— Но птицам надо лететь в теплые края, — растерянно проговорил Виктор. — Иначе они погибнут.

— Какая глупость! — резко сказала девушка. — Их окольцуют, и они преспокойно полетят дальше.

— Мы не знали, — вконец огорчился Виктор. Его большие руки беспомощно повисли вдоль тела, коленки подогнулись. — Что же теперь делать?

— Конечно, когда живешь здесь одна, каждый может… — девушка всхлипнула.

Одна! Жениться на ней и навсегда остаться здесь, на краю дюн, возле этих сетей, закинутых в небо, за слабой сосновой рощицей, сквозь которую проглядывает пустынное шоссе. Жить здесь, слушать море, охранять сети от проезжих доброхотов, кольцевать птиц и терпеливо утрачивать прошлое…

— Что делать? Что делать? — сокрушенно бормотал Виктор. — Хотите, окольцуйте меня?

Девушка звонко рассмеялась. Виктор будто ожил от этого смеха, к нему враз вернулась его творящая энергия. Он углядел валявшийся под деревом, видимо сшибленный ветром, скворечник, извлек из бездонных карманов своих брюк молоток с полой, свинчивающейся ручкой, где находились гвозди и шурупы, и работа закипела.

Маленькое хозяйство птичьей станции было сильно запущено. Вера, так звали девушку, уже третий год тщетно ждала, когда ей пришлют положенных по штату работников. Мы трудились тут до позднего вечера. Но странно: легко простив Виктора, Вера до самого нашего отъезда дулась на меня, хотя он освободил чуть ли не целую птичью стаю, а я одного-единственного скворца. И я понял: не жить мне тут, не кольцевать птиц, не утрачивать прошлого возле плеча маленькой биологички…

…Я понял, что Виктор уехал, до того как было произнесено хоть одно слово. У хозяйки было погасшее лицо: не алел рот, не блистали глаза, всю ее будто обдуло серым пеплом, одежда грубо обвисла на исхудавшем теле. Я почувствовал себя не то чтобы лишним, ненужным, это мне уже довелось испытать, а просто несуществующим, и решил немедленно уехать, хотя бы из уважения к собственной печали. Хозяйка отнеслась равнодушно к лому сообщению, она только ни за что не хотела брать денег за квартиру.

— А где Неринга? — спросил я.

— Ушла в дюны. Отец не велел провожать себя, ну, она и расстроилась.

Я написал Неринге несколько прощальных слов и стал собираться в путь.

Когда я уходил, хозяйка вдруг оживилась:

— Может, еще застанете нашего-то на росстани, он недавно ушел. Что бы вам через Калининград махнуть, завезли бы его домой.

А правда, почему бы мне не поехать новой дорогой? Я заверил хозяйку, что так и сделаю.

— Хороший вы человек, — сказала хозяйка почти тепло и загадочно добавила: — Только невместный…

Минут через десять я выехал на развилку дорог. Прямо улица переходила в широкий грейдер, убегающий в сторону моря и становящийся в сосновом лесу песчаной, изрезанной сучьями тропкой; вправо голубоватое шоссе вело к переправе на Клайпеду, влево — к Калининграду. Я сразу увидел долгую фигуру Виктора возле полосатого верстового столба. Виктор стоял его собратом, соперничая с ним в росте, тонине, элегантной удлиненности и прозрачности тени, отбрасываемой на песчаный окоем шоссе.

В стороне, по обе стороны синей ленты, маячили грибники с кошелками, до отказа набитыми моховиками; несколько рыболовов в тяжелых плащах и с удочками в кожаных футлярах покуривали, сидя на деревянных чемоданчиках.

Когда я выезжал на шоссе, грузовик, шедший в сторону Калининграда, притормозил, позволив нескольким грибникам кинуть корзины в кузов и уцепиться за борта. Мне показалось, будто Виктор тоже шагнул к грузовику, но, верно боясь помешать грибникам, замешкался и упустил грузовик. Я закричал:

— Виктор!.. Виктор!.. Я довезу вас!

Он рассеянно оглянулся, узнал меня, неуверенная улыбка тронула его губы. Слева, от Калининграда, появилась пустая полуторка и помешала мне выехать на шоссе.

— Я еду через Калининград! — кричал я Виктору. — Довезу до самого дома!.

Улыбку стерло с худого лица Виктора. Он глянул на меня диковатым белым взглядом и семимильными шагами устремился вослед полуторке. Грибники и рыболовы, которым нужно было на переправу, подвинулись к асфальту, подняв оттопыренные большие пальцы. Но, к великому их разочарованию пустая машина, не снижая скорости, промчалась мимо. Лишь один длинный и быстрый Виктор настиг полуторку, уцепился за борт и чудовищным усилием втянулся наверх. Мелькнул его худой, обтянутый лоснящейся рыжеватой материей зад, и Виктор перевалился в кузов. На редкость красноречив был этот последний привет, посланный Виктором калининградскому направлению, прежде чем исчезнуть, раствориться в безбрежных просторах, открывающихся за клайпедскими воротами.