ЮВЕНАЛИЙ. Идея построить антресоли на самом деле принадлежала дедушке. Он сразу, как вошел, увидел эти высокие – в два света – потолки, так тут же в уме и расчертил все, по потолку, снизу, сверху и в разрезе. Но вот что было во всей этой истории главное… Он торопился! Дедушка наш был… как бы это сказать… – несколько мальчиком! Только мальчики бывают так нетерпеливы и скоры в своих желаниях. Если не сейчас, то никогда, или – вообще не надо… Вот это и решило дело. Дедушка обмерился и в высоте столбов и, главное, – сбился, не рассчитал основательно сам угол наклона лестницы. Такая дурацкая, просто мальчишеская торопливость! Неравномерно оказались загружены сами несущие конструкции: лестница вышла круче, чем ждали, ступеньки – ýже и чаще. Если б чуть-чуть развернуть лестницу, чуть изменить сам ее угол! Ждали, что ссохнутся и приладятся друг к другу ступени, но этого не вышло. Как скрипело, так и скрипит – ужасно, неестественно как-то скрипит, не совсем натурально. Так в старых и глупых романах бывают такие специальные, ненатуральные скрипучие лестницы…
ЛЮБОЧКА (мурлычет). Когда я учу таблицу слов на ять, у меня заболевают гланды. Таблица умножения гораздо веселее… (Помолчав.) Знаешь, есть один мальчик с такими длинными-длинными глазами… С такими длинными… что так не бывает вовсе.
ЮВЕНАЛИЙ (серьезно). Отчего же они у него такие длинные?
ЛЮБОЧКА. Не знаю.
ЮВЕНАЛИЙ. Ну а еще на лице у него что-нибудь есть? Или только эти самые длинные-длинные глаза?
ЛЮБОЧКА. Есть нос… Рот… Есть брови. И челочка есть. Но это все какое-то совершенно никакое, этого даже не замечаешь из‐за длинных-длинных глаз… Еще есть черная родинка пониже шеи, я видела. Когда у него ворот апаш, то ту родинку видно…
ЮВЕНАЛИЙ (после паузы). Таблица слов на ять – это страшно, страшно скучно. Но таблицу слов на ять нужно выучить наизусть, потому что без этого – никакого правописания не будет! Наука строится на простых и очень-очень скучных вещах, это правда!.. Но это необходимо. Глубокий и устойчивый интерес на самом деле строится на сплошных скучностях… Ничего здесь не поделаешь…
ЛЮБОЧКА. А еще есть Храпунов. Он нахальный-пренахальный. У него бобрик на голове. Бобрик или ершик?.. Нет, у него бобрик. Это, конечно, все равно, но бобрик – это звучит гораздо лучше. Вот как скажешь: бобрик – так видишь Храпунова всего целиком. А если скажешь: ершик – ничего не увидишь…
ЮВЕНАЛИЙ. В общем-то, скучность – это и есть сигнал к тому, что здесь что-то страшно важное заключено внутри. Если я вижу в книге скучное место, я так вот и впиваюсь туда глазами. Я теперь ни за что не пропущу, как в детстве. Страшная важность заключена там, за сеточкой скучных слов!..
ЛЮБОЧКА. На самом деле я хотела бы целовать его в эти длинные-длинные глаза. Но он говорит, что этого не нужно делать. Я поцеловала однажды черную родинку пониже шеи, когда был ворот апаш… Он просто боится целоваться – я думаю, что он еще такой. Он думает, что так можно, целуя кого-то в губы, в рот, – взять и высосать душу… Как сырое яйцо с блюдечка – всосать в себя. А там еще злодейки младенцам глаза высасывают… Он верит этому и никому еще не дает его в глаза целовать…
ЮВЕНАЛИЙ. Отвратительная вещь – неполный каталог! Хуже некуда. Если хоть один прочерк в нем есть – нечего тогда и людей смешить! Неполный каталог так и хочется швырнуть под порог и изорвать. Другое дело, когда система закончена! Совсем все иначе, когда сидишь долгим зимним вечером – и система закончена, а за окнами в это время страшно метет…
ЛЮБОЧКА. Я совершенно не могу представить, как можно целоваться с Храпуновым. По-моему, это совершенно невозможно. У него такие руки… Большие пальцы, толстые-претолстые… Он одну хотел нечаянно за грудь задеть… У него жесткий-прежесткий бобрик, я сначала даже не думала, что он такой жесткий…
ЮВЕНАЛИЙ. Жужелицы собраны у меня не все. Очень хочется закончить ряд, и, в общем-то, он и близок к завершению, только жужелицы не все! Есть такие экземпляры, которых как раз и недостает… Ума не приложу, где и как их придется добирать? Нужно снова ждать лета. Но ведь до него еще так долго.
ЛЮБОЧКА. Одна девушка… Хорошенькая такая, с очень-очень хорошеньким личиком… Так вот – она взяла и серных спичек съела. И совсем не мучилась. А просто даже спокойно себе заснула. Только помолилась хорошенько, закрыла глазки на своем хорошеньком личике и заснула. И ни слова никому не сказала, ни ему, ни тем, – никому!..
ЮВЕНАЛИЙ. Нет ли у нас в доме яблочков? Очень яблочков захотелось.
ЛЮБОЧКА. А мамаша еще спросила ее – зачем, мол, у тебя в комнате серные спички? Взяла и унесла их в кухню. Подумала, что эта девушка тайком стала папироски курить. А у девушки в комнате было две коробки со спичками; одну мамаша в кухню снесла, а другую не увидела, потому что та за подзеркальником была так хитро запрятана, что и не было ее видно никому.
ЮВЕНАЛИЙ. Говорят, что мне очень идут усики, но я этого не знаю. Мне нравятся мужчины с усиками, это как-то привлекательно. Если мужчина и вовсе без усиков, то ведь можно подумать, что он актер!.. У Владимира Ивановича лицо так гладко выбрито… и голос у него такой гусиный… что и вправду кажется – актер. Просто перед приятелями неудобно. Он без шапки был на морозе, когда хоронили Леонида, и я все смотрел на его лысину. Так смотрел, что и сам замерз…
ЛЮБОЧКА (злобно). Прекрати перебирать своих жуков как сумасшедший! Что за глупая затея – жуков перебирать, колоть их иголками! Я даже знаю, зачем ты это делаешь. Тебе просто нравится этих бедных букашек накалывать на булавочку, тебе это просто нравится – вот и весь твой интерес!..
ЮВЕНАЛИЙ (кричит). Дура!.. Это – энтомология! Это нужно для науки!..
ЛЮБОЧКА. Но это же противно, и тошнит, и им больно!
ЮВЕНАЛИЙ. Это нужно! Ты не понимаешь, дура, что такое наука… Это – необходимость!..
МАМОЧКА. Некому смести с крылечка снег… Неужели это трудно – смести снег с крылечка? Обстукать его хорошенько, обколоть лед – и с крыльца, и со ступенек. Я все знаю, Ювеналий, – ты много работаешь, читаешь, пишешь, занимаешься и сортируешь коллекцию, готовишь уроки, исполняешь гимнастику, учишь языки, музицируешь на пианино, много работаешь, читаешь, пишешь, занимаешься и сортируешь коллекцию… (Раздраженно.) Но, ей-богу, мне кажется это нетрудным – надеть валеночки с калошами на них, вязаную телогрейку с гусиными лапками, шинель и пятигорский башлык, обвязаться шарфом крест-накрест, как я тебя всегда учила, надеть валеночки с калошами на них, вязаную телогрейку с гусиными лапками… (Громко.) Обстукать, обколоть, подрубить лед! Перевалить снег за забор! Взял бы лопату, метлу и ломик… Обстукал, обколол лед… (Закрыла глаза и задремала. Встряхнула головой, сдерживая радость.) Владимиру Ивановичу дали новое назначение – ехать в город Казарин!.. Он зовет нас поехать туда вместе с ним, в город Казарин. Это его новое назначение!..
Я хочу, чтобы Владимира Ивановича вы называли папой. Ведь теперь мы будем жить с ним одним домом: он там, в городе Казарине, должен будет обвенчаться со мной, поэтому – я хочу, чтобы Владимира Ивановича вы называли папой. Я не хотела бы об этом повторять два раза, и здесь не должно быть недоразумений…
(Сердито.) В город Казарин даже железная дорога ходит, там есть магазины и университет – вот какой большой и красивый город Казарин!.. Владимир Иванович очень хороший человек, за это ему такое назначение – в город Казарин, и там он должен будет обвенчаться со мною, чтобы жить одним с нами домом, поэтому вы должны называть его папой, ведь он будет заботиться о вас, и у него новое назначение.
(Задумчиво.) Через две недели мы тронемся в путь. До того, конечно же, Владимир Иванович вернется из Казарина, он уже подыскал нам дом и все узнал о своем новом назначении. А мы теперь будем собираться в дорогу!.. Что ж! Никола в путь, Христос по дорожке!.. (Восторженно.) Пароходом «Стрела», каютой… по реке Колочь, по реке Мокошь… до самой пристани Козопасово… Возницким трактом и Серпейской дорогой – Сотниково озеро оставить по левую руку! – на паром… переправой на станцию Тугарино… Там ходит железная дорога до Казарина!..
За вас я спокойна, но Леонид, Леонид!.. Все назло, все специально! Он еще маленьким был, но как скажешь ему: не лижи сосульки, гланды будут! – так он все сосульки, какие есть во дворе, – слижет!.. И еще снега поест, наберет полную варежку – и всю ее назло съест! А я его обманывала! Я никогда не говорила: не ешь, мол, сосулек! – я молча шарф ему повязывала, а если скажешь – не дай Бог, не дай Бог!..
Он нарочно это сделал, я знаю, – поди, еще ждал, когда тот извозчик как следует подъедет! Ведь сказала же я ему перед уходом – осторожнее переходи улицу, сказала! Ну вот, так и получилось, вышло все так, как сказала… Как пример с сосульками – так и вышло!.. (Вздохнула.) А мы не будем его злом поминать в городе Казарине. Мы раз в год будем даже на могилу приезжать. (Быстро.) Железной дорогой до станции Тугарино… на паром, переправой… Серпейской дорогой и Возницким трактом – Сотниково озеро оставить по правую руку!.. до пристани Козопасово… По реке Мокошь, по реке Колочь… каютой, пароходом «Меркурий»!.. Мы у Верочки Константиновны поживем, на могилку походим, Владимиру Ивановичу телеграфируем и фьють! (скороговоркой) – на пароход «Стрела», каютой… по реке Колочь, по реке Мокошь, до пристани Козопасово… Возницким трактом и Серпейской дорогой – Сотниково озеро оставить по левую руку! – на паром… переправой на станцию Тугарино… там ходит железная дорога до Казарина!.. (Запыхалась. Устала и замолчала. Стала пальцем водить по скатерти, по ее рисунку…)
ЮВЕНАЛИЙ (отложил книгу). Неполный каталог. Неполный каталог.
ЛЮБОЧКА (улыбается). Твой лысый, мерзкий Владимир Иванович давно уже живет с Масловой, у нее в доме живет!..
Тебе об этом сотню раз говорили. Ты опять за свое?..
Дура ты, сто раз дура!.. Что за город Казарин ты выдумала, с магазинами и университетом? Там живет твой лысый, твой мерзкий, с гусиным голосом, с потными руками, с родинкой возле носа – Владимир Иванович?..
Хорошо живет?
ЮВЕНАЛИЙ (вяло). Оставь ее. Это, Любочка, глупо.
ЛЮБОЧКА. Коробочку серных спичек. Коробочку серных спичек.
ЮВЕНАЛИЙ. Ты очень, Любочка, глупая… Ты не понимаешь, что наука – это необходимость… это скучно… но это – и есть наука…
ЛЮБОЧКА (лежа головой на скатерти). Это противно, и тошнит, и букашек жалко.
ЮВЕНАЛИЙ. И противно. И тошнит. Но думала ли ты когда-нибудь, что отвращение – великая сила!.. Если бы не оно, то ничего не удержало бы людей в трезвости ума, в трезвой и ясной мысли!
ЛЮБОЧКА. Я не люблю, когда меня тошнит. Меня маленькую все время тошнило – от овсяного киселя и от извозчика, от зеленого мыла…
ЮВЕНАЛИЙ (хрустнул пальцами). И от своего тела тошнит. Ты не думай, что от немытого, – от мытого, от мытого!.. Все равно тошнит! Есть вещи, от которых только когда тошнит, – удержаться можно. (Хохотнул.) Тот, с длинными глазами, тебе наврал, что в поцелуе душу у него высасывают, – он не потому, не потому… А просто, когда его в рот целуют…
ЛЮБОЧКА (кричит). Прекрати!..
ЮВЕНАЛИЙ. Хорошо. Я не скажу дальше.
ЛЮБОЧКА (заткнула уши). Прекрати сейчас же!
ЮВЕНАЛИЙ. Хорошо. Хорошо…
ЛЮБОЧКА (вскочила). Ты скотина! Ты просто скотина! (Сунула ноги в туфельки и взбежала вверх по лестнице. Там, вверху, уселась на ступеньки, привалилась к перилам и обняла коленки.)
МАМОЧКА (улыбаясь). …Это ложь, что в театре нет лож! Дрожи не дрожи, а пиши с одной «жи»!.. (И засмеялась.)
ЮВЕНАЛИЙ (спиной). Если зажечь свечу и поставить ее к самому глобусу… То на одном полушарии будет день, а на другом – ночь. На одном – лето, а на другом – зима… А если тихо поворачивать глобус, то дни будут мерно чередоваться с ночами, а лета – с зимами.
ЛЮБОЧКА (сверху). И что?
ЮВЕНАЛИЙ. И ничего.
ЛЮБОЧКА. Вот так?
ЮВЕНАЛИЙ. Так.
ЛЮБОЧКА. Вот так однажды бедная наша бабулюшка взобралась сюда, наверх, чтобы погасить эту свечу… Она очень боялась пожара, ведь они горели в детстве. Оступилась и упала. Упала и разбилась насмерть. В гробу она лежала такая рыхлая и огромная, что даже крышка еле закрывалась… И с тех пор все боялись этой лестницы, этой страшной истории с бабулюшкой. А ты, когда ты был маленьким, однажды даже описался от страха, напрудил целую лужу. Ты помнишь?
А теперь ты не боишься…
А я боюсь. Мне кажется, что кто-то ходит здесь по ночам. Ходит и вздыхает. Я думаю, что нашей бабулюшке иногда хочется домой. Ей, конечно, там хорошо, она там с Богородицей… Но иногда она возвращается сюда… (Покрутила глобус.) А я в детстве думала, что ее кто-то испугал, вот она и упала и убилась. Из баловства гавкнул неожиданно из темноты, а она была такая толстая и неловкая… Вскрикнула, повалилась на перила, оступилась и поехала донизу… И умерла. А теперь я думаю, что это был ты. (Пауза. Шепчет.) Но это неправда. Это детские фантазии. В сумерках так разыгрываются детские фантазии… (Громко.) Правда?
ЮВЕНАЛИЙ. Я теперь не боюсь. Могу спокойно приходить сюда и всю ночь крутить глобус у зажженной свечи… Если покрутить, то желто-зеленое будет сменяться синим, а это значит, что материки уходят, а на их место наступают океаны и моря. Но земля потом возвращается.
(Раздраженно.) Не нужно плакать. Ничего страшного. Все хорошо, а если что-то и было плохого, то ничего с этим не поделаешь. Я не люблю слез. Ты боишься, что я уеду учиться в университет, на юридический, а ты останешься одна. С мамочкой. (Водит пальцем по стеклу.) Но это еще не решено окончательно. Об этом нужно будет очень серьезно думать. Серьезно решать. Мы что-нибудь придумаем. Что-нибудь решим. И все будет хорошо.
ЛЮБОЧКА. Хорошо.
ЮВЕНАЛИЙ (спиной). Я так скучаю по зиме. Зимою всегда чуть болит горло и к ночи всегда дают пить теплое молоко.
МАМОЧКА (шепчет). Биссектриса – это крыса, делит угол пополам.
ЮВЕНАЛИЙ (оборачиваясь). Что?
(Снова спиной.) Летом, когда тоскливо и жарко, я любил листать книги и находить в них зимние картинки. Там река подо льдом, и вмерзший в лед паром, и все дороги заметены снегом… Слово «снегом» пиши через ять… Озеро подо льдом, и торчит вся серебряная, мерзлая коряга. Кружевной черный мост от железной дороги, стог сена… Его замело, и он превратился в огромный, неприступный снежный сугроб. А вокруг лесá со страшными волками. Волки воют, как зевают, на свое волчье солнышко – на зеленую луну. В лес не сунешься – так сразу и обвалится на тебя целая пропасть снега, или – угодишь в берлогу, в медвежье логовище, в самую его снежную пещерку… Потом с неба медленным путем пойдет снежный прах; а потом по полю побегут мелкие струйки сыпучего, сухого снега. Вывернет вдруг рыжая лиска, норный зверь песьего рода, пролаза и проныра, – станет хвостом снег замывать. Она лисицына хлебушка ищет… По дороге версты все в струнку, гусем идут полосатые столбики. Небесныя ангела, верста единообразныя!.. А что самого мучительного и самого сладкого, – так это сон в дороге. Укрытый меховой полостью, под скрип полозьев. Сон специальный, насильный сон, от нечего делать, сон – сам собою оборачивается вдруг сладким, дурным обмороком, где и оправдаться перед собой можно лишь тем, что – я расту!.. не обморозить бы пальчик!.. смешно!.. Березовым, еловым лесом, жидкими перелесками и все больше плоскими белыми полями – к домику, заметенному снегом, где лишь дымок над крышей. Где окно светится желтым, теплым, цвета яичного желтка, светом… В доме заткнуты все щели. И белыми холстяными полосками заклеены все окна. Дверца печи приоткрыта, и мелкий красный уголек упал на железный лист, и мокрые варежки стали сухими, горячими, пыльными… Двор заметен снегом, и дорожка заметена, и ступеньки крыльца никто не обстукивает ото льда… Надеть валеночки с калошами на них, вязаную телогрейку с гусиными лапками, шинель и пятигорский башлык, обвязаться шарфом крест-накрест, как тебя учили, надеть валеночки с калошами на них, вязаную телогрейку с гусиными лапками…
«…Смысл и значение буквы „ять“ страшно утрачено, правописание через нее шатко. Ее и держат-то лишь в память о древнерусском!.. Можно было бы разобрать эту путаницу и установить особое правило или же остаться при одной букве „е“. Только буква эта очень перегружена, она и нынче уже произносится на шесть ладов…
Передай как-нибудь поклон Верочке Константинове, скажи, что – …»