богу, вас подкупать. Есть вексель у меня от вас, мне и того довольно.

— Да, — снова тяжело вздыхает Кубинский. — И ни у кого нет никакой нужды. А так, знаете ли, хочется иной раз почувствовать себя нужным, по-настоящему востребованным человеком. Востребованным эдак шекелей на тысячу. Вот так вот, чтобы пришёл к тебе человек и сказал: Яша, брат, выручай… А я ему: Лёва, исчезни ты отсюда по-хорошему, ты меня с моей женой на обед в хануку посадил на самый край стола, нам даже картофельных оладьев не хватило. До нас всё разобрали те, которые сидели впереди нас, по четыре штуки от жадности брали, сволочи. Как будто их не кормили неделю… Козлы… А теперь ты припёрся ко мне…

Кубинский выговорил всё это весьма едко, с обидою, а глаза при том поднял к небу, как раз туда, куда улетали эти его сладкие мечты; и чтобы не дать ему окончательно замечтаться, молодой человек вернул его на землю своим вопросом:

— Так всё-таки скажите, как Фурдон смог должности высокой столь добиться?

— Дмитро свою должность банально купил, — уныло отвечал торговец половиками. — Он пирамидками барыжил. Нарубил неплохих денег.

— Простите, чем, я не расслышал, барыжил он?

— Да он это… тяжелобольным гоям всяким продавал пирамидки из бетона, маленькие такие, — Кубинский показывает размеры пирамидок. — Вот такие вот… Крашеные.

— То на могилки украшенья, что ли? — не понимал шиноби.

— Ха-ха, — смеётся продавец половиков, и трясёт головой, — На могилки! Нет, он для выздоровления им продавал, но получалось — да, на могилки. Он загонял им, что пирамидки те жутко волшебные и лечат все болезни.

— Но как же крашеный бетон способствует выздоровленью? — удивлялся Свиньин.

— Да никак! — восклицал Кубинский. — Говорю же, он работал с тяжело больными, а те… — преподаватель актёрского мастерства машет рукой. — Им же могила светила, они, как утопающий, за любую соломку хвататься будут, вон он с этих-то больных-то все соки и выжимал. Да-а, ловкий подлец. Нашёл свою нишу, плотно работал в ней, реклама, промоушен, то да сё… И сделал хороший капитал. А потом, когда разжился, понял, что тема сдувается, что людишки обозлились и некоторые родственники усопших ему уже лицо хотят отрезать, он по-быстрому вложился в юриспруденцию. Купил должность… Теперь главный судья у мамаши… Родственничек его, Рудик, теперь первый бандос в Кобринском… Шекели лопатой сгребать не успевает. Династия у них получается. Они, я так думаю, уже всю свою родню подтянули. Тот шкет, убежавший жаловаться, не даст соврать, — Кубинский вздыхает с завистью. — Вот так вот люди и поднимаются к высотам.

— К тому же он мозг умеет выжигать словами, — напомнил ему шиноби. И продолжил: — И вы, презрев благоразумье, лишь яростью своей ведомы, решили с той семьёй схватиться из-за пустяка. Вдруг бросить вызов целому семейству, что в Кобринском одно из первых. Да вы храбрец, Кубинский, такой храбрец, каких я и не видел.

— Да ничего я никому не бросал, — вздыхает преподаватель актёрского мастерства. — Ну, знал я, конечно, что шнырь этот на Рудика работает, но кто ж знал, что он родственник самого судьи?

— Сам Рудик, значит, вас не впечатлял? — с сарказмом замечает Свиньин и думает: «Как хорошо, что мы дошли, поместья вот уже ворота. Впредь от него держаться надо дальше, неплохо б его вексель обналичить. Но для того найти менялу можно. А с этим яростным торговцем дел больше не иметь».

⠀⠀

*⠀⠀*⠀⠀*

Он ещё издали смог понять, что големы, стоявшие у ворот в поместье, не самого лучшего качества. Как правило, хозяйки больших угодий, кровные матери или, как их называют в просторечье, — мамаши, выставляют у главных ворот своих лучших бойцов. Самых рослых и самых мощных искусственных созданий, что только смогли вывести их алхимики. Конечно, каждый приезжающий в поместье такой матери должен осознавать её мощь, должен понимать, что одного движения руки кровной госпожи будет достаточно, чтобы дюжина, а то и полтора десятка трёхсоткилограммовых монстров, закованных в железо, двинулись на супостата. Но тут, у ворот, големы стояли без лат, и юный шиноби ещё издали отметил, что оба голема не так уж пугающе выглядят. Оба они не дотягивали до трёх центнеров и до трёх метров в высоту. А один, тот, что был справа, при этом стоял ещё и немного скособочившись, словно его скрутил какой-то големный сколиоз. Свиньин подумал, что люди мамаши Эндельман немного наплевательски относятся к имиджу мощи своей госпожи. Ничего другого ему в голову не пришло. А у ворот крутился какой-то молодой человек ростом в два метра, и никак не меньше; он носил очки с замотанной изолентой дужкой и волосы насыщенного розового цвета. Молодой человек был прыщав, в ушах его были серёжки, явно сделанные им самим, на нём была мешковатая одежда, дешёвая и не очень чистая, а широкие брючины его штанов и вовсе были спущены в грязь. В общем, вид молодого человека был непрезентабельный.

«Обычный пытмарк, как и во всех усадьбах, где правят кровные», — отметил для себя Свиньин.

А этот долговязый человек сразу пошёл к нему и к Кубинскому навстречу, он улыбался радушно, насколько мог, и, подойдя, заговорил, обращаясь к торговцу половиками:

— Кровный господин! Здравствуйте. Я небинарная особа Киса, моё местоимение «они».

— Да заткнись ты, осёл болотный… Лезет тут со своими местоимениями, — отвечал ему Кубинский с большим пренебрежением во взгляде и голосе. — Плевать мне на твоё местоимение… Дурошлёпина! Чего пристаёшь? Чего надо?

И его можно было понять; в дальнейшем господину преподавателю актёрского мастерства придётся пребывать без охраны, как его заранее и предупреждал шиноби. От этого настроение у преподавателя было, что называется, не очень.

— Ничего, ничего, — небинарный Киса стал часто ему кланяться. — Конечно, конечно, Слава демократии, кровный господин. Просто я должен записать ваше имя и цель вашего визита в книгу гостей и узнать, что за груз в ваших телегах. Поэтому я и лезу к вам. Уж извините, — он снова кланяется. — Слава демократии…

— Демократам слава^[7], — бурчит продавец недовольно и продолжает: — Пиши, дурак: я Кубинский, предприниматель, приехал к личному стеклодуву матушки Лыткину забрать оплаченный товар. У меня в телегах новейшие половики и коврики. Со мною три гоя, все возницы.

— Угу, угу… Три гоя… Возницы… — пытмарк Киса всё записывает в замызганную записную книжку и, когда заканчивает, говорит, снова кланяясь: — Спасибо, кровный господин Кубинский, я всё записал, проезжайте, Слава демократии…

— Слава, слава… — небрежно бросает ему Кубинский. — Я тут буду, в поместье, в доме для торговых гостей, — он протягивает шиноби руку для рукопожатия и добавляет: — надеюсь, увидимся, я же всё-таки вам вексель обналичить должен.

— Конечно, буду рад вас видеть снова, и деньги мне совсем не помешают, — Ратибор пожимает ему руку, не снимая перчатки. А преподаватель актёрского мастерства махнул рукой своим возницам: проезжайте, и телеги его стали въезжать в ворота одна за другой. Сам же продавец половиков почему-то не поспешил за ними, а решил остаться тут же. Было видно, что ему хочется сказать шиноби что-то сверх сказанного. А небинарный Киса теперь уже обратился к молодому человеку:

— А вы… Гой, что ли? Бродяга? Синоби, что ли? Это у вас копьё? Работу, что ли, ищете? — книжечку свою он убрал в карман широких штанов и «Славу демократии» что-то скандировать в честь юноши не спешил. В общем, Свиньин не производил на него особого впечатления, и кланяться ему небинарный не торопился. Впрочем, молодой человек не сильно рассчитывал на благосклонность привратника и просто произнёс:

— Я полномочный представитель мамаши Гурвиц. К мамаше Эндельман я прибыл с делом важным. При мне верительных бумаг весь нужный список. Готов их предъявить, коли допущен буду до человека главного при вашей маме.

На несколько секунд Киса завис, а Кубинский, который так и не ушёл за своими телегами, вылупил глаза и, искренне удивляясь, спросил у молодого человека:

— Так вы посланник?!

— Да, именно. Доверием мамаши Гурвиц я удостоен был, — коротко отвечал Свиньин. Теперь это можно было сказать. Всё равно скоро весть о его прибытии распространится по всему поместью.

— Но вы же… — продолжал удивляться продавец половиков. — Ну, вы же такой молодой. И уже посланник одной из мамаш!

На это Ратибор ничего не стал отвечать. Обсуждать выбор мамаши Гурвиц он не собирался ни с кем, так как подобные рассказы могли раскрыть информацию, которой раскрывать ему никак нельзя.

— А-а… — разинул рот небинарный Киса и тут же, добавил: — Понял… Так вам к нашему верховному управляющему нужно. К домоуправу, к господину Бляхеру.

— Да, именно к нему, ему я должен письма предъявить, — сказал юный шиноби, надеясь закончить этот разговор.

— Я вас сейчас запишу, — небинарный выхватил из кармана книжечку, — как вас звать, господин посланник?

— Я Ратибор Свиньин, шиноби. Посланец от мамаши Гурвиц, — представился юноша.

— Ага, я записал, — сообщил Киса, отрываясь от книжечки, и указал направление карандашом: — Вам туда, по большой дороге к самому большому дому. За полчаса дойдёте, только никуда не сворачивайте. Слава демократии!

— И демократам слава! — отвечает ему шиноби и идёт туда, куда ему указали.

⠀⠀