— Предлагаю тост за молодоженов!.

Олежка засмеялся, а Наденька сказала:

— Надо девушке налить.

— Анфиса не пьет… — неуверенно проговорил Болотов и добросовестно добавил: — На работе… Впрочем, ради такого случая… Анфиска!..

Анфиса вошла, вытирая руки о фартук.

— Вот, Анфиса, товарищи приглашают тебя выпить за их здоровье, они недавно поженились, создали семью… — Он почувствовал в своем тоне какую-то назидательность, будто пример этих молодых людей особенно резко подчеркивал беспорядок в Анфискиной жизни. — Ну ладно!.. Будь здоров, Олежка, ваше здоровье, Наденька! Живите долго и счастливо!.

— Чау! — сказал Вадя.

Олежка выпил, зажмурился и стал тыкать вилкой в ускользающий рыжик. Вадя выпил медленно и положил в рот кружочек лимона. Наденька опрокинула стопку духом и тяжеловато уставилась на блюдо с семгой, потом взяла двумя руками банку с солеными огурцами и отпила рассолу. Анфиса аккуратно выцедила свою рюмку, закашлялась, заулыбалась: «Ох, сладкая какая водка!», передернула плечами и, поблагодарив, оставила гостей.

— Куда же вы? — крикнул ей вдогонку Олежка.

— Ей завтра на работу рано вставать, — строго сказал Болотов.

— Уймись! — проговорила Наденька.

От всего, что было дальше, у Болотова осталось смутное чувство неполной радости. Быть может, это происходило от несовпадения его растроганности с их прохладцей. Конечно, они уже привыкли к тому, что для него было свежим чудом. Он чувствовал себя гостем на черствых именинах: хозяева отгуляли, отпировали накануне, и сейчас им докучно притворяться заинтересованными и любезными.

А все-таки быстро они привыкли друг к дружке! Пили молодые люди исправно, никто не передергивал. Олежка не умел пить: после каждой рюмки он мучительно морщился, жадно лил в себя воду и как-то неопрятно закусывал. Его друг пил с форсом: неторопливо, держа рюмку двумя пальцами и насмешливо поблескивая очками; он мало ел, только посасывал лимон. Но вскоре Болотов с удовольствием заметил, что пьянеет он быстрее и хуже Олежки. Болотов видел в этом органическую здоровость шароновской натуры, противящейся отраве, но и мощно ее перебарывающей. Вадя на вид оставался все таким же строгим и подтянутым: тонкая шея сдавлена крахмальным воротничком, безукоризненный галстук, ровная линия пробора, но рот его одеревенел, и он стал повторяться. Сказав раз по поводу какой-то своей неловкости: «Это кардинального значения не имеет», что вызвало громкий смех Олежки, он стал затем кстати и некстати вставлять ту же присказку.

Лучше всех пила Наденька, даже слишком хорошо для молодой женщины: одним глотком до дна и почти без закуски. И все в ней оставалось неизменным: мерцание пышно склеенных волос, тяжесть глаз, мертвенная алость губ, замкнутость и молчаливость.

— Сильная вы, — сказал Болотов после очередного механического жеста, каким Наденька поднесла к губам рюмку, закинула голову и перелила в себя золотистую жидкость.

— Мировая чувиха! — подхватил Вадя.

— Что вы сказали? — переспросил Болотов.

— Он имел в виду, — с обычным своим беззаботным смехом вмешался Олежка, — что Наденька одна из наших лучших лаборанток.

Болотов любил людей, умеющих работать, и проникся доверием к Наденьке. Подвинув к ней табурет, он стал рассказывать, как познакомился с Олежкой, когда отец впервые привез его на охоту. Иван Шаронов уже тогда болел ногами, ему помогал самый дюжий из местных егерей. Но при Олежке он отказался от чьей-либо помощи, сам проделал всю егерскую работу. Не хотелось ему, чтобы сын белоручкой рос. И правильно, отец так приучил Олежку, что теперь он никакому егерю не уступит. Сам и чучела раскидает, и подсадную обрядит как надо. А стреляет Олежка лучше, чем иной завзятый стендовик, и по сидячей, и влет. Не только в штык, или вдогон, а по мимо летящей, представляете, берет на два силуэта опережение, как по линейке!..

— Видишь, Наденька, ты не совершила мезальянса! — вскричал Олежка.

— Ну, это не имеет кар-р-динального значения, — изрек Вадя.

— Ты бы сменил пластинку, — впервые отнеслась к нему Надя.

— Слушаюсь, кор-р-ролева! — поклонился Вадя.

— Мы с Иваном Сергеичем, — продолжал Болотов, не понявший Олежкиного замечания, — в гражданскую войну в одной дивизии служили, моя первая жена ему перевязку делала…

Он вспомнил худые нежные скулы Насти-санитарки и притуманился. Она была его первой любовью, женой, хотя они и не успели записаться, матерью его старшого. Война, тиф, недоедание так обобрали физически и без того хрупкую Настю, что она смогла создать новую жизнь, лишь отдав свою.

— А когда мы с Иваном Сергеичем здесь встретились. — продолжал Болотов после короткого молчания, — то и не знали сперва, что без малого однополчане. Разговорились как-то о делах давно минувших дней, он Иловайскую вспоминает, и мне Иловайская помнится, он Перекоп вспоминает, и мне.

— Ох, старик, может, хватит мемуаров? — с легкой досадой перебил Олежка.

Болотов решил, что Олежке тяжелы эти частые напоминания о больном отце, и дал себе слово не говорить о Шаронове. Но запрет, наложенный им на себя, обернулся долгим и нудным поучением: он невесть с чего стал назидать молодых в части потомства.

— Когда задумаете наследника построить, то с этим… — он щелкнул по бутылке, — ни-ни!.. Строжайшим образом… Я старый человек, меня стесняться нечего, лишнего не скажу, а за неделю надо с выпивкой кончать… Дело это такое, что на живом существе скажется. Тут шутить нельзя…

— Хорошо, что предупредили! — захохотал Олежка. — Когда мы решим продолжить род Шароновых, примем антабус.

— Хватит трепаться, — сухо сказала Надя.

— Зря смеетесь, — обиделся Болотов. — Вам каждый врач то же скажет…

Олежка не дал ему договорить:

— Бросьте, старик, что это вы — по каждому пустяку в амбицию? Давайте лучше выпьем!

Так и сделали, и сразу Олежка пристал: расскажи да расскажи из степного быта. А Болотов, как назло, ничего не помнил. То ли память отшибло, то ли такой уж серьезный стих напал, только все шутливые истории напрочь забылись. Но от Олежки разве отвяжешься, если он чего захочет?

— Расскажите про «пупайки»! — заранее смеясь, просил Олежка. — Мировая история!.

— Сколько у тебя пупайка? — начал Болотов, смутно припоминая, что у него и впрямь был такой рассказ. — У меня один пупайка… Как один?. Три… Да ведь один пупайка тебе, другой пупайка милиционеру… — привычно коверкая слова, бормотал Болотов как в бреду, не в силах вспомнить, что все это значит, кто с кого требует отчета в каких-то фуфайках. — А у меня один пупайка…

Но Олежка так хохотал, что не к чему было доискиваться смысла. Самое же странное, — Наденька вдруг прыснула и сказала с восточным акцентом получше самого Болотова:

— У мина одын пупайка!..

— Два пупайка! — подхватил серьезный Вадя и зачем-то снял очки.

— Три пупайка!. — завизжал от восторга Олежка. — Во дает старик!..

Вдохновленный легким успехом, Болотов вспомнил восхитительную историю про то, как «лебедь, ракем, щук взялись вагон и маленькая тележка на базар мало-мало везти…».

— Ну, вы и правда невозможный!.. — сказала Наденька, когда он под общий хохот закончил свою историю.

Олежке захотелось поиграть на бильярде. Старенький, разбитый бильярд стоял на стеклянной террасе главного корпуса. Болотов сбегал в прихожую и принес Наденьке шубу. Он не позволил ей накинуть шубу на плечи, заставил надеть как следует, в рукава, и сам застегнул на все пуговицы.

Когда они вышли из дому, поздний месяц плыл высоко в небе сквозь тонкие, как дым, облака, и ночь стала серебряной. Справа за соснами блестело и переливалось озеро, слева подступающий к охотбазе лес был далеко просквожен легким красивым светом. Белым-белы песчаные дорожки, а на железных крышах строений свет месяца лежал молодым снегом.

— Сила? — наклонившись к Наденьке, на выходе произнес Болотов, он так гордился, будто то был его свадебный подарок: месяц во всем своем сиянии.

— Ага, — согласилась Наденька, — я даже подумала, что это фонари горят… Ну, мальчики, кажется, я поднабралась, — сказала она спокойным, холодноватым голосом.

— Не жалеешь, что поехала? — сказал Олежка.

— А я так ни в одном глазу, — сообщил Вадя и тут же споткнулся. — Хотя это не имеет кар-р-динально-го значения.

У Болотова шумело в голове, но не от выпитого, он был крепок к вину, как болотный лунь к дроби, а от возбуждения, радости, перемежаемой печалью, когда вспоминал о старике Шаронове, от скованной нежности к Наденьке.

Болотов отпер дверь террасы. На крытом солдатским сукном бильярде-недомерке лежали тяжелые, холодные кии без наклеек и щербатые пластмассовые шары, тоже зверски холодные. Болотов поставил пирамиду, Олежка выбрал кий, ткнул его острием в потолок — мела не было — и спросил Вадю:

— Прикажете разбить, синьор?

Вадя поправил очки и сказал:

— Валяйте, маркиз!

Играли в американку, Олежка заложил с разбивки своего, а затем еще три шара подряд. Он не умел растопить печь, сменить электрические пробки, откупорить бутылку, открыть консервную банку, не порезав рук, зато отлично играл на бильярде, метко стрелял, мастерски справлялся с веслами, парусом и мотором. Он был очень спортивен и всюду, где действовали азарт и дух соревнования, проявлял предельную физическую умелость, точность и собранность.

Олежка учинил Ваде настоящий разгром, и тот принял это как должное, да и Наденька, видевшая впервые игру своего мужа, не выразила ни удивления, ни удовольствия. Похоже, среди близких Олежке людей его превосходство казалось само собой разумеющимся. Олежка громил Вадю и во второй партии, бродивший в нем хмель обнаруживал себя излишней силой удара. Один шар прорвал сетку и с грохотом покатился по полу. Болотов поднял шар и галантно протянул Наде:

— Можете положить на полочку трофей вашего мужа.

Наденька хотела взять шар, но тут же отдернула руку:

— Холодный, ну его! Пойдем лучше выпьем! — предложила она Болотову.

— Моя твоя за воротник буль-буль всегда готов! — на чистом степном наречье ответил польщенный Болотов.

— Погодите, мы с вами! — крикнул им вдогонку Олежка.

— Твоя мужика ревнует! — засмеялся Болотов.

Он слышал, как расстреливает бильярд Олежка, торопясь закончить партию. Не успели они разлить коньяк по рюмкам, как в столовую ворвался Олежка, а немного погодя явился и Вадя.

Они выпили, Вадя тут же заклевал носом. Олежка взял его за плечи и повел в спальню. В дверях Вадя повернул к Болотову неожиданно трезвое лицо, — оно будто собралось на миг в фокусе, чтобы сразу вновь расплыться, — и сказал:

— Мы физики, а не лирики, прошу учесть!..

— Вадька слабец! — сказал, вернувшись, Олежка.

— Ну знаешь, против тебя все слабцы, — заметила Надя.

— Только не ты, девочка! — засмеялся Олежка. Выпили еще, а потом погас свет, время перевалило за полночь — срок работы движка, но в комнате было светло от месяца, и они не стали зажигать керосиновую лампу. Память Болотова прояснела, он так и сыпал степными историями, а потом, уронив вилку, нагнулся за ней под стол и увидел на шелковом Наденькином колене Олежкину руку. И эта рука, бледная, нетерпеливая, подсказала Болотову, как хочется им остаться вдвоем, как надоел он этим молодым, любящим, жадным друг к другу людям. И до чего же деликатны они были, если он не догадывался об их томлении!

— Ну, я пошел, — сказал он благодарно и грустно и поднялся из-за стола.

— Может, разгонную? — мужественно предложил Олежка.

— Нет, спасибо! — Болотов стыдился своей болтливости, настырности и хотел скорее уйти. — Спокойной вам ночи!..

Он плотно притворил за собой все двери и сбежал по ступенькам крыльца. Ночь приняла его в свой свет, печаль и пустынность, и он медленно побрел к озеру. На блистающее зеркало, словно чернью по серебру, были нанесены острова, косицы, обводье тростниковой заросли. Оттого что люди рядом были так откровенно, так почти грубо счастливы, он ощутил свою ненужность, заброшенность, свое вечное одиночество.

Ну что за жизнь он ведет! Жена Катерина Васильевна приезжает только на летние Зорькины каникулы. Они пробовали жить вместе, но из этого не вышло толка: ближайшая школа-десятилетка стоит в пятнадцати километрах, и Катерина места себе не находила, когда Борька отправлялся туда на лыжах. Ей казалось, что его разорвут волки, закатает лось, заметет метелью, зарежут расконвоированные заключенные, строящие бетонку, или «придавит упавшим с неба спутником», — добавлял Болотов, когда она слишком уж тревожилась. Борьке нравилась такая «опасная» жизнь, и Болотов долго не считался с пустыми страхами Катерины, пока не догадался о настоящей причине мучительной ее тревоги. Она уже проводила за порог старших: сына и дочь. Сын плавал под командой сводного брата на одном из сейнеров китобойной флотилии, замужняя дочь работала в археологической партии под Байрам-Али. Ежедневные маленькие проводы Борьки напоминали Катерине о неизбежной большой разлуке, когда он по примеру старших покинет дом, и это убивало ее сердце. Болотов отпустил их в Астрахань, где у него была квартира.

А почему бы ему не вернуться в Астрахань? Работу он там найдет получше и повыгоднее здешней. Что его тут держит? Гоголятники?.. Подумаешь, великая проблема: будут или не будут гнездиться гоголи в здешних местах. Стоят ли они того, чтобы жить без Катерины и Борьки? Да и чего мучался он тут столько времени? Ну, стало больше зверья и птиц, возродилась охота на тетеревов и глухарей, почти уничтоженных прежде браконьерами. Подумаешь, достижения! Разве не мог то же сделать кто другой? Конечно, мог! Этот другой мог и в гражданскую повоевать вместо него, и оспой переболеть, и за басмачами вместо него погоняться. Этот другой мог и на тигров поохотиться в Уссурийской тайге, и получить скуловорот от медведя; другой мог изнурять себя на сайгачьей охоте, и в ополчение пойти в Отечественную войну, и лишиться зубов, и одного легкого — все мог этот другой…