Этот свет родился в ночной черноте леса. Из своего окна Болотов видел, как озарились стволы сосен за охотничьим домиком, светло и драгоценно зазеленела хвоя, взблеснули нити паучьей пряжи, растянутые между деревьями, но он не встал, даже не пошевелился. Вопреки очевидности, он не поверил, что это фары автомашины. Охота, как и обычно, начиналась с вечерней субботней зорьки, — значит, раньше завтрашнего дня охотникам тут делать нечего. И егеря, и сестра-хозяйка, и уборщицы явятся на базу лишь завтра утром, и движок, дающий свет всем постройкам и причалу, заработает завтра. А сейчас на базе, погруженной во тьму, кроме него, заведующего, нет никого, да и не должно быть. Болотов со спокойствием непричастия продолжал наблюдать выползающий из леса серебристо-зеленоватый свет как нестрашное чудо, видение, явившееся сильно утомленному человеку, перед тем как он ляжет спать и увидит положенные каждому спящему сны. Этот свет творил из тьмы деревья, кусты, кручу в ржавом можжевельнике над заводью, бледные метелки камышей, и все это было совсем не таким, как днем: выше, больше, значительней. Вдруг свет исчез, а с ним исчезла и вся населенность ночного мира, и Болотов пожалел о свете, словно о близком существе.
Он зверски устал сегодня. С утра ботал рыбу, чтобы прокормить шоферов, возивших строительный материал для подстанции, затем до полудня помогал сгружать кирпич, под вечер ездил с егерями ставить новые шалаши и бочки на плесе, после закидывал сети на щук и карасей для завтрашней большой ухи, а также на продажу охотникам и совсем уже в темноте принялся сколачивать гоголятник. Вопреки единодушному мнению знатоков, он твердо верил, что можно заставить гоголей гнездиться по берегам здешних озер. Поскольку же средств на гоголятники не отпускалось, он решил за осень и зиму собственноручно понастроить нужное число деревянных домишек, похожих на огромные скворечники.
А свет снова возник, еще более яркий, чем прежде. Он ударил двумя толстыми лучами из-за угла охотничьего домика за пристань, высветил моторки у причала, мазнул по тихой печальной воде, описал крутую дугу и лег на песчаную дорожку, на клумбу с поникшими астрами и георгинами широкой полосой, достигшей стен его жилья. Этот желтоватый мягкий свет становился слепяще-нестерпимым в своем источнике, рыбьем пучеглазии двух фар легковой машины с очень низкой посадкой.
Болотов тупо глядел на маленькую машину, источавшую свет, тускло поблескивающую бампером, облицовкой, темью лобового стекла, и каждое волоконце его перетруженных мышц противилось тому, что сейчас придется встать, выйти из дома, принять нагрянувших до срока гостей, развести по комнатам, напоить чаем… Он вздохнул, нащупал босыми ногами под столом калоши, прихватил ватник и вышел на улицу.
Водитель убрал большой свет и включил подфарники. Машина сгинула, лишь два малых желтых огонька теплились у самой земли. Болотов споткнулся о кирпичный венчик клумбы, ушиб пальцы и потерял калошу. Нашаривая ее по холодному песку, он испытал жалость к себе, старому, усталому, одинокому посреди глухой ночи, зависящему от каприза неведомых людей, которым вздумалось прикатить до положенного срока.
Наконец он нашел калошу и сунул ногу в ее настылое нутро. Его удивило, почему никто не выходит из машины. Маленькая, низкая, будто затаившаяся, глядела она на Болотова слеповатыми щелочками подфарников. Когда Болотов приблизился, машина осветилась изнутри, послышался смех, и за лобовым стеклом возникло неожиданное и оттого особенно милое лицо Олежки. Там был еще кто-то, но Болотов видел лишь это лицо с пятнистым юношеским румянцем, с огромными нежными и веселыми глазами. И тогда он выпятил брюхо, засунул большие пальцы под наборный ремешок и тонким бабьим голосом пропел:
— Твоя моя бах-бах приехала делать?
Снова послышался смех, радостный, легкий, беззаботный Олежкин смех. Болотов многие годы промышлял охотой на сайгаков в астраханских степях и там научился тонкости степного разговора. Олежка, и вообще-то смешливый, заходился восторгом, когда Болотов начинал ломать язык «под степняка».
Все еще смеясь, Олежка вылез из машины. Они обнялись и поцеловались.
— Как отец? — спросил Болотов.
— Инвалид всесоюзного значения! — Олежка опять засмеялся, а у Болотова похолодело в лопатках.
— Правда, что ль?
— Так он совсем ног лишился, а сейчас уж и с постели не встает.
Болотов знал о тяжелой болезни Олежкиного отца, но был уверен, что Иван Шаронов осилит болезнь, как осиливал все трудности и невзгоды своей большой, сложной жизни. Когда минувшей весной московские охотники принесли известие, что Шаронову не выкарабкаться, Болотов лишь высокомерно усмехнулся. Он не верил, будто есть на свете что-то неподвластное воле Шаронова, который и при Сталине позволял себе роскошь иметь характер.
— А как он? — тихо спросил Болотов.
— Старик? Молодцом!.. Шлет приветы.
Спутники Олежки вышли из машины: высокая девушка с копной странно мерцающих темных волос и очкарик Олежкиных лет, но такой серьезный, сосредоточенный, умственный, что Болотов слегка оробел.
— Знакомьтесь, — сказал Олежка. — Здешний командир и бог охоты Николай Петрович Болотов… Это Вадя Зеленцов, наш самый вумный теоретик… А это… — Олежка повернулся к девушке и засмеялся своим легким, счастливым смехом. — Наденька, моя жена.
— Ты женился? — вскричал Болотов. — Вот разодолжил! Поздравляю, поздравляю!.. — Он обеими ручищами встряхнул Олежкину руку и как-то невольно посунулся к Наде. Он и сам не знал, хотел ли он поцеловать Олежкину жену, или просто коснуться ее драгоценно мерцающей головы, или оставить свое безотчетное движение незавершенным, но она испуганно шарахнулась от него.
Олежка расхохотался:
— Ну чего ты?.. Он не кусается.
— Это я только снаружи так страшен.
Болотов не обиделся, но огорчился. Жизнь оставила приметные следы на его большом, от веку загорелом лице. В гражданскую он переболел оспой, изрябившей ему нос и щеки; за плохо сросшейся верхней губой сверкал стальной ряд, зубы ему выбили прикладом в рукопашном бою под Ельней, от левой, будто сломанной брови через висок на челюсть змеился белый сборчатый шрам, след медвежьей лапы. Это были знаки войны и охоты, ничего отталкивающего не было в сильном мужском лице Болотова. Обычно ему и самому так казалось, а сейчас он подумал: «Видно, к старости я становлюсь страхолюден». Но даже это печальное заключение не могло омрачить его доброй умиленности.
— Отец, поди, не нарадуется? — сказал он Олежке. Тот смеющимися глазами поглядел на жену, потом на приятеля.
— Как вы думаете, сильно счастлив мой пахан, что у нас с Надей так здорово получилось?
— Ну, хватит! — с легкой досадой сказала Надя. Приятель поправил очки и деловито-язвительно спросил:
— Может быть, начнем выгружаться, Олег Иваныч?
Они потратили на выгрузку и устройство больше времени, чем требовалось, из-за услужливой бестолочи Болотова. Он хватал вещи приезжих, тащил на террасу главного корпуса, но, сообразив, что большое помещение не протопить, волок к подсобному корпусу; по пути решал, что молодоженам удобнее всего будет у него, снова менял направление, а после решительного сопротивления Олежки опять сворачивал к маленькому, наособь стоящему коттеджу.
За комической смятенностью Болотова скрывалось высокое волнение. Безнадежная болезнь старика Шаронова и Олежкина женитьба соединились для него в единый клуб, словно так, и только так должно быть по справедливому и большому движению жизни. Иван Шаронов уходил, но он сумел о дотянуть до Олежкиной зрелости, теперь он знал, та что оставляет не зеленого юнца, а мужа, и не прекратится в мире хорошая шароновская кровь…
В коттедже было до промозглости холодно, неуютно пахли сырые дрова, сваленные возле печи, вода в рукомойнике вымерзла, а керосиновая лампа, которую Болотов отыскал в кухне, после долгих усилий пустила к потолку длинный черный язык копоти. Не так бы хотелось Болотову принять Олежку с молодой женой, но вольно им было приезжать без предупреждения да еще раньше положенного времени. И тут оказалось, что, против заведенного порядка, путевки им выданы на утреннюю и вечернюю зори. Очевидно, Болотова не было в конторе, когда из Москвы звонили, чтобы сообщить о приезде охотников.
— Да как же ты сумел получить завтрашнее утро? — допытывался Болотов.
Олежка только посмеивался, а его очкастый друг подчеркнуто сказал:
— Ну что вы хотите, он же Шаронов!..
Конечно, окажись в этой компании хотя бы один дельный человек, можно было бы в два счета навести порядок. Подумаешь, какой труд: растопить печь, пустить движок, принести воды из колодца, собрать поужинать. Но Олежка отличался редкой ручной неумелостью («В покойную мать», — с нежностью говорил старик Шаронов), а на остальных и вовсе не приходилось рассчитывать. Ученый друг безмятежно развалился на койке и пускал голубые кольца дыма, а Наденька дрожала, кутаясь в платок, и все прикладывала ладони к стылому боку печки. Наверное, в своей основной жизни они были людьми умелыми и дельными, но в деревенском быту от них не дождешься толку. Придется все сделать самому, а это требует времени, и Наденька совсем окоченеет, и Олежка скиснет, и первое их свадебно-охотничье путешествие будет безнадежно испорчено. От огорчения и жалости к Олежке, от страстного желания, чтобы ему было хорошо, Болотов исполнился вдохновенной прозорливости. Он вышел во двор и, сложив рупором ладони, громко закричал:
— Анфиска!.. Анфиска!..
Никто не отзывался, ночь притворялась глухой.
— Анфиска-а!.. — взывал Болотов. — Нечего дурочку строить!.. Иди сюда, чертова девка!.. А то сам притащу!.. Анфиска-а!..
Снова тишина, фальшивая, двусмысленная тишина, затем где-то что-то скрипнуло. Несколько секунд Болотов еще оставался один среди почти невидимых влажных деревьев, потом по песку прохрустели быстрые шаги, и возле него оказалась стройная, крепкая молодая женщина в жеребковом жакете и накинутом на плечи белом шерстяном платке. Он не видел в темноте выражения ее лица, он ощущал жар плоти и дыхания и вдруг оробел, словно волшебник, вызвавший духа не по силе.
— Чего кричите? — недовольно проговорила Анфиска.
И тогда в нем вспыхнул гнев.
— Постыдилась бы, девка!.. Ты же солдатская жена, у тебя семья, ребенок, где ж ты совесть-то обронила?.
— Да чего вы раскричались? — возмутилась Анфиска. — Запозднилась я и в большом зале легла. На кой ляд мне было в деревню чапать, раз утром ни свет ни заря выходить?
— Ужо все скажу свекрови, — пообещал Болотов. — Тут охотники приехали. Я поместил их в малом доме. Надо воды принести, чай вскипятить, словом, сама знаешь… И скажи своему кавалеру, чтобы движок пустил.
— Какому еще кавалеру? — усмехнулась Анфиска.
— Сама знаешь какому…
— Ничего я не знаю!. Солдатку всякому обидеть легко… — плаксиво, но самоуверенно завела Анфиса. Подчиняясь той же сомнамбулической и нечистой прозорливости, Болотов жестко сказал:
— Вот что, солдатка, скажи Плешакову, чтоб немедленно дал свет, иначе турну с работы…
В доме царило уныние. Олежка неумело набивал печь толстыми сырыми поленьями, Наденька с безнадежным видом кромсала газету для растопки, Вадя пускал дым.
— Ну-ка, посторонись! — весело сказал Болотов, оттесняя молодоженов от печи, — он знал, что сейчас все наладится, и не хотел тратить слов на утешение.
Он освободил топку от несъедобной древесной пищи, наколол щепы и разжег печь. Ветром, чуть не погасившим молодое пламя, в прихожую влетела Анфиска в белом фартуке, повязанном по жакетке, схватила ведро и выметнулась наружу. Раньше, чем она вернулась, раньше, чем Болотов справился с печкой, вспыхнул электрический свет…
Сбегав к себе домой, Болотов принес банку с маринованными грибами и другую, с солеными огурцами, большую кастрюлю с квашеной капустой и мочеными яблоками.
— Вот это едово! — восхитился Олежка.
— Самая законная закуска, — серьезно сказал Вадя. — Если б еще картошечки!..
И картошечка не заставила себя долго ждать. Когда сухой, добрый жар наполнил помещение, а на крытом белой скатертью столе красиво разместилась разнообразная московская снедь, серьезная до чопорности Анфиса торжественно внесла большой черный чугунок, затем поставила деревянную солонку с крупной серой солью.
— Вареная картошка крупную соль любит, — сказал Болотов, перехватив Наденькин взгляд.
Та никак не отозвалась, но, порывшись в рюкзаке, достала маленькую стеклянную солонку с красным колпачком. Она вообще была замкнутой и молчаливой, Олежкина жена. Теперь, приглядевшись, Болотов видел, что ее пышно взбитые волосы покрыты каким-то клейким отблескивающим составом, напоминающим слюду, и это было красиво, как и черные, заведенные стрелками к вискам уголки глаз, как голубые сонные веки и нежные вялые губы в мертвенной бледно-розовой помаде. Болотов был человеком современным, и хотя на его простой вкус куда привлекательней было не тронутое ни пудрой, ни краской широкое, заветренное, веснушчатое, бровастое и губастое Анфискино лицо, он отдавал должное нарисованной красоте Олежкиной жены. Что же касается Олежки, то он, видимо, обладал не менее широким вкусом. Отвлекшись от коньячной бутылки, в которой он неловко расковырял пробку, Олежка поглядел на Анфису, будто раньше не видел, и громко сказал:
— Ого, какой кадр!.. А у старика губа не дура!..
Болотова передернуло. Было неловко перед Наденькой, да и не по душе пришлось ему развязное «старик». Даже Иван Шаронов, который был старше его годами, никогда не позволял себе подобной фамильярности. Но затем он подумал, что это у Олежки от молодого желания утвердить себя. Ему хочется показать перед женой независимость, а перед другом — взрослую короткость с местным охотничьим главой. Наденька и бровью не повела в ответ на Олежкину бестактность, и он, Болотов, должен поступить так же. Пусть он знал Олежку еще подростком, из этого не следует, что тот должен всю жизнь глядеть на него снизу вверх. Нет ничего глупее — кичиться возрастом, подумаешь, достоинство! Отбросив стариковскую спесь, Болотов опять почувствовал себя легко, радостно и взволнованно. Он отобрал у Олежки бутылку, откупорил, разлил коньяк по рюмкам и сказал тепло и важно: