На нём была рубаха с чужого плеча. Это было заметно сразу — ну хотя бы потому, что она, в-первых, не подходила Люциферу по размеру, была ужасна мала, а во-вторых… бросалось в глаза, что это немного женская блузка.

— Что с вами, почему вы так одеты? — интересуется юноша, закрывая за собой дверь. В принципе, он уже начинал всё понимать, тем более что чёрная грязь на давно не свежих брюках доносчика была ещё одной подсказкой.

— А… Да это так, — Левитан сразу начал мяться. — Это я там… постирушку затеял… Это так накинул… пока… Вы пройдёте?

Но шиноби как встал у двери, так дальше и не двигался, он просто смотрел на своего знакомого холодным и пристальным взглядом.

— Что? — спросил тот и начал нервно потирать руки. А его небритый подбородок подрагивал. — Чего вы так на меня глядите?

Свиньин отметил, что Левитан уже дошёл до нужной степени напряжения, и решил задать ему главный вопрос, рубануть, так сказать, с плеча:

— С кем и за что вы убивали Моргенштерна?

Левитан как будто ждал этого вопроса, было видно, что ему очень хочется всё рассказать, он даже вздохнул глубоко, прежде чем начать:

— Это ваш Бенишу, конченый уголовник. Я даже не знал, что он такой отбитый. Нет, ну, я предполагал, но точно не знал…

— Так, значит, обладателя тетрадей убил наш замечательный учёный? — спрашивает юноша, глядя на доносчика исподлобья, и от такого взгляда тот начинает растирать себе грудь.

— Нет, синоби, пожалуйста… Я тут не при чём! Это всё он меня заставил! Он… вы знаете, он не ночевал эту ночь тут, я не знаю, где он ночевал, а утром пришёл в чужих ботинках и плаще. Он боялся, что вы придёте ночью и убьёте его за то, что он вас задумывал отравить, — о своём участии в попытке отравления Левитан даже и не вспоминал. — Пришёл и сказал: мне нужно бежать, иначе этот долбаный убийца — то есть вы — меня прикончит. Он был в этом уверен. Говорил, я этим козлолосям, ну то есть вам и Моргенштерну, больше не нужен. Всё время повторял: они пустят меня в расход. Они пустят меня в расход, я-таки знаю. И говорит: пошли, поможешь мне. У тебя будет шанс отомстить Моргенштерну, а если не пойдёшь, то я тебе прямо здесь башку проломлю, чтобы ты лишнего не сболтнул. А у самого такая дубинка страшная. Небольшая такая, но серьёзная. Я ему говорю: да Моргенштерн нам и двери сейчас не откроет, а он: откроет, откроет… не волнуйся. Ну, я-то Фрица знаю, думаю: да ладно, сходим постоим под дверью, постучим и, как он нас облает, вернёмся обратно, я потом на работу пойду. И говорю: ну пойдём. А он вышел и не в сторону Фрица пошёл, а в центр… А там — вы, убийца, не поверите… — тут Левитан вытаращил глаза, — там в одной забегаловке его ждала… Розалия. Мы там и пообедали все втроём, но выпить они мне не купили. А потом пошли к Моргенштерну. И он мне дал дубину, говорит, что первым я должен ему врезать, а уж потом он подключится. Он показал мне свинчатку.

— Зачем же это всё затеял он? — продолжает юноша.

— Ну как?! Ему нужны были деньги, чтобы бежать из города, а ещё он хотел забрать у Фрица свои записи, а Розалия сказала, что у Фрица в сейфе есть золотые, а араб обещал мне, что половина денег из сейфа будет моя. Вот мы и пошли… Но, говорю же, я поначалу думал, что Фриц нас не пустит, он с утра всегда чем-то там занят у себя. Но я не подумал, что он откроет дверь этой шармуте (проститутке). А Фриц и открыл. Мы с арабом притаились у стены, а она постучала в дверь, и Моргенштерн ей сразу и открыл. Ну, тут… пока она входила, мы за нею ворвались… Ну, Бенишу и Розалия схватили Фрица и орут: бей его! Ну, я и ударил. Дубиной. Но нет… Не попал… И тут такое началось… А Фриц, он обрадовался даже, рассмеялся и стал нас мутузить, то меня, то араба, то меня, то араба, обзывался ещё… И мы с Бенишу стали летать по комнате: то я улечу, то Бенишу, то я, то он, я же говорю вам, он здоровый, как козлолось; и вот мы летаем с арабом по комнате, стулья переворачиваем и думаем: когда же Фриц перестанет нас мотать, а тот ещё и куражится перед этой зона бен зона (шлюха, дочь шлюхи), смеётся, сыплет, как дурак, своими шуточками… — тут Левитан стал смотреть куда-то вдаль, он, кажется, вспомнил всё, что происходило с ним дома у Моргенштерна. И чтобы вернуть его в русло рассказа, Ратибор говорит:

— Так кто убил в итоге Моргенштерна?

И доносчик встрепенулся:

— Так Розалия, — но так как юноша теперь смотрит на него с недоверием, начинает с жаром убеждать того: — Да, господин убийца, клянусь вам, она так и сказала: хас ве шалом (Господи помилуй), да что же это за мужики такие, ну ничего не можете. И вытащила нож откуда-то… Я как раз лежал на полу и притворялся, что в беспамятстве, чтобы Моргенштерн меня больше не колошматил, а Фриц как раз лупил араба у печки, ну а она возьми и подойди сзади к нему, а он как раз и повернулся к ней, она и воткни ему нож прямо в брюхо. Раз — и всё! Так воткнула, как будто она всю жизнь таким занималась. А вы говорите: певица, певица, прекрасная женщина.

В общем-то, Свиньин ничего подобного и не говорил. Он спросил у Люцифера:

— И что же Фриц? Он, верно, удивился?

— Ещё как… Да там все удивились, включая Бенишу, а Моргенштерн и говорит ей: а, Розочка, значит, такой у нас теперь бокс пошёл? Вытащил нож из живота и кинулся на неё, но Бенишу его схватил за руку, повис на нём, а Розалия стала бегать от него и орать: я всё имитировала, понял?! Всё время имитировала, понял ты, мачо четырнадцатисантиметровый? — тут он обращается к шиноби: — А вы, кстати, не знаете, что значит четырнадцатисантиметровый мачо? — шиноби не знал. И Люцифер продолжал: — А вот Фриц понимал, о чём она говорит, он просто бесился и пытался оторваться от араба, тащил его за собой, о стулья спотыкался и орал, что располосует её, а из него кровища фонтаном… В общем, он устал, и араб у него вырвал нож… А когда Моргенштерн упал, он у него с груди снял ключи. И они с Розалией побежали в спальню,

— А деньги золотые на полу — откуда вдруг они взялись в итоге? — интересуется юноша.

— Ну так это… Фриц лежал на полу, корчился, ворочался, а у него из кармана и стали выпадать золотые. А Бенишу с Розой, они в спальне были, сейф открывали, — пояснил Левитан. — А пока они там копались, ключи подбирали, я встал, да и убежал подобру-поздорову оттуда, уж больно страшная компашка получилась из Розы и араба, я так подумал, что они и меня могут… того… чтобы не мешался под ногами.

Всё это выглядело, конечно, убедительно. Не то чтобы юноша доверял этому человеку, просто понял, что вся его задумка, вся мечта на этом и заканчивается. И ему стало немного грустно. Но Левитан словно не замечал его настроения:

— Как я понял, они — ну, эта шармута и араб — давно спелись, они были заодно. И мне кажется, что это она арабом руководила, потому что когда Фриц уже валялся на полу и заливался кровью, она на араба кричала: Рафаэль, ну чего стоишь, кого ждёшь?! Давай снимай с него ключи!.. В общем, командовала им вовсю.

Шиноби не слушал его, он уже поворачивался к двери, думал уйти, тем более что время поджимало, ему нужно было во дворец к Бляхеру. Но тут вдруг Левитан его останавливает:

— Господин синоби, подождите минуточку, — юноша замер, положив руку на засов, а доносчик и продолжает: — А не могли бы вы мне немножечко помочь? — на что Свиньин смерил его таким взглядом, что тот поёжился, но от своей затеи не отступил. — У меня возникло затруднение одно, мне никак его не разрешить… Я такому не обучен, а вы точно сможете. Вы же специалист… А я вам за это тетради отдам.

«Тетради?». Надежда снова ожила в молодом человеке. Теперь он выглядел заинтересованным. Но ещё не верил своему знакомцу.

— Да, они все у меня, — заверил его Левитан. — Когда Фриц меня возил лицом по комоду и бил по почкам, я заметил, что они лежали там под тряпкой. А когда Роза с арабом убежали в спальню, я… забрал их. Я вам их отдам. Только помогите мне…

— И в чём же должен я помочь за те тетради, что вы украли у меня и Моргенштерна? — холодно спрашивает юноша.

Но Люцифер не замечает этого холода, наоборот он обрадовался:

— Пойдёмте, пойдёмте, я покажу вам.

И ведёт шиноби к комнате с вечно закрытой дверью, из-за которой обычно разговаривала мама доносчика. На сей раз дверь открыта. И Свиньин заходит за Левитаном и сразу видит на полу небольшое тельце старушки; она лежит лицом вниз, на её шее затянута белая лента.

Ратибор переводит взгляд на доносчика, и взгляд его весьма красноречив: ну ты вообще уже! Ппц… И тот правильно истолковывает эмоции молодого человека и начинает его заверять:

— Это не я, клянусь вам… Не я!

— Сама она так славно удавилась? — интересуется Свиньин.

— Это Тарас! — восклицает Левитан. — Он у нас ночевал, как раз на постели Бенишу, пока тот отсутствовал. У Тараса проблемы возникли с нашими блатными, он хотел уехать, а денег у него не было. Я пришёл, а они с мамой чай пили на кухне, и Тарас меня спрашивает, чего это я так перепачкан весь, ну а я и вправду весь был в крови. Ну я и рассказал ему, что Бенишу с Розой прикончили Фрица, а он сразу: а деньги у Фрица нашли? Я сказал, что не знаю, а он, сволочь, не поверил и стал у меня по карманам лазить и нашёл деньги, они у меня во внутреннем кармане были. Но я ему говорю, что в долг не дам, а он…

— Откуда у вас деньги? — прервал его шиноби.

— Ну, когда Фриц валялся у стола, он корчился, и у него из шортов выпал золотой. Ну, я проверил его карманы, а там ещё были… Я их забрал, а что?.. Они ему уже не нужны были. Не отдавать же их обратно проктологу. Там было одиннадцать золотых по пять шекелей. Ну вот, Тарас их забирает и говорит: я в долг брать не буду, я тебе эти шекели отработаю. Пошёл, взял маму и отвёл её в её спальню… И потом вышел и говорит: всё как ты и хотел, она не мучалась, а ты живи теперь в своё удовольствие; пока, говорит, Лютик. Я ему: а что мне делать с мамой? Она же там… лежит. А он мне: будь потужным, реши всё сам, а то мне некогда. Будь потужным… А что я могу? Я же вообще не знаю, как это всё… — тут он что-то изображает руками. — Я её, конечно, вынесу, но не могу… всю сразу… Вот, в общем… если вы мне поможете… — Левитан явно удручён.

— Тетради где? — сухо интересуется молодой человек.

— А, тетради! — оживает его знакомец. Они выходят из комнаты, и доносчик из-за чучела знаменитого некогда певца достаёт тетради. Отдаёт их юноше:

— Вот они.

Да, это они; правда, теперь тетради перепачканы чем-то липким, но это Свиньина смущает мало, он прячет их под армяк и идёт к двери.

— Подождите, подождите, убийца… — доносчик бежит за ним. — Но вы же обещали…

— Когда это я вам пообещал? — Ратибор останавливается. Он сейчас в таком нехорошем настроении, ему так сейчас не нравится этот человек… И тот всё это сразу понимает.

— Ну, я думал, вы поможете мне…

— Вы телу дайте сутки отлежаться, чтоб кровь свернулась в нём, чтоб не проистекала, когда за дело вы уже возьметесь. Ну, а пока оно лежит, вы приготовьте нож крепкий, небольшой и острый для разрезания суставных сумок, а также крепких сухожилий. Тесак мясницкий тоже пригодится, ну а ещё пилу, если найдёте, и тряпок, тряпок не забудьте. Ну а потом скорее приступайте, — и, видя кислое лицо доносчика, добавляет: — Да только долго с этим не тяните, не то мертвецкий смрад дурманить будет, когда за дело наконец возьметесь.

Тут Левитан побледнел и зашатался, но Свиньин больше ничего ему говорить не стал, а просто открыл дверь и вышел на улицу.

Он шёл под моросящим дождиком… И, странное дело, ни Левитана, ни его старушку-мать ему было не жаль, а вот Моргенштерна… да. При всех недостатках этого человека… да, юноша сожалел немного о его кончине. Ну, во всяком случае, через Фрица к нему попали тетради, которые он прятал от дождя под армяком. К тому же он был весёлым и смелым человеком. Хотя и людоедом. Ну, не без этого…

⠀⠀

* ⠀ * ⠀ *

⠀⠀

Времени у него оставалось немного — это и хорошо, так как некогда было придаваться грустным мыслям, — и он торопился; едва успел заскочить к себе и выложить тетради, а после поспешил во дворец, чтобы вовремя попасть на приём к Бляхеру. И был, надо признаться, удивлён людьми, что толклись в коридоре недалеко от приёмной. В это время коридоры обычно пусты, а тут люди… И ладно бы просто ходили по коридорам, но многие из них имели при себе оружие, да ещё и таращились на приближающегося шиноби. Странное дело. Тут юноша вспомнил предостережение невзрачного Юры, что есть среди местных элиток всякие неспокойные люди, которых нужно опасаться. А ещё и в приёмной оказалось несколько непонятных молодых людей с оружием, хотя до этого такого не было. А ещё не было такого, чтобы главный и по совместительству самый противный секретарь Бляхера, не дожидаясь, когда Ратибор ему что-то скажет, встал из-за стола и без всяких церемоний раскрыл перед шиноби дверь и кивнул: заходи.

И юноша зашёл.

И оказался в сизом дыму от дорогих сигар. Но дым этот был не совсем табачный, в нём чувствовался привкус более крепких, чем табак, ингредиентов. Сам Бляхер сидел за своим огромным столом. Белая рубашка с чёрной бабочкой, голубой пиджак из бархата небрежно расстегнут, перед ним на столе тяжёлая бутылка с содержимым, по цвету напоминающим дорогой смородиновый коньяк. Бутылка наполовину пуста.

— А-а… — долго тянет домоуправ. — Явились, посланник… Вы, как я вижу, никогда никуда не опаздываете…

— Я рад увидеть вас во здравии; надеюсь, что течение болезни у вас прошло без всяких осложнений…

— Осложнений! — повторяет Бляхер и смотрит на шиноби взглядом уставшим и злым. — Надеется он. А вот я надеялся, что ты сдохнешь… А ты не сдох… Ну и ладно… А знаешь… ты хороший парень, а местами просто обалденный. Просто обалденный… Но я знаю, что ты задумал, — тут он грозит Ратибору пальцем. — Я тебя раскусил, я всё увидел в этой твоей гнилой гойской морде. Да… И у меня нет выхода, понимаешь? — он встаёт из-за стола, едва удерживается на ногах, хватается за край стола и продолжает меланхолично: — Мне всё-таки придётся отпилить тебе голову. Отпилить совковой лопатой, несмотря на то, что ты хороший парень, может быть, даже лучший на всём этом прекрасном белом свете! И сделаю я это с удовольствием. Убивать — это так забавно, только немножко грязно. В детстве я хотел пойти в забойщики скота, но мне запретила мама, она говорила, что это некошерно, что это гойское занятие, — тут он стал, кажется, передразнивать свою матушку, — и не соответствует статусу нашей семьи. Понимаешь? Не соответствует. Пришлось пойти в политики, и вот итог… — он выходит из-за стола покачиваясь, и Свиньин видит, что на нём всего один шлёпанец, второй, видно, остался под столом. — Видишь, до чего я докатился. Хотя, скажу тебе по секрету, я чувствую к тебе некоторое… некоторое расположение, мы ведь с тобой оба убийцы. Но это ничего не меняет. Я должен тебя убить… Хотя и не хочу!

— Но почему же вы убить меня решили, раз это вашей воле так претит?

Но домоуправ погрозил ему пальцем, на его вопрос не ответил и сам спросил:

— Вот скажи мне, почему тебя? Почему тебя, почему какого-то поганого гоя? Что в тебе такого? А? Вот ответь. Молодость? Да?

Свиньин вообще не понимал, о чём говорит этот человек, а Бляхер, подтянув свои спортивные штаны с лампасами, подошёл ближе, так близко, что Свиньин почувствовал запах смородины.

— Молчишь? — не унимался домоуправ.

И тут вдруг дверь раскрылась, и Бляхер, обернувшись на неё, заорал:

— Ну чего?! Почему без доклада, я же велел никого…

И осёкся. Замолчал и вдруг поклонился. Юноша тоже обернулся назад… И мрачноватый в это время суток кабинет домоуправа для него вдруг озарился солнцем, так как в кабинет вошла… ОНА.

Её юбки так красиво шуршали… И была Марианна так хороша, что Свиньин, совсем позабыв про вежливость, не поклонился ей. Он только и мог любоваться её ангельским ликом. Ликом Марианны Кравец, четвёртой наследницы дома Эндельман. А вот Бляхер продолжал кланяться:

— Четвёртая, я так рад видеть вас. Дозвольте ручку… — видимо, он собирался целовать её руку, потянулся к ней.

Но красавица была сурова, она даже не взглянула на него.

— Бляхер, ты же знаешь, я терпеть тебя не могу, когда ты пьяный.

— Вы меня последнее время вообще терпите с трудом, — заметил управдом со вздохом.

Но и на это Марианна не обратила внимания.

— Я просила подготовить акт кремации Шинкаря, ты подготовил?

— Конечно, Четвертая, — Свиньину показалась, что домоуправ даже протрезвел после появления Марианны. Он пошёл к своему столу и достал из центрального ящика два листа на скрепке. Потом с поклоном передал бумаги красавице. — Вот он.

А Марианна, не заглянув в акт, передала его сразу Ратибору.

— Ваша миссия, посланник, кажется, завершена.

Юноша не без труда оторвал взгляд от её лица… Да-да, она была прекрасна, но с бумагами нужно было ознакомиться. И он, напрягая всю свою волю, стал читать написанное. Читал быстро и внимательно. Юноша не хотел заставлять женщину ждать. Да, документы полностью его удовлетворяли. Тут был отчёт об осмотре тела, за подписями трёх врачей, и акт о проведении кремации, со временем и подписями официальных лиц. Также акт был заверен двумя печатями — круглой медицинской печатью и квадратным штампом канцелярии домоуправа. Всё было в порядке.

— Ну, теперь у вас к нам больше нет вопросов по этому делу? — спросила Марианна, глядя юноше в глаза.

— Вопросов больше не имею.

И тогда Марианна берёт его под руку и ведёт к выходу, Бляхер их провожает, хоть и не очень твёрдо стоит на ногах, а женщина и воркует своим серебряным голосом:

— Я надеюсь, посланник, что этот трагический случай никак не омрачит отношений нашего дома и дома, что вы представляете.

— Я буду делать всё, что мне по силам, — заверил её шиноби, когда они проходили через приёмную на глазах у секретарей и других молодых людей, что там находились, — чтоб случай сей войной не обернулся.

И он сразу позабыл про всё: и про акт о кремации, и про погибшего Моргенштерна, и про опасности. Юноша, что тут сказать, был просто поглощён красавицей, но тем не менее он замечал выпученные глаза и раскрытые рты тех охламонов, которые набились в приёмную и толпились в коридоре. И, надо признаться, молодой человек в этот момент был счастлив, заметив, как остолбенели, те, что недавно обзывали его, унижали и оскорбляли при первой возможности, как эти напыщенные секретари окостенели, видя, как самая красивая женщина — ну во всяком случае, их земли, — сама Марианна Кравец идёт с этим противным гоем и улыбается ему так, как вообще никому не улыбалась. Они все очень хотели бы знать, что шепчет красавица на ухо гою, который склонил к ней голову, а та, держа молодого человека под руку, говорила следующее:

— Так, малыш, давай-ка расслабься, попытайся не упасть в обморок и не пялиться на меня, я ведь сегодня в юбке к тебе пришла… Так что соберись и давай улыбайся, на нас смотрят все эти болваны. Попробуй мне отвечать.

И он что-то ей отвечал. Ну, конечно, про то, как он рад её видеть (это он сказал раза три), и про то, как он ей благодарен (это он произнёс тоже, наверное, три раза), и так вот под руку с прекрасной Марианной шиноби спустился вниз, а уже на ступнях дворца красавица остановилась.

— Всё, мальчик, мы пришли. Мы и так обеспечили двор сплетнями на месяц вперед.

— То было для меня великим счастьем, — немного жалостливо произнёс Ратибор, он бы так и шёл с нею… и шёл… и шёл…

— Ну, это понятно, — отвечала женщина тем самым тоном, которым говорят красавицы, сознающие силу своих женских чар. — А теперь послушай меня, малыш. Тебе нужно убираться из дворца немедленно, даже не из дворца, а из Кобринского. Беги прямо сейчас. Я не смогу тебя прикрыть даже до утра, у меня сегодня по расписанию два мужа, я буду занята… Акт у тебя, твоя миссия тут закончена, так что… Не возвращайся в свой дом за вещами, выходи за ворота дворца и уезжай. Они сейчас в замешательстве, но спохватятся и будут тебя искать. Беги отсюда, малыш.

Но юноша, хоть и понял смысл всего сказанного ею, думал в этот момент о другом.

— Я не могу забыть тот вечер… — начал было он. Но красавица подняла палец:

— Молчать! Ничего не говори! — потом она несколько секунд просто стояла и смотрела ему в глаза. Красавица как будто боролась с собой, а потом всё-таки прошептала: — Я помню каждую минуту, что провела у тебя, я помню тот волшебный поцелуй… Но это всё! Теперь беги из Кобринского.

И не добавив больше ни звука, повернулась и пошла во дворец, оставив молодого человека на ступнях одного.

Это был обжигающий опыт; только долгие практики по контролю над эмоциями, только тренированная выдержка не позволили ему кинуться вслед за нею. Но ему понадобилась целая минута зачарованного стояния на ступенях дворца, чтобы всё понять и взять себя в руки. А как это произошло, он… пошёл в свой коттедж. Да-да… Он прекрасно помнил слова Марианны. Но не мог бросить своё копьё. У него был план на этот счёт. Муми ждала его, как обычно, и когда он сказал ей, чтобы она собрала его вещи, ассистентку накрыло настоящее горе.

— Вот и всё… Счастье закончилось! — тихо произнесла она, и её лицо стало серым. И Свиньин был рад, что она хотя бы не начала рыдать. Впрочем, сейчас он её прекрасно понимал. Прекрасно, так как сам переживал подобное чувство. Печаль. Чувство окончания счастия.

Юноше потребовались моральные силы и минут пять как минимум, чтобы суметь объяснить ассистентке, чтобы через несколько мгновений после того, как он уйдёт, она взяла его торбу и копьё и пошла со всем этим от коттеджа к северной стене. Где он будет её ждать, только с другой стороны, на дороге.

Муми тут уже не выдержала и начала рыдать. Она кивала ему, рыдала и подвывала. И тогда Ратибор, так как не был уверен, что ассистентка в таком состоянии выполнит все его распоряжения правильно, на всякий случай забрал с собой тетради и акт о кремации Шинкаря. Спрятав это за пояс и ещё раз объяснив Муми, что делать, он вышел из коттеджа.

Он не спешил, несмотря на усилившийся дождь, шёл так, как ходит человек, который выполнил свой долг и теперь идёт просто поужинать где-нибудь. За воротами он свернул направо и пошёл вдоль северной стены поместья, как раз мимо дома проктолога-инвестора. И пройдя уже полпути в надобном направлении, он вдруг услышал, как его окликнули. То был женский голос, но совсем не такой, какой он сейчас хотел бы услышать.

— Господин убийца! Шалом, — это была Руфь. Она как раз ехала по дороге на своей телеге, накрытая дождевиком, под которым юноша её сразу не узнал. — А я смотрю издали: ты — не ты?

— Привет и вам, умелая возница, — произнёс юноша. Вообще-то у него не было времени на болтовню, но тут ему в голову пришла мысль. — Вот вы мне и нужны. Свободны ль вы в сей час закатный?

— Да, в принципе свободна, поесть хотела только, а что, работёнка есть у вас?

— Есть работёнка у меня для вас. Мне надо в Кипень, ехать нужно тотчас.

— Помилуй, убийца, — Руфь обводит рукой окрестности, — ночь скоро!

— Пять шекелей — достойная награда, и встанем на ночлег в ближайшем людном месте. Там и поужинаем.

— Пять шекелей, — произносит она. — Ну, оно неплохо, конечно. Козлолоси ещё не шибко уставшие… Ну ладно, поехали; темнеет, конечно, но с тобой мне не страшно будет. Да… пять шекелей… — Руфь машет рукой. — Поехали.

И юноша забирается к ней в телегу; как всё складно получилось.

— Пока езжайте вдоль стены, мне кое-что забрать необходимо.

А Муми, несмотря на рыдания, сделала всё, как он ей велел. Подвывающая от горя и мокрая от дождя голова ассистентки уже торчала над стеною, когда они подъехали. Она передала ему копьё и торбу — и заревела в голос:

— Итс олл… Итс энд, но я знала, что этим всё закончится. Всё хорошее когда-нибудь кончается. Гудбай, май господин. Моей жизни конец, слава демократии, сейчас я вернусь в наш коворкинг и подам заявку на эвтаназию, наверное.

И Свиньин, стоя в телеге, так хорошо её понимал. Ведь он тоже попрощался сегодня со своим счастьем. И зная, что ещё пожалеет об этом, произнёс самым простым языком:

— Муми, вы хотите уехать со мной?

Ассистентка перестала выть.

— Ю рили?

— Если хотите, то поторопитесь и перелезайте сюда.

— О май Год! Я увижу мир!

— Скорее, я тороплюсь.

— Лезу, — она стала перебираться, а как влезла на забор, юноша помог ей спуститься в телегу и сказал Руфь: — Ну всё, поехали.

— А шо-окл! — рявкнула Руфь; она, конечно, косилась на Муми недобрым глазом, но ничего Свиньину на этот счёт не сказала, а щёлкнула кнутом: — Ну, пошли, застоялые… Пошли, давайте, а то ночь близко…

А Муми, усевшись рядом с шиноби и прижимаясь к нему, смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами. Она ещё не поняла, какой поступок совершила. Побег всё-таки.

Но и Свиньин не думал об этом. Он обернулся назад, чтобы ещё раз увидеть внешнюю стену поместья — поместья, в котором живёт самая прекрасная женщина на Земле. На Кобринское опускались сумерки, шелестел дождь, а в его голове звучала мелодия, которую сочинил древний менестрель в какой-то седой античности.

⠀⠀

Звался тот менестрель странным именем Гориллаз, а песенка, дошедшая до времён шиноби, называлась «Он меланхоли хил». И была она немного печальная.

⠀⠀

Конец

⠀⠀