Когда на следующее утро лорд Фаунтлерой проснулся (он не помнил, как его перенесли в кроватку), он услышал треск дров в камине и шёпот двух голосов. Цедрик зашевелился на подушке, повернулся и открыл глаза.

В комнате были две женщины. Мебель была обита светлым ситцем с красивыми рисунками. В камине горел огонь, и солнечные лучи проникали в комнату сквозь обвитые плющом окна. Обе женщины подошли к нему, и он увидел, что одна из них была экономка, миссис Меллон, а другая – какая-то особа средних лет с добрым и ласковым лицом.

– Доброго утра, милорд, – сказала миссис Меллон. – Хорошо ли вы спали?

Маленький лорд протёр глаза и улыбнулся.

– Здравствуйте, – сказал он, – я не знаю, как я попал сюда.

– Вас перенесли наверх, когда вы спали, – сказала экономка. – Это ваша спальня, а это Даусон, которая будет ухаживать за вами.

Цедрик сел на постели и протянул руку, совершенно так же, как он протянул вчера графу.

– Как поживаете, сударыня? – спросил он. – Я вам очень благодарен за то, что вы хотите присматривать за мной.

– Вы можете называть её Даусон, милорд, – с улыбкой заметила экономка.

– Мисс Даусон или миссис Даусон? – спросил маленький лорд.

– Просто Даусон, милорд, – просияв, ответила сама Даусон. – Не надо ни мисс, ни миссис. А теперь не желаете ли вы встать и позволить мне одеть вас, чтобы затем позавтракать в детской?

– Благодарю вас, я уже много лет тому назад научился одеваться сам, – отвечал Фаунтлерой. – Милочка меня научила – это моя мама. У нас была только Мэри, она всё делала одна – стирала и прочее, – так что, разумеется, не годилось напрасно затруднять её. Я также могу приготовить себе ванну, если только вы будете добры и посмотрите на градусник.

Даусон и экономка обменялись взглядами.

– Даусон сделает всё, что вы прикажете, – сказала миссис Меллон.

– С радостью, дай ему Бог здоровья, – воскликнула Даусон своим весёлым, добродушным голосом. – Пускай милорд оденется сам, если ему это нравится, а я буду стоять рядом и помогу, когда понадобится.

– Благодарю вас, – ответил лорд Фаунтлерой. – Иногда, знаете, бывает трудно застёгивать пуговицы, и приходится к кому-нибудь обращаться за помощью.

Цедрик нашёл, что Даусон очень хорошая женщина, и не успел он принять ванну и одеться, как они подружились, и он узнал о ней очень много интересного.

Когда он отправился завтракать в соседнюю комнату и увидел, как она велика, когда узнал, что к ней примыкает ещё одна такая же большая комната, по словам Даусон, тоже предназначенная для него, Цедрик вдруг снова почувствовал себя совсем маленьким.

– Я ещё слишком мал, – задумчиво промолвил он, – чтобы жить в таком большом замке и иметь так много больших комнат… Вы не находите?

– О, полноте! – сказала Даусон. – Вы несколько странно себя чувствуете сначала, вот и всё; но скоро это пройдёт, и вам здесь понравится. Это, знаете, такое чудное место!

– Разумеется, – с лёгким вздохом ответил Фаунтлерой, – но мне нравилось бы здесь гораздо больше, если бы со мной была Милочка.

– Ну, ещё бы! – весело отвечала Даусон. – Но вы ведь знаете, что можете видеть её каждый день. Подумайте только, сколько нового и интересного вы ей расскажете. Только сначала немного погуляйте, посмотрите на собак, пойдите в конюшню поглядеть на лошадей. Одна из них, я уверена, вам очень понравится.

– В самом деле? – вскричал Фаунтлерой. – Я ужасно люблю лошадей. Я очень любил Джима. Это была лошадь, возившая повозку с товарами мистера Гоббса. Это была прекрасная лошадь, когда не лягалась.

– Ну, – сказала Даусон, – только представьте, что вы найдёте здесь в конюшне! Но, Боже мой, вы ещё не заглянули в соседнюю комнату!

– А что там такое? – спросил Фаунтлерой.

– Сначала заканчивайте ваш завтрак, и тогда увидите.

Естественно, что Цедрик тут же усердно принялся за еду. Ему казалось, что в соседней комнате скрывалось нечто очень интересное: у Даусон был такой значительный и таинственный вид.

– Ну, готово, – сказал он через несколько минут, спрыгивая со стула, – я сыт! Можно мне пойти и посмотреть?

Даусон кивнула головой и повела его за собою с ещё более таинственным и торжественным видом. Когда она открыла дверь соседней комнаты, он остановился на пороге и с восхищением стал осматривать её, заложив руки в карманы и раскрасневшись. Впрочем, подобное зрелище способно было поразить какого угодно мальчика.

Комната была так же велика, как и все другие, но обставлена она была иначе. Мебель была не такая тяжёлая и старинная, занавеси, ковры и обои гораздо светлее, на полках рядами стояли разные книги, а столы были завалены теми прекрасными и замысловатыми игрушками, которыми он так часто любовался в окнах нью-йоркских магазинов.

– Это похоже на детскую комнату, – сказал он наконец, затаив дыхание. – Чьи же эти игрушки?

– Конечно, ваши, – ответила Даусон. – Подойдите и рассмотрите хорошенько.

– Мои игрушки? – воскликнул он. – Мои! Но кто же мне это подарил? – И он бросился вперёд с радостным криком. Он с трудом верил своему счастью. – Это дедушка! – вскричал он с глазами, сияющими как звёзды. – Я угадал, это дедушка!

– Да, это подарок милорда, – подтвердила Даусон.

Это было совершенно необычайное утро. Нужно было рассмотреть столько вещей, произвести столько опытов! Каждое новое открытие поглощало Цедрика настолько, что он с трудом переходил к следующему. И было так странно сознавать, что всё это приготовлено для него одного.

– Случалось ли вам встречать кого-нибудь, – спросил он Даусон, – у кого был бы такой добрый дедушка?

На мгновение лицо Даусон приняло неуверенное выражение. Она провела в этом доме лишь несколько дней, но уже достаточно наслышалась в людской[15] нелестных отзывов о характере этого старого аристократа.

Около полудня, после завтрака, старый граф послал за внуком. Фаунтлерой тотчас же явился на зов. В несколько прыжков он спустился по широкой лестнице; граф слышал, как он пробежал залу и появился на пороге с горящими щеками и блестящими глазками.

– Я ждал, когда вы за мной пошлёте, – сказал он. – Я уже давно готов. Как я вам благодарен за все эти игрушки! Так благодарен! Я играл ими всё утро.

– А, – сказал граф, – так они тебе нравятся?

– Ещё бы! – сказал Фаунтлерой, и лицо его вспыхнуло от восхищения. – Я даже не могу объяснить, как сильно они мне нравятся. Одна игра совершенно как бейсбол, только вы играете на столе, белыми и чёрными шариками, а счёт ведёте жетонами. Я пробовал научить Даусон, но она не могла сразу как следует понять. Видите ли, она, как женщина, никогда не играла в бейсбол, а кроме того, я, кажется, недостаточно хорошо ей объяснил. Но вы, наверно, знаете эту игру?

– Мне кажется, что нет, – ответил граф. – Это, вероятно, американская игра? Что-нибудь вроде крикета?[16]

– Я никогда не видел крикета, – сказал Фаунтлерой, – но мистер Гоббс много раз водил меня смотреть на бейсбол. Это чудная игра. Она так увлекает. Позвольте мне принести свою игру и показать её вам.

– Пойди принеси игру, – ответил на это граф.

Конечно, это было совсем новым занятием – проводить время с ребёнком, объясняющим правила игры, но уже самая новизна такого положения забавляла старика. Лёгкая усмешка блуждала по губам графа в ту минуту, когда Цедрик вернулся, неся ящик с игрой. Мальчик казался очень серьёзным и озабоченным. Улыбка стала ещё заметнее на лице графа, пока он следил за приготовлениями внука. Мальчик выдвинул маленький столик, поставил его рядом с креслом и, вынув игру из ящика, тщательно расставил её.

С величайшим оживлением Цедрик стал объяснять деду все особенности игры, учил его разным приёмам, рассказал ему об одном замечательном случае, свидетелем которого он был вместе с мистером Гоббсом. И когда наконец игра началась, граф не переставал чувствовать себя заинтересованным.

Если бы за неделю до этого кто-нибудь сказал графу Доринкорту, что он в одно прекрасное утро забудет свою подагру и дурное расположение духа и станет забавляться детской игрой белыми и чёрными деревянными шариками на разграфлённой доске, имея партнёром кудрявого мальчугана, он, конечно, очень рассердился бы на это. И, однако, он совершенно увлёкся ею, когда дверь открылась и лакей Томас доложил о посетителе.

Это был священник местного прихода – пожилой человек, одетый в чёрное. Одною из самых неприятных своих обязанностей священник считал необходимость бывать по делам в замке у своего знатного патрона. Последний старался делать эти визиты настолько неприятными, насколько это было в его силах. Граф терпеть не мог разговоров о нуждах церкви и о благотворительности. Он приходил в бешенство, когда узнавал, что кто-либо из его фермеров позволял себе быть бедным или заболеть, или вообще нуждаться в помощи. В течение многих лет, проведённых мистером Мордантом в приходе Доринкорт, он не помнил, чтобы граф по собственному побуждению хоть раз помог кому-нибудь или вообще обнаружил, что думает не только о самом себе.

На этот раз священник пришёл по экстренному поводу и входил в библиотеку с особенно тяжёлым чувством, зная, что благородный лорд уже несколько дней страдает сильнейшим приступом подагры. Каково же было его удивление, когда Томас открыл дверь и до его слуха донёсся звонкий детский смех.

– Два, готово! – почти кричал возбуждённый чистый детский голос. – Видите, два!

Граф сидел в кресле, больная нога его лежала на стуле; на низеньком столике перед ним лежала доска с какой-то игрой; хорошенький мальчик, с весёлым и оживлённым лицом, стоял около него, прислонившись к здоровой ноге старика, и, смеясь, восклицал:

– Вы проиграли, дедушка! Вам не повезло!

В эту минуту играющие услыхали, что кто-то вошёл в комнату. Граф поднял голову и по привычке сердито сдвинул брови; но пастор всё-таки заметил, что взгляд, брошенный на него, не был так суров, как обыкновенно, и что он как будто позабыл рассердиться.

– А, это вы? – сухо сказал он, но всё же довольно учтиво подал ему руку. – Здравствуйте, Мордант, как видите, я нашёл себе новое занятие!

Говоря это, старый граф положил руку на плечо Цедрика. В эту минуту в душе его шевельнулось чувство гордого удовлетворения от возможности представить мистеру Морданту такого наследника.

– Вот новый лорд Фаунтлерой, – сказал он. – Фаунтлерой, это священник нашего прихода мистер Мордант.

Фаунтлерой внимательно посмотрел на него и подал ему руку.

– Очень рад с вами познакомиться, сэр! – произнёс он, стараясь в точности припомнить те слова, какие обыкновенно употреблял мистер Гоббс, когда церемонно приветствовал новых покупателей. Цедрик хорошо сознавал, что со священниками надо быть особенно вежливым.

Священник на мгновение задержал маленькую ручку в своей руке и, улыбаясь, глядел на мальчика. Цедрик с первой же минуты понравился ему. Его, как и всех вообще, поразила не столько красота ребёнка, сколько его милое, простое обращение. В каждом его слове чувствовались искренность и милая детская наивность. Смотря на мальчика, мистер Мордант совершенно позабыл о графе. Ничто в свете не имеет такой силы, как доброе сердце, и хотя перед ним стоял только семилетний ребёнок, однако его присутствие, казалось, освещало и согревало всю эту большую и мрачную комнату, изменяя её обычный вид.

– Я очень рад познакомиться с вами, лорд Фаунтлерой, – сказал он. – Вы совершили далёкий путь, и мы очень рады, что вы благополучно окончили путешествие.

– Садитесь, Мордант, – сказал граф.

Тот сел и перевёл взгляд с Фаунтлероя на графа.

– От всей души поздравляю вас, милорд, – горячо сказал он.

Но граф, по-видимому, не желал высказывать своих чувств и только сухо заметил:

– Он лицом похож на отца, будем надеяться, что он будет вести себя лучше. – Затем он прибавил: – Ну, Мордант, что скажете? Кто опять умирает с голоду?

– Дело идёт о Хиггинсе, милорд, о Хиггинсе с Дальней фермы. Ему не повезло: он тяжело болел осенью, а у детей скарлатина. За ним, конечно, числится большая недоимка, и управляющий заявил, что если он не заплатит аренды, то должен будет очистить ферму, а это было бы большим несчастьем для семьи. Он вчера приходил ко мне с просьбой побывать у вас, милорд, и попросить отсрочки. Он надеется, что вы дадите ему время поправиться и в скором времени уплатить свой долг.

– Они всегда только надеются, – мрачно ответил граф.

Фаунтлерой невольно подвинулся вперёд; стоя между дедом и посетителем, он с напряжённым вниманием слушал разговор. Он уже сочувствовал Хиггинсу, и ему хотелось узнать, сколько у него детей и как они перенесли скарлатину. С широко раскрытыми и устремлёнными на мистера Морданта глазами он внимательно следил за разговором.

– Хиггинс весьма порядочный человек… – продолжал пастор, стараясь подкрепить свою просьбу.

– И достаточно плохой фермер, – перебил его граф. – Невик говорит, что за ним всегда числятся недоимки.

– Но теперь он в страшном горе. Он очень привязан к жене и детям, и если вы отнимете у него ферму, им буквально придётся умереть с голоду…

При этих словах маленький лорд ещё ближе подвинулся к говорившему.

– Так было у нас с Микелем, – воскликнул он.

Граф слегка вздрогнул.

– Я про тебя и забыл, забыл, что у меня в доме появился филантроп[17]. Кто такой Микель? – уже мягче спросил он.

– Муж Бриджет; он тоже был болен и не мог заплатить за квартиру. Помните, вы ещё прислали мне денег для него…

Граф пристально посмотрел на мальчика, и в голове его вдруг промелькнула новая мысль.

– Подойди-ка сюда, – сказал он внуку. Фаунтлерой подошёл, стараясь не задеть больной ноги деда.

– Что бы ты сделал на моём месте? – спросил граф.

Надо признать, что мистер Мордант испытывал в эту минуту довольно странное ощущение. Он ясно представлял себе, какая большая власть делать добро или творить зло достанется впоследствии этому маленькому мальчику, который стоял теперь здесь, широко раскрыв свои тёмные глаза и засунув руки в карманы. И мистер Мордант думал также, что эта громадная власть может быть по капризу гордого и самонадеянного человека передана ему теперь; и если детская душа не великодушна и не искренна, то, возможно, это худшее из того, что могло случиться – и не только для других, но и для самого ребёнка.

Фаунтлерой положил руку на колено старика и самым доверчивым тоном ответил:

– Если б я был очень богат и не был совсем маленьким мальчиком, я оставил бы ферму за Хиггинсом и дал бы ему денег на лекарство. Но я ещё мальчик… – Однако после минутной паузы лицо его вдруг просияло, и он воскликнул: – Да вы ведь можете сделать всё, что хотите, не правда ли? А кто такой Невик?

– Мой управляющий. По правде сказать, он не пользуется большим расположением моих фермеров.

– Вы сейчас напишете ему письмо? – спросил Фаунтлерой. – Я принесу вам перо и чернила и сниму со стола шашки.

Граф продолжал смотреть на внука и наконец спросил:

– Умеешь ли ты писать?

– Умею, но не очень хорошо.

– В таком случае очисти стол и принеси листок бумаги, перо и чернила.

Любопытство священника с каждой минутой возрастало. Мальчик проворно исполнил приказание деда. В минуту были принесены лист бумаги, большая чернильница и перо.

– Готово! – весело сказал он. – Теперь вы можете писать.

– Ну, нет, писать буду не я, а ты.

– Я? – воскликнул удивлённый Фаунтлерой. – Я должен написать? Но я не всегда пишу правильно…

– Сойдёт! Хиггинс не будет в претензии на твои ошибки. Филантроп не я, а ты. Обмакни перо.

Фаунтлерой опустил перо в чернильницу и уселся получше, склонившись к столу.

– Что мне писать? – спросил он.

– Пиши, чтобы Хиггинса оставили пока в покое, и подпишись: Фаунтлерой.

Фаунтлерой снова опустил перо в чернила и стал медленно и серьёзно чертить буквы на бумаге: он старался изо всех сил и через несколько минут со слабой улыбкой, смешанной с опасением, передал оконченное письмо дедушке.

– Так ли я написал?

Граф посмотрел на письмо и слегка усмехнулся.

– Да. Хиггинс найдёт его вполне удовлетворительным.

С этими словами он передал письмо священнику, который прочёл следующее:

«Дорогой мистер Невик, пожалуйста, оставьте пока в покое мистера Хиггинса, чем обяжете уважающего вас Фаунтлероя».

– Мистер Гоббс всегда подписывал так свои письма, – объяснил маленький лорд, – и я написал «пожалуйста», думая, что так будет учтивее. Не знаю только, правильно ли я написал?

– Не совсем, – ответил граф, – в словаре некоторые слова пишут иначе…

– Вот этого я и боялся! – воскликнул Фаунтлерой. – Мне следовало бы спросить! Когда в слове более двух слогов, я всегда ошибаюсь. Лучше в таких случаях смотреть в словарь. Дайте, я перепишу.

И он стал переписывать письмо, спрашивая у графа в сомнительных случаях, как надо писать.

Когда письмо наконец было окончено, пастор взял его с собою. Первое знакомство с маленьким лордом оставило в нём самое приятное впечатление – чувство, которого мистер Мордант никогда не испытывал после своих посещений замка графа Доринкорта. Маленький лорд проводил священника до дверей и воротился к деду.

– Могу ли я теперь идти к маме? Она, должно быть, ждёт меня.

Граф помолчал с минуту.

– Хорошо, но прежде пойди в конюшню: там что-то есть для тебя. Позвони.

– Простите, я вам очень благодарен, – ответил, краснея, Фаунтлерой, – но я лучше посмотрю завтра. Она, наверно, уже давно поджидает меня.

– Прекрасно, – ответил граф, – я велю заложить экипаж. – Затем он сухо прибавил: – Я хотел тебе показать сперва пони.

– Пони? – переспросил, затаив дыхание, мальчик. – Чей же это пони?

– Твой…

– Мой… Мой?.. Как игрушки в моей комнате?

– Да. Не хочешь ли взглянуть на него? Не велеть ли привести его?

Маленький лорд вздохнул.

– Очень хочу! Так хочу, что даже не терпится… Но боюсь, что уже поздно.

– Ты можешь съездить к матери после обеда, – сказал граф, – разве нельзя подождать?

– Нет, нельзя, мама ждёт меня всё утро, и я всё это время думал о ней.

– Вот как! Ну, в таком случае позвони!

Старик поехал вместе с внуком, но, проезжая под тенью больших деревьев, упорно молчал, зато Фаунтлерой, не умолкая, расспрашивал деда про пони: какой он масти, каких лет, какого роста, как его зовут и можно ли будет завтра встать пораньше, чтобы увидеть его.

Наконец, Цедрик откинулся на подушки кареты и несколько минут с восторгом смотрел на деда.

– Я думаю, что вы самый лучший человек в мире! – воскликнул он наконец. – Вы всегда делаете только добро и думаете о других, разве не правда? Милочка говорит, что это и есть настоящая доброта – не думать о себе и заботиться о других. Вот вы совсем такой.

Граф был так поражён этой неожиданной характеристикой, что решительно не знал, что сказать. Он чувствовал, что ему надо подумать, прежде чем ответить. Странно было слышать из уст ребёнка, что все его эгоистические дурные намерения вдруг получили другую окраску и превращались чуть ли не в добродетель.

А Фаунтлерой продолжал восторженно глядеть на деда своими невинными глазами.

– Подумайте только, – продолжал он, – скольких людей вы сделали счастливыми. Микеля, Бриджет и их десять человек детей, торговку яблоками, Дика, мистера Гоббса, мистера Хиггинса, мистера Морданта – он ведь тоже был рад, – меня и Милочку. Я нарочно сосчитал по пальцам и в уме – оказалось целых двадцать семь человек, а это очень много – двадцать семь!

– И ты находишь, что именно я сделал их счастливыми? – спросил граф.

– Ну, конечно, вы, – ответил Фаунтлерой. – Знаете, – прибавил он с некоторым замешательством, – люди иногда очень ошибаются насчёт графов, когда не знают их лично. Вот хотя бы, например, мистер Гоббс. Я хочу ему написать по этому поводу.

– Что же ты ему напишешь?

– Напишу, – сказал мальчик, горя энтузиазмом, – что вы самый лучший человек в мире, что вы всегда заботитесь о других и стараетесь сделать их счастливыми и… и что я желаю быть похожим на вас, когда вырасту…

– На меня? – переспросил граф и пристально поглядел на милое личико внука. Краска стыда впервые покрыла его морщинистое злое лицо. Он невольно отвёл глаза и стал смотреть на развесистые деревья, ярко освещённые солнцем.

– Да, на вас, – сказал Фаунтлерой, – я, может быть, не такой добрый, но я постараюсь.

Экипаж между тем катился по величественной аллее, под сенью прекрасных тенистых деревьев. Мальчик снова увидел те чудесные места, где росли высокие папоротники и синие колокольчики. Он опять увидел оленей, следивших испуганными глазами за экипажем, видел шныряющих повсюду кроликов, смотрел, как поднимались из кустов куропатки, – и всё это показалось ему ещё более прекрасным, чем в первый раз. Сердце его переполнилось счастьем и радостью.

Но старый граф видел и слышал совсем другое, хотя тоже смотрел по сторонам. Перед ним быстро пронеслась вся его долгая жизнь, не знавшая ни добрых дел, ни великодушных мыслей. Пронеслись годы, в течение которых молодой, полный сил, богатый и могущественный человек тратил свою молодость, здоровье и богатство на одни лишь удовольствия, праздно убивая время. Он видел, как к этому человеку подошла старость, и вот он стоит среди всего своего богатства одинокий, без истинных друзей. Все ненавидят его, боятся его и сторонятся, и хотя и льстят ему и раболепствуют[18] перед ним, но совершенно равнодушны к тому, жив он или умер, поскольку не ждут выгод от его смерти. Он знал, что во всех домах его владений нет, вероятно, ни одного человека, который хотя бы на мгновение подумал назвать его «добрым» или пожелал, как это сделал простодушный мальчик, походить на него. Наивное желание внука быть похожим на него сразу показалось ему до такой степени необыкновенным, что он невольно спросил себя: является ли он в действительности человеком, которого можно принять за образец.

Видя, что граф сдвинул брови и молча смотрит в окно, Фаунтлерой подумал, что, вероятно, дедушку опять мучит подагра; не желая беспокоить его, деликатный мальчик стал молча любоваться прелестным видом. Наконец, проехав через ворота, экипаж остановился. Они достигли Корт-Лоджа. Фаунтлерой спрыгнул на землю, как только высокий лакей отворил дверцы.

Граф слегка вздрогнул и очнулся от своих размышлений.

– Что? Уже приехали? – спросил он.

– Да, – ответил Фаунтлерой. – Вот ваша палка, обопритесь на меня, я помогу вам выйти.

– Я не выхожу, – резко ответил лорд.

– Как, вы не хотите видеть Милочку? – с удивлением воскликнул Фаунтлерой.

– Пускай уж Милочка извинит меня, – сухо продолжал граф. – Пойди и скажи ей, что даже пони не мог удержать тебя дома.

– Она очень будет сожалеть… ей давно хочется вас видеть…

– Не думаю, – был ответ. – Я пришлю за тобой экипаж. Скажи кучеру, Томас, чтобы он ехал домой.

Томас быстро захлопнул дверцу, а удивлённый Фаунтлерой побежал к дому.

Экипаж катился медленно, и граф всё ещё смотрел в окно. Сквозь деревья он мог видеть, что дверь дома была широко открыта. Маленькая фигурка вбежала по ступенькам. Молодая женщина в трауре, стройная и красивая, бросилась навстречу. Мальчик кинулся в её объятия и стал покрывать поцелуями её хорошенькое, кроткое личико.