Наконец‐то нянька добилась своего и вытащила меня из аптеки «Тоил и Трабл». Но по пути она еще раз заглянула в окошко заведения «Волчья пасть». Лисандра с Марцеллом там уже не было, хотя я была уверена, что нянька в любом случае сказала бы, что, мол, они уже ушли, потому что боялась, что я позабуду ее мудрые предостережения и отправлюсь выяснять, что они замышляют.

Нет, я бы этого делать не стала. Мне не хотелось, чтобы Лисандр думал, будто я выслеживаю его или пытаюсь совать нос в его дела. Нельзя допустить, чтобы моими поступками руководило мелкое любопытство… нет, ни в коем случае.

Однако очутиться так близко к Лисандру и не поговорить с ним! Мое сердце тоскливо ныло.

Мы, наконец, добрались до лавки брата Лоренцо, куда он вошел первым и впустил нас только после того, как осмотрел ее. Монах наполнил едой из своей кладовой корзинку, которую я принесла ему на днях, и отправил няньку обратно в аптеку «Тоил и Трабл».

– Отнеси немного еды этой бедной женщине. А я попощусь, и без того растолстел, – сказал он, похлопав себя по животу. – Много есть для желудка вредно.

– Зато сердце у вас большое и доброе, – сказала я и обняла его. – Кстати, как там наш Орландо?

– Божьей милостью, будет жить.

На глаза мои навернулись слезы.

– Я очень рада. Его родители не заслужили новой потери… да и он сам достоин лучшего. И все же хочу спросить: как получилось, что он отравился? Нунциатина говорит, что его отравил Куран.

– Предположение интересное, но считаю, что нет, это не он, – с уверенностью ответил брат Лоренцо.

– Выходит тогда, яд он получил от Фабиана и Гертруды Брамбилья? – Я почему‐то была почти уверена, что они виновны и что их надо изгнать из нашего общества.

О, я прекрасно помнила, как безжалостно Гертруда издевалась надо мной на помолвке, помнила их с мужем жадные глаза, когда они требовали вернуть им золото, будто жизнь их дочери можно оплатить звонкой монетой.

– Фабиан и Гертруда – источник всяческих бед, а дом Брамбилья выстроен на насилии и жадности, – прибавила я.

Брат Лоренцо помолчал; казалось, он подбирал для ответа нужные слова.

– Однако не на них падает мое подозрение, – наконец сказал он.

Я стала перебирать в уме другие возможные варианты.

– Может быть, яд был предназначен для Ларция? – спросила я.

Брат Лоренцо сел на табурет напротив меня, через стол.

– Не думаю, – ответил он.

– Тогда кто же во всем виноват? – спросила я и тоже села.

– Я не могу этого сказать, – ответил брат Лоренцо, отводя глаза в сторону.

– Не можете? Или не хотите?

– Не спрашивай меня, – ответил он и положил ладонь на большое распятие у себя на груди, будто искал в нем поддержки. – На мне лежит священный долг, смысла которого тебе не постичь.

Я схватила его за руку.

– Вы что‐то знаете. Отвечайте!

– Нет.

Слово «нет» он произнес мягко, но оно потрясло меня до глубины души. Видно было, что его решение твердо. Но почему?

И, кажется, я поняла. Священник не имеет права разглашать тайну исповеди и никогда не предаст оказанное ему доверие. Хмм… А что, если сформулировать свой вопрос по-другому…

– Брат Лоренцо, ради безопасности моих близких я готова пойти на все. Что же мне делать?

– Рози, не хочу тешить твое тщеславие, но для женщины ты очень проницательна и в чем‐то даже талантлива.

– Благодаря вашей помощи, а также помощи моих родителей мне до сих пор удавалось сдерживать свое тщеславие, – сказала я с иронией, понять которой брат Лоренцо не смог.

– Если бы ты размышляла логически, то пришла бы к правильному выводу и поняла причины того, что произошло недавно, и того, что происходит сейчас. Я дам тебе тот же самый совет, что дает нам настоятель нашего монастыря. Какая бы перед тобой ни встала проблема, иди в церковь и молись Иисусу, Его Святой Непорочной Матери Деве Марии и святому Зенону, который обитает в этом доме Господа нашего и покровительствует Вероне.

От разочарования я чуть не ахнула.

Подумав, монах добавил:

– Помолишься, как полагается, успокоишь голоса, звучащие в твоей голове, а потом слушай свою душу. Через нее с нами говорит Господь, и мы, если постараемся, можем его услышать.

Я задумчиво кивнула, но тут дверь распахнулась, и в лавку вбежала нянька.

– Позвольте нам уйти, – горячо попросила она монаха. – Я больше не хочу оставаться здесь ни минуты. Мне страшно.

– Здесь нам нечего бояться, – попыталась я успокоить нянюшку, ощущая себя в эту минуту старшей. – Но сейчас, – вставая, сказала я ей, – мы пойдем в базилику Сан-Дзено. Ведь мы еще с утра собирались помолиться о том, чтобы Господь наставил нас на путь истинный.

Я говорила уверенным тоном, тем не менее меня переполняло ощущение тщетности собственных усилий. Слишком много событий произошло за столь короткий срок. Я знала, что ни в чем не виновна, но при этом отдавала себе отчет: если я не выйду на след убийцы, погибнуть может каждый член моей семьи, наши друзья, даже те, кто хоть раз гостил в нашем доме.

Титании подсунули отравленных угрей, она была последняя в череде погибших жен герцога Стефано.

Герцог Стефано погиб от удара ножом в грудь.

Порция отравлена ядовитыми конфетами.

Миранду чуть не убили, перерезав ей горло, страх и пьянство повредили ее рассудок, и она за мной зачем‐то следила. Я оглянулась. А вдруг она и сейчас за мной идет? И верно – одетая в черное фигура с вуалью на лице с деланым интересом нагнулась к лотку уличного торговца.

– Хочешь, я сама с ней разберусь? – спросила нянька.

– Не надо. Бедная женщина. Она думает, что оберегает меня, и в этом нет ничего плохого.

– Если на ней лежат злые чары, в базилику она войти не сможет. По этому признаку мы определим, что с ней не так.

– Думаешь, на ней злые чары?

– Необязательно. Она могла помешаться в уме от насилия, от несчастной любви и пьянства, хотя сейчас ее уже не так шатает, как раньше. Наверное, и вправду потратила твои деньги на еду. – В голосе няньки теперь было больше жалости, нежели осуждения. – И кто бы ни убил герцога Стефано, этот человек избавил мир от большого зла.

– Пожалуй.

Однако тревога в душе не уходила. Я все пыталась осмыслить логику этих убийств вопреки предостережениям брата Лоренцо.

Орландо был отравлен и повредился умом.

Аптекаршу Агату из «Тоил и Трабл» кто‐то зарезал.

Куран по многим признакам кажется виновным, однако… в чем его корысть?

В небе ярко светило жаркое летнее солнце. Жители Вероны прогуливались по улицам, торговали, смеялись, ссорились. Город продолжал жить своей жизнью, как жил вчера, как будет жить завтра… и все же в нем произошли перемены, нежданные и нежеланные. «Я слишком молода для таких испытаний! – хотелось мне закричать. – Почему за одну неделю жизнь моя стала напоминать утлую ладью, качающуюся в бурных волнах?» Я до сих пор не знала, где смогу прибиться к берегу. И смогу ли вообще.

Возле здания базилики, сдвинув головы, стояли рабочие, что‐то обсуждали, рассматривая чертежи, другие работали пилами, забивали гвозди. Со стороны примыкающего к церкви бенедиктинского аббатства доносилось тихое пение, возносящее к небу славословия Господу.

Реконструкция церкви была еще не вполне закончена, но интерьер уже выглядел великолепно – с высоко вздымающимися колоннами и арками, витражным окном с розой, прекрасным приподнятым пресвитерием и хорами, огражденными каменными перилами. Вон и алтарь, сияющий славой Божией.

Войдя, мы остановились, чтобы наши ослепленные ярким солнцем глаза привыкли к церковному полумраку, потом прошли в главный неф. Как и всегда, то здесь, то там возле скамей на коленях стояли прихожане и молили Господа даровать им милость и прощение, молились за души своих близких, желая, чтобы Бог услышал их молитвы. Люди просили любви, плодородия или здоровья.

По церкви расхаживали священники, монахи и монахини, одни подрезали свечи, другие держали на руках плачущих детей, пока их родители молятся, или стояли на коленях рядом с больными и скорбящими.

Мы с нянькой прошли по центральному проходу к ложе, отведенной для семейства Монтекки, ко второй скамье, где всегда совершали молитву отпрыски Ромео и Джульетты.

Нянька села на скамью позади меня, а я опустила колени на холодный твердый пол и устремила взгляд на алтарь. Сложила руки, склонила голову и стала молить Господа вразумить меня. Я молила Бога, чтобы Он позволил мне увидеть причину случившихся недавно смертей, болезней, безумия и прочих ужасов. Он один знал, где кроется источник зла, и я истово верила, что Он дарует мне свет понимания. Ведь Господь милосердный ждет от нас молитвы, Он желает, чтобы я воспользовалась дарованным мне разумом, который способен проникнуть в тайны бытия, если с должным смирением попросить Бога об этом.

Но сколько ни стояла я на коленях, по совету брата Лоренцо открыв свой разум и душу, сколько ни ждала, свет милости Божией так на меня и не пролился.

Наконец, разочарованная и раздосадованная, я поднялась на ноги. Сделала знак няньке, чтобы она не торопилась и закончила свою молитву, а сама направилась в крипту – самый древний, подземный уровень церкви. Там в золоченом саркофаге покоились мощи святого Зенона в закрывающей лик серебряной маске. Попробую обратиться к нему, покровителю нашей Вероны, покровителю рыбаков; может быть, у него я найду ответ.

Я прошла между колоннами храма, спустилась по лестнице вниз и оказалась в темном помещении под пресвитерием, именно там, где венчались мои родители. Протянула руку к святому покровителю Вероны Зенону.

– Прошу тебя… – шепотом начала я.

В этот момент мое внимание привлек негромкий звук, похожий на трепет крыльев маленькой птички, когда она вспархивает. Я повернула голову и увидела небольшой клочок бумаги, опустившийся на ступеньку красного мрамора у меня за спиной. Я торопливо подошла, подняла его и между черных чернильных клякс прочитала: «Ты молишься о душе умершего герцога Стефано? Так помолись и о своей собственной душе, которая очень скоро будет гореть в аду!»

Едва прочитав корявые строчки, я, не выпуская бумажки из пальцев, в три прыжка взлетела по ступенькам наверх и бросилась по проходу к задней части церкви, вертя головой и пытаясь увидеть того, кто сбросил записку с возвышения пресвитерия.

Кто написал это жестокое послание? Кто сбросил его туда, где только что была я?

Я подняла голову и на верхней галерее увидела женщину в черной вуали. Облокотившись на перила, она придерживала руками каменный блок, украшенный тонкой резьбой, и вдруг слегка подтолкнула камень: он полетел вниз и с грохотом ударился как раз о ту ступеньку, с которой минуту назад я подняла записку.