Неприязнь Солженицына к «февралистам-демократам» или «лжедемократам» хорошо известна. «И вот мы докатились, – писал Солженицын, – до Великой Русской Катастрофы 90-х годов XX века». В нее вплелись все прежние катастрофы столетия, но прибавился и «нынешний удар Доллара по народу в ореоле ликующих, хохочущих нуворишей»[228].
Но и демократические публицисты и идеологи отвечали Солженицыну нескрываемой неприязнью. По их мнению, это ретроград и лжепророк, взгляды которого пронизаны религиозным обскурантизмом. «Солженицын это иностранец в своей стране, – писал Михаил Новиков. – Ему чужда новая Россия, похожая сразу и на ненавистный СССР и на нелюбимый Запад»[229]. «Разберитесь с самим собой, – восклицал бывший поклонник писателя редактор “Комсомольской правды” Александр Афанасьев. – Вы хотите быть новым Сусловым. Кто Вас собственно вызывал, чтобы вы констатировали мнимую смерть организма еще могучего, способного побороться за свою жизнь. Но вы еще раньше Гайдара стали разрушать Россию»[230]. «Под внешне благообразным обликом мудрого старца, – утверждал Олег Давыдов, – в Солженицыне живет и другой человек, жестокий и хитрый. Он заносчив, консервативен и вздорен»[231]. С обеих сторон все это главным образом не доводы, а эмоции.
Нет ничего неожиданного и в решительном осуждении идеологии Солженицына современными коммунистами. Еще в середине 1998 года профессор Владимир Юдин из Твери попытался развернуть в одной из коммунистических газет дискуссию на тему: «Александр Солженицын: наш или не наш?». «Не надо отдавать Солженицына нашим врагам и Западу, – писал В. Юдин, – он писатель-патриот, он болеет за Россию, он явление глубоко русское, национальное, как магнит притягивающее к себе полярные общественно-политические силы. Да, он лютый враг коммунистов, но очень многие его идеологемы удивительным образом взаимодействуют с национально-патриотическими лозунгами нынешних коммунистов»[232]. Это предложение было решительно отвергнуто «Советской Россией», ибо с «державниками роялистско-клерикального толка коммунисты не могут сотрудничать»[233]. Отвергли, однако, сотрудничество с Солженицыным и почти все русские националисты из всех направлений этого пестрого по составу и идеям сегмента нашей общественно-политической жизни.
Русский национализм никогда не был в России массовым народным или национально-освободительным движением, опиравшимся на крестьянство или буржуазию. В старой России крестьянство было угнетено не иноземцами, а русским же дворянско-помещичьим сословием. Молодая и слабая еще российская буржуазия страдала от российских самодержавных порядков и засилья чиновников.
Еще в XIX веке националистические идеи развивались в небольших кружках славянофилов и религиозных философов. На другом уровне эти идеи вырождались в шовинизм и антисемитизм разного рода «Союзов русского народа», «Михаила Архангела», «Союза русских людей» и других.
В Советском Союзе официально провозглашенной частью господствовавшей идеологии был, как известно, интернационализм, а все виды русского, татарского, украинского, грузинского или иного национализма рассматривались как идеологически вредные и враждебные социализму идеологии. После крушения СССР националистические идеологии стали возрождаться и в Российской Федерации. Но у нашего нового национализма не было ни авторитетных лидеров, ни общей или хотя бы главной и ясной концепции. Значительная часть российских националистов выступает против сближения России с Западом, но очень многие националисты решительно возражают против сближения России со странами Востока. Не только многие коммунисты, но и немалое число националистов мечтают о возвращении России к границам Советского Союза, даже о мировом лидерстве России. Речь идет не только о восстановлении единства русской нации в одном государстве, но и о какой-то особой духовной миссии России. Уже в 1992 году в Российской Федерации было зарегистрировано более ста разного рода партий, движений, групп и союзов националистического направления. Положение дел в этом политическом спектре не изменилось и через несколько лет, что признавали и сами активисты и участники «русских движений»[234]. Как писал, например, Александр Севастьянов, «наше движение пока не структурировано и нафаршировано подставными фигурами и амбициозными псевдолидерами, не имеющими за душой ничего, кроме жажды власти. У него нет единой аутентичной идеологии и единой стратегии. Нет финансов. Нет действенных политических инструментов. Словом, нет почти ничего, кроме интенций миллионных масс, стремительно сознающих свое положение, свои интересы и цели»[235]. Нет поэтому ничего удивительного в том, что некоторые из участников русского национального движения призывали других националистов сплотиться вокруг Солженицына как наиболее известного в мире национального лидера. Особенно настойчиво этот призыв повторял в газете «Завтра» и в других изданиях Владимир Бондаренко.
Однако этот призыв не поддержали ни националисты других направлений, ни сам Солженицын, и Бондаренко об этом глубоко сожалеет. «России был крайне нужен наш национальный аятолла Хомейни, – писал он в одной из газет. – И Александр Солженицын вполне мог, а в силу взятой на себя ответственности, в силу Божьего замысла и обязан был стать этим нашим Хомейни. Он должен был стать духовным лидером национального русского сопротивления и возглавить так называемый белый патриотизм. У нас были сотни национальных организаций, движений и фронтов, но не было единого духовного лидера. И если бы Солженицын по возвращении в Россию занял бы не олимпийскую надмирную позицию, а жесткую требовательную позицию духовного лидера белого русского патриотизма, наше национальное движение состоялось бы, как “Саюдис” или “Рух”, как польская “Солидарность”. На беду свою и нашу, Александр Солженицын не пожелал делать то самое, к чему он призывает в книге “Россия в обвале”»[236].
Эти упреки не слишком справедливы. Сам характер и драматургия возвращения Солженицына в Россию свидетельствовали о его огромных амбициях и сознании своей исключительности. Но его проповеди не встретили поддержки, даже отдаленно сравнимой с той, что встретили в Иране конца 70-х годов проповеди аятоллы Хомейни. Почти все русские националисты гордятся русской и российской историей, а для «белого патриотизма» представляются особенно важными все те достижения Российской Империи, которые Солженицын осуждает. Как можно совместить представление Солженицына о России как о государстве русского или по крайней мере «трехславянского» народа с представлениями Александра Проханова о России как о «многонациональной империи, смысл которой в создании многоязыкого вселенского хора, в соединении разрозненного человечества для великих вселенских деяний»?[237]
Солженицын призывает русский народ к самоограничению и временной изоляции на просторах Северо-Востока, а идеолог российского христианского возрождения Виктор Аксючиц призывает «найти формулу сверхидеала и на ее основе разработать идеологию русского прорыва или идеологию мирового лидерства»[238]. Известный философ-традиционалист и главный идеолог общероссийского политического движения «Евразия» Александр Дугин, также как Солженицын, выступает против партий и партийной демократии, за земскую форму народного представительства. Но, во-первых, Дугин выступает за тесную интеграцию с государствами Средней Азии и Закавказья, чего не приемлет Солженицын, а во-вторых, по мнению Дугина, все русские политики должны иметь эстетически приятные лица. «У российских политических деятелей, – заявлял Дугин, – лица должны соответствовать хотя бы минимальным параметрам симметрии. Ведь раньше в политике были хорошие, классические лица»[239]. Такого рода требований к российским политикам не предъявляет даже Солженицын, хотя и ему, как и Дугину, очень не нравятся Жириновский и Зюганов, Немцов и Гайдар.
Александр Севастьянов, радикальные националистические проповеди которого по многим положениям совпадают с проповедями Солженицына, предлагает будущей России сказать «нет» только Западу, но не Востоку. Но для Солженицына Восток представляется даже более опасным, чем Запад.
О том, что большевики и Советская власть отражают многие качества именно русского национального характера, писали не раз русские философы Георгий Федотов и Николай Бердяев. Эту же линию продолжает известный русский поэт Станислав Куняев, утверждая, что суть русского человека как раз в большевиках: они хотели достигнуть недостижимого и замахнулись на то, на что другие народы не решались замахнуться[240]. Но для Солженицына именно большевики ненавистны, и он настойчиво призывал Конгресс США включить не только латышей и эстонцев, грузин и узбеков, но и русских в составленный в американском Сенате список народов, порабощенных коммунизмом.
Солженицына поддержал не только Владимир Бондаренко, но также умерший в 1996 году Борис Можаев. Часто и очень положительно писал о Солженицыне поэт Юрий Кублановский. С вниманием отнесся к работе и судьбе Солженицына не только Сергей Залыгин, умерший в 2000 году, но и Виктор Астафьев, умерший в 2001 году. На вопрос о Солженицыне в сегодняшней российской жизни литературный критик Игорь Золотусский уверенно ответил: «Конечно, многие разочаровались в Солженицыне. Но я в нем не разочаровался»[241]. Однако весь почти писательский актив такого журнала «русского направления», как «Наш современник» до сих пор относится к Солженицыну явно враждебно. Когда в Союзе писателей России в 1997 году отмечался 60-летний юбилей Валентина Распутина, приветственная телеграмма юбиляру от Солженицына была встречена не бурными аплодисментами, а шумом неодобрения. Особенно неистовствовал Михаил Лобанов, который счел этот эпизод настолько важным, что изложил его в своей книге «На передовой (Опыт духовной автобиографии)»[242]. Решительно выступала против Солженицына во все последние годы и газета «Завтра». Эта газета осудила даже Валентина Распутина – за то, что он согласился принять премию Солженицына за 2000-й год. Выбор был для Распутина не прост, но он преодолел свои колебания, «хотя по крови своей он не из той армии. Но народ простит ему это за его талант»[243].
Перечислив все доводы «против» и «за», Сергей Кара-Мурза из «красных» патриотов утверждал в той же газете, что он не может считать такого человека, как Солженицын, патриотом[244]. Из всех российских литературных журналов Солженицына поддерживал только журнал «Новый мир», редакция которого специально отмечала, что она не вносит в тексты Александра Исаевича никаких исправлений, даже в расстановке знаков препинания. И уж совсем нельзя было найти каких-либо поводов для сотрудничества между Солженицыным и националистами из партии Владимира Жириновского, которые мечтали об Индийском океане, а не о мерзлых землях Чукотки и Таймыра.
Как уже говорилось выше, премия Солженицына за 2002 год была присуждена но только писателю Леониду Бородину, но и философу и политологу Александру Панарину. В решении комитета по этим премиям, решающий голос в котором принадлежит самому писателю, было сказано: «Премия присуждается Александру Панарину за книги “Реванш истории” (1998) и “Искушение глобализмом” (2000) с их глубоким осмыслением нового мирового порядка, места в нем России и ее ценностного самостояния». Концепции А. Панарина отнюдь не популярны, они очень сложны со всех точек зрения. Совершение очевидно, что Панарин видит главные опасности для России на Западе, а не на Востоке. Россия это отнюдь не часть Западного мира, который вообще уже не способен вдохновить человечество большими историческими перспективами. Гораздо ближе для России исламская цивилизация. Панарин не хочет видеть в России и ее культуре связующее звено между Востоком и Западом, нет, Запад слишком погряз в своих грехах и пороках, в технологизме и потребительстве, именно отсюда, и исходит угроза «глобализма». Поэтому Россия должна разработать свою альтернативную «формационную» «Большую Идею России», которая положит начало совсем иной общественной формации или цивилизации. Основы этой цивилизации определены уже в названии одной из последних работ А. Панарина «Православная цивилизация в глобальной мире»[245]. Однако Панарин пытается дать какое-то свое толкование природы и сущности православия, далеко выходящее за пределы всего того, на что претендует сегодня даже сама православная церковь.
Концепции и работы Панарина не получили пока живого отклика ни в России, ни тем более среди западных глобалистов и антиглобалистов. Можно понять, что в них привлекает Солженицына, но очевидны и многие несовпадения. Да и как можно не только разработать, но и построить в России новую «православную цивилизацию» без православной церкви. Критическое отношение Солженицына к реально существующей Российской православной Церкви (РПЦ) известно давно. Еще в марте 1972 года он написал и отправил почтой большое «великопостное письмо» Патриарху Пимену, в котором можно было прочесть: «Изучение русской истории последних веков убеждает, что вся она потекла бы несравненно человечнее и взаимосогласнее, если бы Церковь не отреклась бы от своей самостоятельности и народ слушал бы голос ее, сравнимо бы с тем, как, например, в Польше. Увы, у нас давно не так. Мы теряли и утеряли светлую этическую христианскую атмосферу, в которой тысячелетие усваивались наши нравы, уклад жизни, мировоззрение, фольклор, даже само название людей крестьянами. Мы теряем последние черточки и признаки христианского народа и неужели это не может не быть главной заботою русского Патриарха? Почему так благодушны все церковные документы, будто они издаются среди христианнейшего народа? В один ненастный год не отпадет ли нужда писать их вовсе: их будет не к кому обратить, не останется паствы, кроме патриаршей канцелярии?»[246]
В 90-е годы православная паства стала много больше, чем в 70-е, и роль Православной Церкви в жизни России также существенно возросла. Но это не изменило к ней отношения Солженицына, которое во многих отношениях даже стало более критичным. Эта претензия писателя быть над всей церковной Иерархией, поучать ее и ставить перед ней какие-то совершенно невыполнимые и нереальные задачи также является одной из причин, разводящих Солженицына с большинством направлений русского национализма, с уважением относящихся и к реальной русской истории, и к реально существующей Русской православной Церкви.
Совершенно неприемлемы для националистов почти всех направлений оценки Солженицыным генерала А. Власова, перешедшего в 1942 году на сторону Гитлера и создавшего при помощи германского Генштаба «РОА», Русскую освободительную армию. Солженицын, приветствовал даже тех русских людей, которые вступили в ряды РОА в самые последние месяцы Гитлера зимой 1944/1945 года – «вот это был голос русского народа. Историю РОА заплевали как большевистские идеологи, так и с Запада, однако она войдет примечательной и мужественной страницей в русскую историю»[247]. Кто из российских патриотов самых различных направлений может поддержать этот тезис?!
Все почти высказывания Солженицына об Отечественной войне 1941–1945 годов вызывают возражения. Поражения Красной Армии летом и осенью 1941 года Солженицын считает результатом антисталинских настроений в войсках. Этим же объясняет и обилие пленных в первые месяцы войны. «Прогремело 22 июня 1941 г., прослезил батька Сталин по радио свою потерянную речь, и все взрослое население, и притом всех основных наций Советского Союза, задышало в нетерпеливом ожидании: ну, пришел конец нашим паразитам! Теперь-то вот скоро освободимся. Кончился проклятый коммунизм!»[248] Так объяснял неудачное начало Отечественной войны Солженицын в одной из своих программных статей в американском журнале «Foreign Affairs», озаглавленной: «Чем грозит Америке плохое понимание коммунизма?». Но кто из русских патриотов, «красных» или «белых», может согласиться с этими нелепыми тезисами?
По мнению Солженицына, только помощь Черчилля и Рузвельта спасла Сталина и СССР от поражения. А надо было бы западным демократиям воевать и против Гитлера, и против Сталина… Даже во всех новых изданиях «Архипелага» Солженицын не изменил тех шокирующих описаний и оправданий поведения части русских людей на оккупированных немцами территориях. Он не только оправдывал рабочих, оставшихся работать на фабриках, рудниках и железных дорогах (а как им жить и содержать семью?). Он не только оправдывал учителей и директоров школ, которые соглашались в оккупированных городах и селах учить детей по навязанной гитлеровцами программе. Он оправдывает даже тех молодых женщин, которые «сходились с противником не в бою, а в постелях…». Им «прискучила пуританская преснятина наших собраний, митингов, демонстраций, кинематографа без поцелуев, танцев без обнимки». Они «были покорены любезностью, галантностью, теми мелочами внешнего вида мужчины и внешних признаков ухаживания, которым никто не обучал парней наших пятилеток и комсостав фрунзенской армии». «Каковы же были мы, – восклицает Солженицын, – что от нас наши женщины потянулись к оккупантам?»[249]
Эти примеры, удивительные по примитивности рассуждений и утверждений Солженицына во всех его публикациях, связанных с «русским вопросом», можно приводить на многих страницах. Именно здесь лежит причина полного одиночества писателя и в его национализме. В книге Солженицына «Россия в обвале» есть одна очень горькая строчка из читательского письма: «Страшно, что Россия что-то другое, не то, что мы себе напридумывали»[250].
Но эти же слова возникают и тогда, когда начинаешь знакомиться со всеми статьями и книгами А. И. Солженицына по «русскому вопросу».