— Думаете, что я вас собрался вербовать? — словно прочитал его мысли Юрий. И потом покачал головой: — Нет-нет, мы уже поняли, что вы профессионал, птица высокого полёта, вас не зря прислали к нам одного. Да ещё такого молодого. Гурвицы всё точно просчитали. Вас прислали именно для того, чтобы мы вас недооценили. Всё так и произошло. Тонкая игра, тонкая. Тут Гурвицы, конечно, молодцы, ничего не скажешь. Мы всё поняли; как говорится, лучше поздно, чем никогда. И теперь я просто хочу прояснить ситуацию. Обозначить позиции.
«Прояснить ситуацию?». Это было интересно, но Свиньин всё ещё ждал какого-то подвоха. Возможно, все эти разговоры были элементами вербовки. И он соглашается:
— Ну что ж, давайте обозначим.
— Начнём с нашего уважаемого тела, ради которого вы сюда прибыли. Итак, Ицхак Меер Гольдберг бен Шинкарь, девятый сын досточтимой матери Гурвиц, был убит нашими, такими же, как и он, высокородными господами, да…
Тут у юноши от такой откровенности произошёл прилив крови к ушам — хотя после осмотра тела Шинкаря это и так было очевидно. Но у него сразу возникли вопросы:
— Могу ли я взглянуть на протокол, иль не велось дознания по делу?
— Конечно, ничего не велось, — сухо замечает Власов. — Это была ссора чистокровных, какие тут могут быть протоколы? — и шиноби согласился и кивнул: ну хорошо, хорошо, понимаю, — а невзрачный Юрий продолжал: — Но это был запрограммированный результат, вы же Шинкаря для того сюда и прислали, чтобы его здесь убили. Он же приехал переманивать нашего знаменитого стеклодува Лыткина, но так как Шинкарь был конченым грибным наркоманом, он не мог это сделать тайно, и мы об этом, естественно, узнали. Лыткину отрубили ноги, чтобы не сбежал, а вашего Ицхака, этого конченого нарколыгу, собирались выдворить из Кобринского. Ясное дело, полицейские для такого дела не подходят, а то клиент ещё обидится, вот и отправили выселять Шинкаря из гостиницы таких же, как и он. Ну и, естественно, вышла драка. Шинкарь перед этим как раз раскумарился белыми опятами, схватил кочергу… Ну, наши с ним церемонится не стали.
Это была очень важная информация, и юноша запомнил каждое слово, вот только вряд ли он мог бы найти документы, всё это подтверждавшие. А Власов закончил свой рассказ:
— В общем, сладкий гриб ему в носоглотку подсадили уже после смерти, ну, вы и сами это поняли; и чтобы всё это как-то затушевать, наши хотели с вами договориться. Но вы оказались крепким орешком, толковым дипломатом, и наши четыре дня назад тело Шинкаря кремировали.
— Кремировали? — почему-то Свиньин не удивился.
— Да, составлен акт, что тело сильно заражено грибом, что транспортировке оно не подлежит, там куча подписей, печатей, там и врачи наши, и мой шеф, и Бляхер… все, все подписали акт кремации. Возможно, вам его передадут сегодня, — и тут он повторил многозначительно: — Возможно. А возможно, на вас устроят покушение. Есть независимая группа лиц, из чистокровных, которые считают, что передачей акта мы подтверждаем свою вину. Они предлагают убрать вас, чтобы ещё хоть как-то затянуть время. Глупость, конечно, но эти идиоты от страха могут быть решительными, так что вы будьте начеку. Все наши спецслужбы и охрана в этом участвовать отказались, тем не менее вам следует поостеречься.
— Напасть на дипломата — некошерно, — замечает юноша. — Но тем не менее спасибо вам, — Ратибор понимает, что это ещё не всё, не для того его тащили на другой край города, чтобы просто предупредить. — Вы что-нибудь ещё мне передать хотите?
— Да, хочу, — говорит Власов. — Хочу сказать, что мы всё понимаем: режим Эндельманов окончательно прогнил. И если мы получим от дома Гурвицев гарантии… ну, вы сами понимаете какого характера… мы готовы пойти на сотрудничество с ним.
А вот этого Свиньин никак не ожидал. Даже был немного ошарашен подобным предложением. Но раз его считали таким профессионалом, он и вида не показал, а подождал немного, чтобы унять волнение, а потом и спросил:
— А не могли бы вы немного уточнить, кого в виду имели, когда произносили слово «мы»?
И тогда Власов и говорит:
— Мы — это группа патриотов Кобринского, в основном сотрудники аппарата и специальных служб. Сами понимаете, я не могу вам выдать список всех заинтересованных в сотрудничестве. Пока. Но если вы дадите адрес этого конспиративного дома вашему резиденту…
«Ах вот оно что? Значит, он всё ещё собирается добраться до Сурмия!».
И снова невзрачный Юрий перехватывает его мысли:
— Нет, я не настаиваю; можете мне не верить, я всё понимаю, вы не должны этим заниматься и можете просто посоветоваться с резидентом или сообщить в центр, чтобы оттуда прислали сюда специального человека. В общем, запомните этот дом, связной будет Марфа, вы её знаете, пароль — "вам привет от дяди Ромы из Гатчины". По вечерам Марфа бывает дома, она обо всём уже предупреждена.
В общем, разговор был закончен, и Свиньин встал и произнёс короткое:
— Я всё понял.
До двери Юра проводил без единого слова, а у двери протянул руку для рукопожатия:
— Удачи вам.
— И вам! Спасибо, что предупредили о возможном покушении.
И они расстались.
⠀⠀
⠀⠀
Ратибор перед невзрачным Юрой, что называется, держал лицо, сохранял видимость спокойствия, но на самом деле его переполняли такие яркие эмоции, что за время всей этой беседы и после того, как он покинул конспиративный дом, юноша даже ни разу не вспомнил о Марианне, о которой не забывал последнее время ни на секунду. Да, это был очень волнительный момент, его просто жгло желание свернуть в нужный проулок, чтобы оказаться у дома Сурмия. Ему очень, очень хотелось поделиться хоть с кем-то таким огромным успехом. Да, именно успехом, ведь выйти на контакт с большим чином из шабака… договориться с ним о будущих контактах… это же настоящая вербовка! Ну конечно, она произошла не по его инициативе, а по инициативе самого Юры. Но кто будет думать о таких мелочах? Ну, а про то, что ему угрожает опасность, молодой человек и не вспоминал даже. Ведь, если быть объективным, опасность угрожала ему с самого первого дня, что он тут появился.
В общем, ему стоило немалых усилий не повернуть к дому резидента, а отправиться в «Три селёдки», выпить там цикория и успокоиться. Что он и сделал. А после, посидев там и всё как следует обдумав, он решил: ничего резиденту пока сообщать не будет, а сообщит обо всём в центр… когда сам там окажется.
Впрочем, сидеть до пяти часов вечера в «Селёдках» юноша не хотел; он думал, что в любой момент тут может появиться Дери-Чичётко — мало ли, вдруг он ещё не уехал из Кобринского. И поэтому Свиньин вышел из заведения и решил отправиться к Моргенштерну, у него были вопросы к Фридриху Моисеевичу, он хотел бы узнать про чёртову тетрадь, а ещё он хотел повидаться с учёным Бенишу… Да, он хотел с ним поговорить насчёт неудавшейся попытки отравить его. Прояснить нюансы, так сказать.
И он быстрым шагом отправился на юг, в глухой район города, и уже через некоторое время был на унылой улице возле болота. Ему ещё издали, едва он разглядел через морось дом Моргенштерна, показалось, что с ним что-то не так. И чем ближе он подходил к зданию, тем крепче было это ощущение. И уже подойдя ближе, он рассмотрел, понял, что его так насторожило. Да, дверь дома, та самая дверь, которую Фриц всегда держал на запоре, была не закрыта до конца. Только прикрыта.
Шиноби остановился и, стоя в трёх метрах от крыльца, теперь уже внимательно всё рассмотрел. Да, дверь не была закрыта так, как закрывалась раньше. А ещё он увидал следы больших ботинок и женских башмачков, что отпечатались в грязи перед дверью и на дожде превратились в маленькие лужи. Но больше всего его насторожили пятна на двери, это были следы перепачканных во что-то темное пальцев. Кто-то грязной рукой закрывал дверь после себя. Ну, ему нетрудно было предположить, во что такое тёмное испачкана дверь.
«То кровь проктолога? С ним кончено, возможно? Но кто тогда следы оставил, дом это мрачный в спешке покидая? И почему хозяин осторожный дверь не закрыл на крепкие засовы?».
По идее, ему нужно было сейчас отсюда уйти, но он хотел знать, что тут произошло. Зря он, что ли, потратил столько усилий на этот свой проект? И поэтому шиноби аккуратно встал на ступеньку, ещё раз оглядел дверь и землю перед крыльцом и только после этого двумя пальцами приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Нет, такого он увидеть не ожидал. Сначала он увидал пол, залитый чёрными каплями и потёками, а уже потом, у стола, ноги… ноги с крепкими икрами в нитяных носках, пальцами к потолку, на одной из ног — деревянный башмак. А возле валялось несколько золотых монет крупного номинала. Он сразу узнал и носки, и башмаки. И ещё Ратибор сразу заметил, что дверь в следующую комнату, в спальню, которую хозяин всегда запирал на ключ, на этот раз открыта.
Свиньин, чуть подождав, ещё раз осмотрел всё, что мог увидеть, и вошёл в дом, не закрывая двери. Да, у стола меж поваленных стульев лежал на полу сам хозяин дома, Фридрих Моисеевич Моргенштерн. Его незакрытые глаза казались молодому человеку удивлёнными. В брюшной полости у него чернела большая дыра. Всё вокруг было залито уже засохшей кровью. Тут же валялся большой, старый, не очень-то опасный на вид нож, который Моргенштерн использовал на кухне.
Ну, одного взгляда юноше было достаточно, чтобы понять, что стало причиной смерти. Кровопотеря. Удар ножа пришёлся точно в самую толстую артерию организма, в брюшную аорту, в точку её разделения. Смерть людоеда была не очень мучительной и достаточно быстрой. Тут же в крови Свиньин насчитал пять золотых монет по десять шекелей номиналом. А ещё здесь же валялась деревянная колотушка. Юноша уже по засыхающим лужам крови определил, что убийство произошло как минимум два часа назад; тем не менее он потрогал мертвеца за нижнюю челюсть, потом за руку. Да, так и есть, два часа, и не меньше: мышцы лица уже окоченели полностью, мышцы руки ещё нет. Значит, около двух часов. Может, чуть больше. Он, стараясь не наступать в кровь, подошёл и заглянул в следующую комнату. То была спальня, и туда вели следы… следы небольших женских башмаков, подошвы которых были измазаны кровью. И вели они… к распахнутой дверце несгораемого шкафа. Свиньин заглянул в шкаф… Он был пуст. Ни денег, ни заветных тетрадей, ни чего-либо другого в нём не было. А из дверцы торчали ключи на верёвке.
В общем, всё было ясно, отсюда можно было уходить! Перед тем как выйти, юноша зачем-то взглянул на труп Моргенштерна, на его кожаные шорты и нитяные носки. И Ратибору почему-то стало жалко этого необычного человека. А уже выходя, Свиньин заметил, что со стены исчез портрет Генриха Луитпольда Гиммлера. Ну, это и понятно, портрет был неплох, а хозяин им даже немного гордился.
⠀⠀
⠀⠀
Ребе бен Абидор, потом невзрачный Юра, теперь вот мёртвый Моргенштерн… Да, эмоций в этот день у юноши хватало. Он шёл по улице, машинально перепрыгивая лужи, и размышлял о случившемся, строя в голове кучи зыбких версий. Первое, что приходило ему на ум, — это конфликт Моргенштерна и проктолога из-за взноса, конфликт Моргенштерна и Лютика с Бенишу из-за ключей от несгораемого шкафа и на почве личной неприязни и даже конфликт Фрица Моисеевича и его бизнес-партнёра Чингачгука из-за любых производственных трений, из-за всякой неожиданной мелочи; но его теории тут же теряли стройность, едва он вспоминал о кровавых отпечатках женских башмачков.
«И кто же мог оставить те следы? Ведь для певицы, что поёт в трактире, ещё не время. Ей петь ещё и петь в своём трактире».
Шиноби решил заглянуть к Левитану; тот мог знать, что произошло. Юноша почему-то не сомневался в этом. И ещё больше укрепился в этой догадке, когда, подходя к дому доносчика, увидал, как тот смотрит на него из окна второго этажа. Да, Люцифер Левитан был дома и знал, что шиноби идёт к нему. Но когда Свиньин подошёл к его двери и стал в неё стучать, доносчик не открыл ему сразу, а потянул какое-то время, заставляя юношу стучать и стучать в дверь, а когда всё-таки спустился, то на всякий случай зачем-то спросил:
— Убийца, это вы?
— Ну вы же видели, что к вам иду я, — произнёс молодой человек.
И тогда Левитан открыл ему, и когда шиноби оказался под крышей, он заметил, что ведёт себя доносчик не менее странно, чем в тот раз, когда собирался отравить юношу. А ещё он был одет вовсе не так, как обычно.
⠀⠀