На производстве, где я работала, как‐то взорвался баллон с газом. Рустему, нашему шлифовщику, оторвало руку. «Слава Богу, что остался жив», – говорили перепуганные тетки из кадровой службы, оформлявшие ему больничный и еще какие‐то документы. Сам Рустем говорил по-другому: «Чтобы сдохли те черти, которые экономят на безопасности сотрудников. Собаки!».

Он вышел из больницы и судился с производством, хотел получить моральную компенсацию. Судья обязала работодателя выплатить Рустему сорок пять тысяч восемьсот тринадцать рублей за руку. Шлифовщик ухмылялся – где‐то по восемнадцать тысяч за килограмм человеческого мяса вышло. Недорого!

Начальство деньги перечислило и меньше чем через неделю уволило инвалида. Формально за то, что тот опаздывал на работу, на самом деле за скандальность и характер. Тетки из кадровой службы жалели Рустема, но и осуждали. Все для него сделали: и новую работу после выписки дали, чтобы он со своим увечьем без заработка не остался, и компенсацию в конверте принесли, небольшую, конечно, но все же. Нет ведь, полез отношения выяснять, вот и поплатился. Спорить с начальством – все равно что против ветра плевать.

Рустем обещал производство наше поджечь и, видимо, слово сдержал. Полыхнуло ночью, месяца через три после его ухода. Да так разгорелось, что, пока пожарные доехали, тушить было нечего – только стены остались. В один час все лишились работы. Но наши тела остались целы, и за это мы были немного благодарны Рустему. Мог бы и днем поджечь – у нас охрана никакая, начальникам реально на безопасность наплевать.

Я несколько дней собиралась сказать бабушке, что денег в этом месяце не будет, но боялась ее расстроить. Даже вставала с утра, как обычно, чтобы она ничего не заподозрила. Садилась в автобус, ехала до вокзала, там под объявления о прибытии, отбытии и задержке поездов изучала сайты по поиску работы. Зачем я так делала – не знаю. Ведь правду не скроешь – не будет зарплаты десятого числа, и все тут.

Говорить с бабушкой тяжело еще и потому, что она современный язык плохо понимает, наши молодежные словечки ей не заходят. Пару дней я думала над формулировками и наконец‐то решилась.

– Ба, присядь. Поговорить надо.

– Да, Варенька, что такое?

– Ну сядь, Ба. Как с тобой разговаривать, если ты мельтешишь?

– Ой, какая взрослая, деловая стала. – Ба тяжело приземляет большой зад на табуретку. – Ну, сижу, говори теперь.

– У нас на работе произошло высвобождение сотрудников.

– Ага.

– Так. Передо мной открылись возможности по поиску новых перспектив.

– Тебя повышают, что ли?

– Да нет же, Ба! У меня временно появилась возможность отдохнуть от работы без выплаты зарплаты.

– Про зарплату что ты говоришь? Платить будут или не будут?

– Не будут.

– Так а как же? Что случилось?

– Я же говорю, у нас высвобождение персонала.

– От чего высвобождение?

– От работы, Ба. Я же говорила, – слышу свой раздраженный голос. Нельзя злиться, бабушка еще не привыкла к новым правилам общения, ей нужно больше времени.

– То есть ты безработная, получается?

– Сейчас так не говорят. Эти слова не отражают всей картины и имеют негативную окраску.

– А что же хорошего – без денег сидеть?

– Я ищу новую работу, ты не волнуйся. Объявления просматриваю, уже резюме отправила в несколько мест.

– Ну хорошо. А уволили‐то тебя за что? Или сама ушла? – Ба ерзает на табурете. Она не знает, как правильно говорить о таких вещах, бедная.

– Производство временно приостановило работу на неопределенный срок.

– Временно приостановило. А почему?

– Ночью произошло задымление, и производство теперь находится в нерабочем состоянии.

– Что значит задымление?

– Ну это когда… – Я не знаю, как объяснить это слово по-другому. И так ведь все понятно же. Ба не смотрит телик, что ли? Там постоянно говорят о задымлениях. – Когда огонь горит, от него дым идет… Понимаешь? Ну, в Красноярском крае опять задымление, в новостях говорили.

– А, такое задымление? Понимаю, да. Так страшно, столько людей пострадало в Красноярске. Ой, так производство сгорело, что ли?

– Ба! Не нагнетай.

– Отчего же оно зады… за-ды-мли-лось?

– Долгая история. Несколько месяцев назад был хлопок бытового газа. Из-за этого Рустем, наш шлифовщик, потерял трудоспособность. Он судился, его уволили, он обещал отомстить и вот решился на поджог. То есть пока это не доказали, но все так считают. Вот.

– Ничего не понимаю.

– Ну и не надо. Я скоро работу найду новую, все будет хорошо. Ба, пирог с вишней остался?

– А как же! Принести?

– Ага, есть охота.

Ба встает под скрип табурета. У нее самые вкусные пироги на свете и самая большая задница из всех, что я видела. Есть вещи, которые нельзя сказать вслух, но это не значит, что я не могу их думать. Ебаная безработица.

– То есть Рустем – вредитель? – Ба открывает крышку чайника и проверяет заварку. – Он специально поджег производство?

– Считается, что это была провокация.

– А на кого он работал?

– На производстве работал. – Холодный вишневый пирог даже лучше горячего из печи. Джем густеет и тянется, как мармелад.

– Нет, кто ему заплатил за поджог? Не может же человек просто так сам на это решиться. Понимаешь? Кто‐то же за этим стоит.

– Не знаю, Ба. Ты сама тоже ешь. Вкусно.

– Ой, я растолстела что‐то. Разве только кусочек.

Ба читала в местных газетах о нашем деле и неизменно называла Рустема вредителем. Как будто он был колорадским жуком. Это модные словечки ее молодости, типа диссидентов и холодной войны. Не все мы взяли у них, только самое нужное – про Родину и врагов. А холодная война – это прошлый век, устаревший термин. Наш язык богаче и образней – это больше, чем язык, это правда, какой она должна быть. Жаль только, не расскажешь, что же все‐таки случилось с Рустемом и со мной.

На языке Ба история звучала по-другому. Своей сестре она рассказала, что я потеряла работу из-за какого‐то чудака, который приехал из одной там республики с чуждыми нам идеями и устроил теракт на производстве. Поджег здание, подорвал спокойствие и благополучие людей, которые усердно и честно трудились. У Варьки (у меня то есть) неиссякаемая энергия, перед ней (передо мной) открыта широкая дорога возможностей, главное, вступить на этот путь и твердым, уверенным шагом идти к своей цели. С такими детьми не страшен ни внутренний, ни внешний враг. Нас всех ждет большой успех, и скоро он дождется. Сестра ее положила трубку в полной уверенности, что у нас все хорошо.

Так и есть – мы не жалуемся. Я все еще безработная, но это лишь временные обстоятельства. Мы взяли кредитную карту в банке, чтобы оплачивать ею продукты. Беспроцентный период 110 дней, первый взнос через полтора месяца. К этому времени я точно найду работу и отдам деньги. Будем жить даже лучше, чем раньше. Ба немного приуныла, сама не может сказать почему. И я не могу сказать – все же хорошо у нас. Успокаиваю ее: «Мы используем современные финансовые инструменты для поддержания нашего благополучия». Она подумала, подумала и перевела на свой язык: «Приближаем сытое будущее?». Правильно сказала. В магазине покупаем сервелат, сетку картошки, мандарины, курочку гриль, все для пирогов с вишней и так, по мелочи. Выходим на улицу тяжелые из-за сумок в руках и планов на сегодняшний ужин.

Варим, режем, жарим в четыре руки. Хватаюсь за полотенце, крышку с кастрюли снять. Дилинь – на сотовый приходит эсэмэска. Отвлекаюсь на секунду – очередная распродажа ювелирки – и задеваю хрустальную вазу для цветов. Та разлетается на осколки еще в полете – от ветхости. Ба вскрикивает, оседает на пол и плачет над своим хрусталем, как над погибшим родственником.

– А это что? Скажи мне? – держит она в ладонях куски вазы. – Как это назвать?

– Оптимизация домашнего пространства, наверное. Ба, ты не плачь. Зачем? Это всего лишь…

– Я эту вазу помню с детства. Она старше меня. Ее маме подарили, когда она в декрет уходила. Я у нее в животе была тогда. Единственная вещь в этом доме старше меня! И той больше нет.

– Ба, ну перестань.

– Я теперь самая старая!

– Ее, наверное, можно склеить.

– У нас денег нет на мастерскую.

– Мы сами склеим.

– У нас денег нет на клей!

– Мы временно ограничены в средствах.

– Замолчи!

– Ба, ну не расстраивайся. Ты сейчас на эмоциях и рассуждаешь однобоко.

– Хватит!

– Не видишь всей картины.

– Закрой свой малобюджетный рот!

– Ба!

– Ты у стоматолога была только в муниципальной поликлинике. Очередь за талончиком в семь утра – сама для тебя стояла. Что умного можно сказать с дешевыми пломбами во рту? Что ты в жизни видела, а туда же. Учит она меня. Я советскую власть пережила. Не сдохну никак. Что ты знаешь‐то, безработная? Иди в комнату, не мешай!

Она еще что‐то кричит, я хлопаю входной дверью и бегу на улицу по лестнице, потому что лифт сломался еще три года назад. Голос Ба раздается на лестничной клетке, но я не слушаю.

– Отстань! – пытаюсь ее перекричать. – Отстань. Отстань.

Хочется бежать и плакать. Дверь подъезда открывается раза с пятого, западает проклятая кнопка. Я выбегаю на тротуар, мечусь то в одну, то в другую сторону, и на меня наезжает курьер на велосипеде. Падаю на асфальт, сдираю кожу на руках и коленях, как в детстве. Лежать и плакать. Курьер бросается меня поднимать, роняет велик. Он тащит мое тело насильно вверх, а оно стремится вниз, потому что хочется лежать и плакать. Курьер держит меня за подмышки, как тряпичную куклу. В этом виде нас и находит Ба. Она подхватывает, причитает и несет на лавочку. Мы обе плачем, и это первое честное, что происходит между нами после моего увольнения. Кажется, из окон на нас глазеют все соседки. Ба прикладывает к ранам подорожник, на который она бережно поплевала, а затем протерла о полу халата. Как в детстве.

– Ты прости меня. – Ба обнимает за плечи. – Устала я. Пойдем покушаем, мы всякого вкусного накупили.

– А плиту ты выключила?

– Куда там, я за тобой…

В квартиру первая вбегаю я. Картошка сгорела, вишневый пирог почернел и обуглился. Мы открываем окна, выбрасываем еду в мусорку и плачем. Только деньги, которые в долг брали под проценты, зря потратили. Так я думаю про себя, но вслух жаловаться нельзя. Уже год, как это в нашем обществе запрещено.

– Как нам разговаривать сейчас, не знаешь? – спрашивает Ба. – Ты же умная, скажи.

На секунду я думаю, что она издевается, но в ее глазах только слезы и никакой насмешки.

– А дай рецепт вишневого пирога. Я хочу научиться его печь.

– Берешь пачку муки. Ты записываешь или так запомнишь?

– Запомню.

– Масло сливочное, сахар, вишню. Можно свежую, можно замороженную. Но свежую лучше. Понимаешь?

– Я тебя понимаю.

– Ну и хорошо. У нас еще полпачки муки осталось. Пошли покажу, как тесто замешивать.

Когда мы с Ба говорим о вишневых пирогах, мы друг друга понимаем.