Я взбежала по лестнице на второй этаж и прошла в свою комнату; нянюшка оставалась внизу с братом и сестрами. Сняла манжеты, налила из кувшина в тазик воды, промыла нанесенные острием ножа порезы на руке. Побуревшую от крови воду выплеснула на ореховое дерево, росшее под моим балконом, чистой тряпкой обмотала рану, пристегнула новые манжеты на свои изысканно расшитые рукава – хотя это всегда удобней делать вдвоем – и, следуя совету князя Эскала, снова сунула нож в рукав. Потом неторопливо спустилась по лестнице, прошмыгнула мимо дамских туалетов и незаметно вышла на террасу.

Из зала раздавались громкие крики, толпа возбужденно гудела. Гости размахивали руками, громко спорили. Фабиан и Гертруда Брамбилья ехидно ухмылялись и явно подзуживали и без того взволнованных собравшихся, каждое слово, слетающее с их уст, было пронизано ядом: они всё поминали всуе своего ангелочка-доченьку, которая уже давно пребывала у ног нашей возлюбленной Мадонны.

Я пробралась сквозь толпу, подошла к отцу и дернула его за рукав.

– Папа, что происходит? – задала я невинный вопрос.

Отец сжал меня в объятиях и оглядел с такой радостью и облегчением на лице, что я чуть не расплакалась, ибо поняла, чего он боялся: что я тоже лежу в темноте нашего сада недалеко от герцога Стефано.

Но плакать я не могла, надо было и дальше притворяться, будто я ничего не знаю.

– Почему все кричат? Что там случилось? Кого убили?

Папа отчаянно вертел головой. оглядываясь по сторонам.

– Вон там стоит твоя мать, видишь? – ткнул он пальцем вправо. – Она тебе все расскажет. Стой с ней рядом, ни на шаг не отходи, поняла меня? В Вероне все ее любят, рядом с ней ты будешь в безопасности, какое бы безумие ни охватило толпу.

Слишком поздно!

Словно стая охотничьих псов, с лаем окруживших добычу, на нас уже надвигалась толпа гостей.

– Вот она! Вот она… эта Рози! Она была с ним помолвлена! Я сама слышала, как она говорила, что не хочет выходить за него замуж. Она где‐то достала нож. И вонзила ему прямо в грудь. Это она убила его!

Я прижалась к отцу.

Стоявшие в толпе Фабиан и Гертруда Брамбилья мерзко улыбались и тоже что‐то выкрикивали. Я заметила и людей князя Эскала – Олоферна, Марцелла и Диона, но они лишь молча наблюдали за происходящим. Странная старуха в тяжелой черной вуали тоже стояла среди гостей, сверкающими глазами озираясь вокруг, и у меня в голове мелькнула мысль: уж не уговорил ли ее Джотто съесть что‐нибудь неподходящее – уж очень бледным казалось ее лицо под вуалью, просто жутко смотреть.

Папа обнял меня за плечи.

– Любимая дочь моя, мне жаль, – сказал он, повысив голос, – что тебе пришлось услышать столь печальную новость вот так, на виду у всех. Как бы мне хотелось, чтобы твоя добрая матушка рассказала тебе о случившемся с глазу на глаз, чтобы вы вместе оплакали гибель твоего жениха.

Он сверкнул глазами в сторону Порции.

– Жизнь герцога Стефано оборвала рука какого‐то негодяя, – добавил он.

– Как! Его больше нет? Душа моего господина, которого вы назвали моим суженым… предстала перед Всевышним?

Я закрыла лицо ладонями и сделала вид, что горько плачу, а сама подумала, что, по справедливости, душа герцога сначала должна пройти все девять описанных Данте кругов ада, да и потом вряд ли он предстанет перед Всевышним, скорее вечно будет извиваться под острыми копытами пляшущего Сатаны.

Но тут над толпой взвился чей‐то пронзительный голос.

– Я видела у нее нож! Она сама мне призналась! Это она убила герцога Стефано!

Эх, напрасно я не выдрала у Порции ее крашеные волосы, была ведь такая возможность! У меня есть доказательство, что клинок, пронзивший грудь герцога Стефано, отнюдь не мой, но наши гости из рафинированной знати быстро превращались в сборище взбесившейся черни. Сейчас они разорвут меня на куски, и тогда я вряд ли смогу доказать свою невиновность…

Но где же князь Эскал? Неужели он бросил меня на произвол судьбы?

Нет, тут я ошиблась, слава Всевышнему… Его спокойный и властный голос заглушил многоголосую какофонию толпы.

– Добрые жители Вероны, выслушайте меня! Прежде чем сгоряча осуждать эту благородную даму, давайте рассмотрим это дело беспристрастно, – проговорил князь.

Правда, рассуждать беспристрастно, похоже, никто не желал. Всем хотелось поскорее найти виноватого и осудить его, чтобы со спокойной душой разойтись по домам, лечь в постель и проспать до утра, не опасаясь, что ночью острое лезвие вонзится в грудь им самим.

Однако перечить князю ни у кого смелости не хватило… кроме Порции.

Она протиснулась в центр толпы. И уставила свой худой узловатый палец с красным заостренным ногтем прямо на меня…

Ладно-ладно, так и быть. Палец у нее не узловатый, а ноготь не красный и не заостренный, но имею же я право злиться на женщину, которая так искренне и без всякой на то причины желает, чтобы я попала в геенну огненную?..

– Она девственница! – возопила Порция.

Я вскинула руки и возвела глаза к небесам, словно моля их даровать мне терпение.

– Девственность – состояние, присущее всякой порядочной молодой женщине, – проговорил мой отец.

– К тому же, представьте себе, еще невенчанной, – добавила я.

Как бы мерзко ни вела себя Порция, вы, может быть, думаете, что я насмехаюсь над ней из-за дурацкого птичьего гнезда на голове?

Ну и что, если так?

Между тем Порция не унималась.

– Сколько раз она была помолвлена? – вопросила она. – Но так ни за кого и не вышла! Почему?

Порция оглядела толпу, многозначительно вздернув нарисованную бровь.

К нам с отцом подошел князь и встал от меня по правую руку.

– Исполненная горечи душа Рози изломана под грузом ее застарелой девственности! – торжествуя, выкрикнула Порция.

Гости принялись внимательно меня разглядывать, словно хотели найти очевидные признаки душевного уродства, причиной которого стала моя непорочность.

Готовясь выплеснуть на меня следующий ушат яда, Порция сделала глубокий вдох и на секунду замолчала.

– Интересно, сколько раз она произнесет слово «девственница»? – негромко поинтересовалась я.

На лице князя Эскала появилось довольно странное выражение. Я никак не могла понять, что оно означает. Его аристократический нос слегка сморщился, губы изогнулись, причем только с одной стороны. Как ни странно, эта гримаса походила на… улыбку. Я никогда не видела у него такого выражения, но оно исчезло так же быстро, как и появилось.

– Если она назовет меня девственницей еще пять раз, – так же негромко продолжила я, – с вас флорин.

Сначала мне показалось, что он меня не услышал. Но я ошиблась.

– Семь, – сказал он.

– Шесть, – уступила я.

– По рукам.

– Два раза у меня уже есть, – напомнила я.

– Для девушки в таком преклонном возрасте противоестественно не иметь мужа, если, конечно, она не решила стать монашкой, – снова заголосила Порция. – Говорю же вам, это ее рук дело. Она сама мне призналась, что отправится в сад, чтобы встретиться с герцогом Стефано…

– По его приказу! – вставила я.

Мою ремарку Порция пропустила мимо ушей.

– И я своими глазами видела, как она взяла разделочный нож, который торчал из утки!

– И который до сих пор у меня, – сказала я и вытащила из рукава нож.

Толпа дружно ахнула и сдала назад, словно опасалась, что я немедленно брошусь на них, размахивая ножом.

– Смотрите, на лезвии кровь! – взвизгнула Порция, уставив в мою сторону свой ноготь.

– Это моя кровь! – парировала я, правда, не зная еще, получится ли у меня достаточно быстро расстегнуть рукав.

Но у меня получилось! Я продемонстрировала всем два пореза на своей руке и решила от обороны сразу перейти в контратаку.

– Ответь лучше, зачем ты все это устроила? Вот эту комедию! – воскликнула я, обводя рукой зал.

С невозмутимым спокойствием князь Эскал выхватил нож из моей описывающей круг руки.

Я подошла к Порции.

– Расскажи всем, – продолжала я, – добрым гражданам Вероны, почему ты была уверена, что с герцогом Стефано стоило обручиться тебе, а не мне.

Она ткнула пальцем себе в грудь.

– Я??? Когда это я говорила?

Головы добрых граждан Вероны поворачивались от нее ко мне и обратно.

– С чего это тебе пришло в голову, что только ты сможешь его осчастливить? – продолжила я допрос, уже настоятельно требуя от нее ответа. – Расскажи-ка всем нам, что ты мне говорила совсем недавно. Отвечай!

– Я просто по-дружески предостерегла, что в первую брачную ночь невнимательный супруг, срывая ее цветок, может сделать супруге-девственнице ужасно больно!

Я показала князю Эскалу три пальца. Опять девственница.

– И после этого он произнесет: «Распутна!» или «Чиста!» – продолжала Порция. Но тут же поняла, что намекнула на устаревший обычай утром трясти перед гостями простыней, и скорчила некрасивую гримасу, а по толпе прокатилась волна веселого смеха.

– И тогда ты сказала мне… что? – спросила я.

– То, что я сказала, слишком по-женски интимно и касается только нас двоих, – прошипела она, злобно сверкнув глазами и оскалившись, как волчица перед прыжком.

– Ты слишком вольно передаешь мои слова. Может, и мне стоит сделать то же самое с твоими словами и рассказать этим добрым людям, почему тебя можно подозревать в убийстве герцога Стефано?

– Нет! – воскликнула она.

Я повернулась лицом к толпе.

– Порция сравнила герцога с быком, разъяренным от похоти. Она утверждала, что, когда герцог меня убьет, как убивал и других своих жен, она примет вызов и укротит этого разъяренного быка. И что каждую ночь он у нее будет – как ты там сказала? – таять от удовольствия, да?

Порция вспыхнула, красные пятна покрыли ее щеки.

– Ты… ты глупая старая девственница!

Я показала князю четыре пальца и была вознаграждена его негромким покашливанием. Может, он пытался таким образом скрыть смех?

– Розалина, хотя и не подобает обращаться с такими словами к девице, только что потерявшей жениха, все же объясни, с чего ты решила обвинить Порцию в убийстве?

Князь Эскал все понимал, конечно, но ему хотелось, чтобы я разъяснила это менее сообразительным гостям.

Я постаралась говорить громко и четко, чтобы меня слышали все, даже те, кто стоял в задних рядах.

– Нашей Порции очень уж хотелось заполучить герцога Стефано себе, и она страшно огорчилась, узнав, что тот берет меня в жены по любви, без приданого.

– Я и сейчас в это не верю, – угрюмо проворчала Порция. – Какой дурак станет брать такую старую девственницу без приданого?

Пять пальцев.

Похоже, Порция не понимала, что, даже если не все собравшиеся верили, что у нее есть мотив для убийства, своими словами она обнажила пустоту и алчность собственной души.

– Мы возвращаем тебя, Порция, в дом твоего отца, – заговорила, наконец, мать Троила, – где ты будешь оплакивать покойного мужа – моего сына, и надеемся, что ты будешь вести себя со смирением и скромностью, подобающими скорбящей вдове.

Порция оглядела гостей, и от нее не укрылось, что настроение толпы изменилось не в ее пользу, и тогда она, умоляюще воздев руки к небу, бросилась к свекрови.

– Будет лучше, Порция, если сегодня ты больше не скажешь ни слова, – хмуро произнес князь Эскал. – Я приказываю тебе молчать до тех пор, пока ты не исповедуешься и не покаешься в грехах тщеславия и гордыни.

От удивления и возмущения я разинула рот. Какой жулик этот князь Эскал! Знал же, что я легко могла бы заставить Порцию еще раз назвать меня девственницей, вот и велел ей молчать! Теперь я должна ему флорин. Я скрестила руки на груди и насупилась.

– Где сейчас тело Стефано? – спросил князь Эскал у моего отца.

– Отнесли в часовню.

– Кинжал из груди вынули?

– Нет, ваша светлость. Тело оставили в том виде, в каком оно было найдено.

– Значит, этот нож и эта женщина в содеянном невиновны.

Тут в разговор вмешался отец первой жены герцога Стефано, Анны.

– Нож, возможно, и не тот, – проговорил он, – но что касается женщины, то она вполне может быть виновна. Согласитесь, у нее были веские причины убить будущего мужа хотя бы для того, чтобы тот не убил ее первым. Кто из присутствующих здесь не поступил бы так же?

Со стороны членов семейств погибших жен герцога Стефано донесся ропот согласия – и встречный шум несогласия со стороны других членов общества, в основном мужчин, чьи жены частенько не могли посещать торжественные городские мероприятия по причине подбитых глаз и вывернутых рук.

– Я знал, что герцог Стефано велел Розалине ждать его в саду. Я запретил ей выходить в сад и велел отправляться в свою комнату, – не моргнув глазом, соврал князь Эскал. – Но герцога Стефано все же кто‐то убил. Я предлагаю всем, кто что‐либо знает об этом преступлении, остаться и обменяться своими соображениями.

Он повернулся к моему отцу.

– А дамам следует отправиться по домам и как следует помолиться о душе бедного герцога.

Как и все остальные женщины, я сделала реверанс, сначала повернувшись к князю, потом к собравшимся и увидела мать Анны; та поймала мой взгляд и, подняв оба больших пальца вверх в древнеримском жесте похвалы и одобрения, одарила меня широкой улыбкой.

Я покачал головой и развела руки в стороны ладонями вверх: мол, я ни в чем не виновна.

За ней ко мне подошла Гертруда, внешне, как обычно, представляя собой воплощение красоты и изящества.

– Вот ты какая, оказывается, я и не подозревала, – сообщила она медовым голосом, так чтобы ее слышали все остальные.

Мама всегда учила меня держать себя в руках и часто повторяла: «Не тронь свинью, замараешься грязью, а ей самой хоть бы что». Почти наверняка она говорила про таких, как Гертруда. Я отвернулась, не удостоив ее ответом.

Уже в коридоре мне навстречу бросился и опустился передо мной на колени какой‐то пожилой мужчина в ливрее дома Стефано.

Я испуганно остановилась.

Он чуть ли не силой схватил меня за руку и поцеловал в ладонь.

– Grazie, благодарю вас, синьорина Розалина! – горячо проговорил он. – Меня зовут Куран, и я говорю от имени всех слуг герцога Стефано. Вы освободили нас от тяжкого бремени службы этому человеку.

– Не благодарите меня. Я его не убивала.

– Я знаю, – сказал он. – Разумеется, знаю! Конечно, не убивали! – Он тактично опустил глаза. – Зачем же вам убивать такого жестокого хозяина и мужа-душегубца? Ведь вы создание благородное, воплощение скромности и добродетели!

Я выдернула руку. На нас смотрели и гости, и слуги… Они слышали каждое слово. Положение было весьма щекотливое. Подобрав юбки, я поспешила прочь.

– Как хорошо, что вам никогда не придется войти в тот дом, – крикнул Куран мне в спину, – где бродят по коридорам, рыдая и взывая к мести, призраки его бедных жен… и самой не придется погибнуть страшной смертью от руки герцога Стефано!

Шагая по коридору, я понимала, что должна была остаться и дать Курану выговориться. По крайней мере, тогда бы его громогласные похвалы не привлекли внимания и я не удостоилась бы новых косых взглядов.

Одно было ясно: несмотря на свидетельства князя Эскала в мою пользу, во мнении общества я далеко не оправдана.