Нет необходимости доказывать, что и сегодня история продолжает оставаться полем достаточно жесткой политической и идеологической борьбы, и объективному рассмотрению событий нашего «непредсказуемого прошлого» мешает множество искусственных и ложных конструкций.
У большевиков была, как известно, своя концепция российской истории, в которой главное внимание уделялось тем лицам и событиям, которые прямо или косвенно содействовали революционному движению и прогрессу в его марксистском понимании. Нам много говорили в школе о Степане Разине и Емельяне Пугачеве, но мы ничего не знали о Сергии Радонежском или Ниле Сорском. Писатель Солженицын тоже создает свою собственную концепцию истории России, не слишком заботясь об убедительности своих толкований и надежности источников.
В основе концепции Солженицына лежит идеализация древней и средневековой Руси. Такая идеализация древности свойственна многим народам. Еще в литературе античного Рима можно было найти описание «золотого века», когда люди жили в полном согласии с природой в лесах и пещерах, добывая пропитание сбором плодов и ягод, охотой и рыболовством. У них не было ни рабов, ни господ. Для Солженицына таким «золотым веком» было время от конца XII и до конца XVI века, когда православие «находилось в своей высокой жизненной силе и держало дух русского народа более полутысячи лет»[204]. Да, конечно, это было время татарского ига, кровавых княжеских усобиц, эпидемий чумы и холеры, террора Ивана Грозного, перечислять все эти беды, страдания и испытания можно долго. И тем не менее, по Солженицыну, «Россия до XVI века была могучей и избывающей здоровьем». Это могущество и здоровье страны и народа держали не князья и не московские великие бояре, даже не церковная иерархия, а такие праведники, как Сергий Радонежский и Нил Сорский, которых народ и войско чтили больше, чем царей и митрополитов. «Самодержцы прошлых религиозных веков, – утверждал Солженицын, – при видимой неограниченности власти ощущали свою ответственность перед Богом и собственной совестью»[205]. «И террор Ивана Грозного ни по охвату, ни тем более по методичности не разлился до сталинского во многом из-за покаянного опамятования царя»[206].
Благополучие России рухнуло в XVII веке, и не столько из-за 40-летней Смуты с ее самозванцами и польским нашествием, сколько позже – вследствие церковного раскола, когда из-за бездушных реформ Никона началось вытравление и подавление русского национального духа, «началось выветривание покаяния, высушивание этой способности нашей. За чудовищную расправу со старообрядцами – кострами, щипцами, крюками и подземельями, еще два с половиной века продолженную бессмысленным подавлением двенадцати миллионов безответных безоружных соотечественников, разгоном их во все необжитые края и даже за края своей земли, – за тот грех господствующая церковь никогда не произнесла покаяния. И это не могло не лечь валуном на все русское будущее»[207]. Это было написано Солженицыным в 1974 году. Но и через 20 лет, в 1994 году, писатель утверждал, что Россию погубили «три великих и болезненных Смуты – Семнадцатого века, Семнадцатого года и нынешняя – ведь они не могут быть случайностью. Какие-то коренные государственные и духовные пороки привели к ним»[208], в результате чего Россия и ее народ целых четыреста лет растрачивали свои силы на ненужные и чуждые цели.
Солженицын ничего не поясняет своим читателям насчет причин и мотивов Раскола, который был порожден не спорами о догматах или об устройстве Церкви, а деталями в обрядах и разночтениями в переписанных от руки монастырских книгах. Но различия были здесь не только между греческой и московской традициями, но даже между бывшими Московским и Владимирским княжествами. Одинаковых обрядов требовало и объединение России с православной же Украиной. Феодальная раздробленность России заканчивалась, и расширение Московского царства требовало единого канона в церквях и монастырях. Нет поэтому никаких оснований утверждать, что именно старообрядцы представляли в России «истинное» православие. Солженицын явно преувеличивает и влияние Раскола на российскую историю, и влияние патриарха Никона, которого царь Алексей в конце концов сместил с поста патриарха. Очень сильно преувеличены Солженицыным и масштабы репрессий против старообрядцев. Да, по данным самых объективных историков, за сто лет гонений с 1666 по 1762 год десятки тысяч староверов погибли лютой смертью, а сотни тысяч были искалечены, лишены крова, умерли от лишений. Почти миллион бежали из страны или на ее окраины[209]. Но откуда взялась у Солженицына цифра в 12 миллионов человек, превышающая все население страны во времена царя Алексея?
После 1762 года преследования старообрядцев стали менее жестокими. К тому же и сами старообрядцы разделились на несколько сект и течений. К началу XX века в России насчитывалось около четырех миллионов старообрядцев, и их общины в Сибири, на Урале, в казачьих областях жили лучше православных общин в Центральной России. Многие крупные промышленники и купцы в России были старообрядцами.
Вокруг истории и значения Раскола, а также фигуры патриарха Никона существует большая литература, и мало кто из историков, религиозных философов и богословов толкует эти эпизоды в истории России и в истории церкви сходно с Солженицыным. Многие согласны с тем, что в средние века в условиях раздробленности именно церковь объединяла Россию. Известный до революции философ и богослов Алексей Храповицкий, ставший митрополитом Антонием (1863–1936), писал: «Знакомые с отечественной историей знают, что целокупность русской жизни держалась в средние века не мирским правительством, не князьями и полководцами, а святителями стольного града. Более трехсот лет России не было как единой державы, но была Россия как единая митрополия, да и впоследствии до времен Петра Первого единство России как религиозного общества было гораздо действительнее, надежнее и крепче, нежели ее единство государственное, колебавшееся то самозванцами, то междуцарствиями».
Это единство было, однако, нарушено, по мнению Антония, не Никоном, а его противниками. Антоний считает Никона одним из величайших людей русской истории. Главной задачей его реформы было ослабление русского церковного провинциализма, ибо национальные различия и местные предания должны подчиняться общецерковному канону. Никон при поддержке царя исправил святые книги, привлек в Москву патриархов и ученых, помог победить поляков и шведов, возведя Московию на степень величия «третьего Рима»[210]. Есть, конечно, и другие точки зрения, которые Солженицын даже не упоминает, так как свои утверждения он не считает нужным как-то доказывать.
Едва ли не самое гневное осуждение Солженицына вызывает деятельность Петра Первого, который, по мнению писателя, «в угоду экономике, государству и войне» подавил национальную жизнь и религиозный дух России. Именно Петр внедрил в России яд секуляризма, который постепенно пропитал ее образованные слои и тем самым открыл «широкий проход марксизму и путь к Революции. Православие испарилось из кругов образованных и было повреждено в необразованных»[211]. Поэтому только по недоразумению можно называть Петра Первого «Великим». На Россию «налетел смерч Петра» и «сломал страну». «Петр по-большевистски растоптал исторический дух, народную веру, обычаи. Петр уничтожил Земские соборы, взнуздал Православную церковь, ломал ей хребет. От мобилизаций Петра замерли малые города, надолго замерло российское земледелие. На 200 лет Петр создал слой управляющих, чуждых народу по мирочувствию»[212].
Солженицын оценивает Петра Первого только как негативную силу в российской истории. Писатель отказывает Петру в уме, царь обладал «вполне заурядным, если не дикарским умом», а также в звании реформатора, ибо настоящий реформатор «считается с прошлым при подготовлении будущего»[213]. Да, конечно, Россия нуждалась в открытии выхода к морю, но в первую очередь, по мнению Солженицына, надо было искать выход не к Балтийскому, а к Черному морю и не пытаться заимствовать на Западе те элементы западной культуры и цивилизации, которые возникли в иной психологической обстановке. Конечно же, Солженицын осуждает строительство Санкт-Петербурга, его дворцов, каналов и верфей, «загоняя вусмерть народные массы, так нуждающиеся в передышке». Это была «фантастическая постройка» и «безумная идея раздвоения столиц», «парадиз» на удивление всей Европы» и т. д. Петр был к тому же «бездарным полководцем».
Все это поспешное перечисление «ошибок» и «неудач» Петра, которые лишь по недоразумению были названы позднее «великими преобразованиями», Солженицын завершает ссылкой на народ, «в котором не случайно создалась устойчивая легенда, что Петр самозванец и антихрист»[214]. На самом деле такая легенда возникла лишь среди части старообрядцев, тогда как в сознании и памяти русского народа Петр Первый и до сегодняшнего дня остается наиболее уважаемой исторической фигурой, «отцом-преобразователем»[215], величайшим из правителей страны. Известны критические высказывания о Петре историка В. Ключевского. Весьма критически отзывался о Петре в своих дневниках Лев Толстой. Однако как Карамзин, так и Соловьев весьма высоко оценивали значение петровских реформ, а Пушкин посвятил Петру множество стихов и две поэмы, с которыми все мы знакомы по школьному курсу литературы. В осуждении реформ Петра и в идеализации раннего православия Солженицын близок к первым идеологам славянофильства и особенно к Алексею Хомякову (1804–1860). Однако Солженицын гораздо более резок и радикален в своих утверждениях.
Петр Первый был слишком разным даже в разные годы своей жизни, и однозначных суждений о нем и о его эпохе высказать невозможно. Нет никаких оснований идеализировать Петра; спор о его эпохе и о самом царе не завершен и вряд ли в этом споре будет когда-либо поставлена точка. Литература о Петре огромна и продолжает пополняться. Но Солженицын не пытается более или менее объективно оценить эту литературу. Он ссылается в основном на книги, опубликованные русскими эмигрантами в Берлине и Праге, основным же источником служит ему неизвестная у нас книга Ивана Солоневича «Народная монархия», изданная в Буэнос-Айресе в 1973 году. Это вообще характерный прием исторической публицистики Солженицына; он разыскивает повсюду и цитирует лишь те источники, которые согласуются с его собственным уже сложившимся мнением. Остальные источники просто игнорируются.
Солженицын еще в «Архипелаге» упоминает о Солоневиче, который бежал из лагерей еще до войны и написал первую большую книгу о сталинских лагерях, роман «Россия в концлагере». Философ и писатель, монархист и решительный противник коммунизма, Солоневич некоторое время с вниманием и симпатией относился к фашизму. Свои последние годы он провел в Аргентине и Уругвае. Его взгляды менялись, а его суждения о Петре, как и суждения Солженицына, слишком неубедительны, чтобы изменить сложившееся за столетия отношение российских граждан к Петру.
Писательница Ольга Чайковская опубликовала за последние несколько лет много очерков, пытаясь доказать, что Петр Первый был самым жестоким и реакционным российским правителем, который гнал Россию не вперед, а назад, в самый глухой феодализм, закабалив даже дворянство. К счастью, Россия не пошла потом по пути Петра, который все же затормозил ее развитие на 50 или 100 лет. Напротив, писатель Даниил Гранин выпустил в свет большой роман о Петре, который был начат еще в 1991 году. Поясняя свой взгляд на героя романа, Гранин говорил: «Масштаб личности Петра Первого огромен. У него была воля. Бесстрашный человек, он мог вопреки всем традициям, всем обычаям, всей косности и сложности народа повернуть Россию и добиться своего. Он знал, чего хотел – в этом великое преимущество Петра перед многими нашими правителями. И в этом его вечная заслуга – он знал, куда хотел вести Россию, он хотел повернуть ее в Европу, хотел видеть земляков просвещенными»[216]. До сих пор на вопрос: «Какие периоды в истории страны вызывают у вас, как у россиян, наибольшее чувство гордости?» – более 50 % опрошенных называют эпоху Петра Первого. Лишь 7 и 8 % российских граждан гордятся временами Ленина или Сталина, и только 3 и 4 % соответственно называют эпохи Горбачева и Ельцина. На более конкретный вопрос: «Какие реформы ускорили прогресс в России?» – 86,3 % граждан страны назвали реформы Петра Первого, 33,8 % сказали о преобразованиях Октябрьской революции, только 21 % позитивно оценили горбачевскую перестройку и лишь 14,5 % полагали, что и реформы Ельцина ускорили прогресс страны[217]. На вопрос: «Какие эпохи в истории наиболее интересны для Вас?» – 47,9 % опрошенных назвали эпоху Петра I, 42,2 % респондентов ответили «Великая Отечественная война». Лишь 26 % российских граждан «особенно интересуются» временами «перестройки», а 17,7 % – временами революции и гражданской войны[218]. Конечно, ни историческая память народа, ни общественное мнение – это не критерии истины, и сами историки и социологи говорят о «мифе Петра». Но есть у историков и более объективные показатели. Что останется через сто лет от времен ускорения, гласности и перестройки или от реформ Гайдара и Чубайса? Но почти все реформы Петра вошли в национальную жизнь и остались в устройстве государства, общества, в институтах образования, в структуре армии. От Петра идут российская пресса и российская наука, российский флот и российский календарь. Этот перечень велик. От Петра идет и «петербургский период» истории России, который был, по мнению Солженицына, движением по неправильному пути.
Многие историки различают понятия народа и нации. Как единый этнос русская народность сложилась еще в IX–XII веках. Этому способствовало образование первых восточнославянских государств, принятие христианства, развитие древнерусского языка и культуры, самым значительным памятником которой можно считать «Слово о полку Игореве». Не все, но многие из этих факторов были утрачены в последующие века феодальной раздробленности, которые вовсе не являлись для России и для русского народа «золотым веком». Новое сплочение русских уже как полноценной нации началось в XVII веке и завершилось ко второй половине XIX века. Именно в «петербургский период» сложился современный русский литературный язык, появились российские гуманитарные науки, русская живопись, музыка, архитектура, литература, то есть все элементы богатой русской культуры, которая развивалась теперь (как и в XI–XII веках) как светская, а не религиозная культура. На иной уровень перешло и самосознание русских как одной из великих мировых наций, в жизни которой религия занимала важное, но все же не главное место.
Но для Солженицына такой взгляд на становление русской нации неприемлем, и он считает весь «петербургский период» в развитии России потерянным временем для внутреннего развития народа, для которого, по мнению писателя, развитие экономики и просвещения имеет второстепенное значение. Есть старинная китайская притча. «Далеко ли до города Хань?» – спрашивает путник старца. «Но ты идешь по другой дороге», – отвечает старец. «Я хочу знать, далеко ли до города Хань?» – повторяет путник, продолжая идти вперед. «Чем дальше ты будешь идти по этой дороге, – отвечает старец, – тем дальше ты будешь от города Хань». Примерно также говорит Солженицын о России после Петра. Что толку в достижениях экономики или государства, если народ все дальше отходил от истинного православия, забывая Бога? Эта дорога не вела к Храму. Даже слова Солженицын подбирает как можно более пренебрежительные: «За Петром катил и остальной XVIII век, не менее Петра расточительный», «открылась бездна», «неразумные», «неудачные» «неуклюже ведомые войны», «неверные союзники», «дипломатические ошибки», «скудоумная дипломатия», «магия заниматься чужими делами» и т. д.
Солженицын делает удивительный упрек императорам и императрицам – они управляли страной и решали дела не в интересах народа и не «по святой правде», а в своих политических интересах. А кто и где в те века правил иначе? Гибельным было в XIX веке расширение империи, но «русские правители испытывали зуд колонизации, а не упорство концентрации». «Для какой русской надобности завоевывался Дагестан?» Не нужны были России Грузия и Армения, но «российские императоры влезали на Кавказе во все новые и новые капканы»[219]. Не было у России, по мнению Солженицына, никаких интересов на Балканах, и не нужно было проливать кровь за южных славян, а тем более за румын и греков в войнах с Оттоманской империей. Всего несколько строк уделяет писатель Отечественной войне 1812 года, которой «могло и не быть», если бы Россия не вмешивалась в чуждые ее интересам европейские дела. Не о мужестве русской армии и ее полководцев пишет Солженицын, а о предательстве при отступлении после Бородина, она якобы бросила на произвол судьбы в московских госпиталях своих раненых солдат и офицеров, из которых 15 тысяч сгорели в московском пожаре.
Но откуда взят этот явно придуманный страшный сюжет, которого нет ни в российских исторических хрониках, ни в «Войне и мире» Льва Толстого? Солженицын ссылается лишь на французского историка Альфреда Рамбо (1842–1905), одного из главных авторов многотомной «Истории XIX века»[220]. Но это один из множества вымыслов, которыми были полны те «бюллетени Великой армии», которые Наполеон посылал в Париж и в страны Европы из России. Однажды даже один из маршалов стал возражать Наполеону по поводу его выдумки о каких-то жестоких татарских полках, пришедших на помощь разбитой русской армии. «Молчите, – ответил Наполеон. – Французы, которым я дал право называть себя великой нацией, поверят каждому моему слову». И действительно, немало самых диких вымыслов о варварской России и ее нравах попали из донесений Наполеона в работы французских историков.
Но для чего их повторять русскому писателю?! По мнению Солженицына, России не следовало продвигаться в Среднюю Азию, а в начале XX века можно было избежать войн с Японией и Германией. Не на высоте оказалась в XIX и в начале XX века и Церковь. «Русская православная церковь в неизменности достаивала уже отмеренный оставшийся исторический срок»[221].
Началу XX века в России посвящен у Солженицына первый том «Красного Колеса», «Август Четырнадцатого». Из всех российских «политиков» Солженицын выделяет премьера Петра Столыпина и не жалеет похвал в его адрес. «В оправдание фамилии, он был действительно столпом государства. Он стал центром русской жизни, как ни один из царей. Это опять был Петр над Россией. Но это был совсем другой Петр, истинный русский царь, и «под водительством нового Петра Россия выздоравливала непоправимо». И вот этого царя, надежду народа и России, убил в 1911 году в Киеве революционер, анархист, агент царской охранки, а главное, еврей Мордка Богров, убил, «повинуясь трехтысячелетнему тонкому, уверенному зову». Тем самым, еврей-террорист убил не только российского премьер-министра, но он уничтожил одним выстрелом «целую государственную программу, повернув ход истории 170-миллионного народа»[222].
Солженицын в данном случае крайне преувеличивает возможности и значение Столыпина, а соответственно и роль этого террористического акта в истории России. Петр Столыпин был, несомненно, выдающимся государственным деятелем, он стремился к укреплению Российского государства после тяжелых поражений в борьбе с внешними и внутренними врагами империи. Но он не был ни главой государства, ни лидером одной из влиятельных партий. Во многих отношениях он был одинок; за ним не стояло политического движения, у него не было, по современной терминологии, своей команды. В 1911 году все ждали скорой отставки Столыпина: наибольшим влиянием при царском дворе пользовался уже не он, а Григорий Распутин. В царском окружении Столыпина не любили, в кругах Государственной Думы относились к нему достаточно прохладно, а в революционной среде ненавидели, так как на террор анархистов и эсеров Столыпин ответил террором – тысячи революционеров разных направлений были повешены или отправлены на каторгу. За Столыпиным охотились: он пережил восемь (а по другим данным 18) покушений на свою жизнь. И об убийстве Столыпина, и о его убийце Д. Г. Богрове имеется большая литература: две солидных работы на эту тему вышли в свет совсем недавно[223]. Значительная часть авторов придерживалась версии о том, что Богров убил Столыпина именно как агент охранки, и улик на этот счет более чем достаточно. Другие авторы доказывали, что убийцей Столыпина был революционер, стремившийся отомстить за смерть тысяч молодых революционеров.
Следствие по делу Богрова проходило подозрительно быстро и продолжалось всего несколько дней. В России в это время уже бушевали страсти по поводу «дела Бейлиса». Однако только самые крайние националисты и антисемиты попытались связать убийство Столыпина с каким-то мифическим тайным иудейском правительством, которое ведет подпольную войну с русским народом и с Россией. Запросы депутата Маркова на этот счет Государственная Дума отказалась обсуждать. Напротив, даже короткое расследование показывало, что Богров стал агентом охранки из-за страха перед арестом. В 1911 году он был почти разоблачен своими товарищами, и убийством Столыпина хотел себя реабилитировать; другой выход, по этике революционной молодежи того времени, был лишь в самоубийстве.
Богров не был религиозен, он думал о карьере, о деньгах и женщинах, но не о судьбах еврейского народа. Об этом он сказал только перед казнью в беседе с раввином. Фраза из этой беседы: «Передайте евреям, что я не желал причинить им зла, но боролся за благо и счастье еврейского народа» – была естественной в беседе с раввином. Об этом писали в сентябре 1911 года многие газеты, не пытаясь, однако, развивать «еврейскую версию», как это сделал через 60 лет Солженицын. Осуществить задуманное Богрову помогла не «гениальность», о которой пишет Солженицын, а служба в царской охранке; один из высших чинов киевской охранки лично провел его в партер Киевского оперного театра, где, кстати, находился не только Столыпин, но и царь Николай II. Солженицын и в этом случае подстраивает все события сентября 1911 года под свою субъективную, а во многих отношениях нелепую схему. При этом он просто отбрасывает большую часть наиболее достоверных источников, используя наименее значительные, но подходящие к его версии. Таким способом можно «доказать» в истории что угодно.
Уже в новой книге «Двести лет вместе», возвращаясь к теме убийства Столыпина, Солженицын писал: «От убийства Столыпина жестоко пострадала вся Россия, но не помог Богров и евреям. Кто как, а я ощущаю тут те же великанские шаги Истории, ее поразительные по неожиданности результаты. Богров убил Столыпина, предохраняя киевских евреев от притеснений. Столыпин – и без того был бы вскоре уволен царем, но несомненно был бы снова призван в 1914–1916, и при нем мы не кончили бы так позорно, ни в войне, ни в революции. Шаг первый: убитый Столыпин, проигранные в войне нервы, и Россия легла под сапоги большевиков. Шаг второй: большевики, при всей их свирепости, оказались много бездарней царского правительства, через четверть века быстро отдали немцам пол-России, в том охвате и Киев. Шаг третий: гитлеровцы легко прошли в Киев и – уничтожили киевское еврейство. В том же Киеве, в том же сентябре, только через 30 лет от богровского выстрела»[224]. «Не рой другому ямы», – замечает Солженицын не без злорадства.
Называть все это «отстоянием неискаженной русской истории» нет никаких оснований.
Обо всей советской истории с 1917 по 1991 год А. И. Солженицын говорил много, в разных книгах и всегда только в высшей степени негативно. По Солженицыну, главной задачей большевиков было планомерное и безжалостное уничтожение русского народа и православия. Я отмечу в связи с этим лишь то странное обстоятельство, что Солженицын всегда, и непонятно для чего, преувеличивает численность жертв и потерь.
Если погибли от сталинского террора в 30–40-е годы пять миллионов человек, то Солженицын пишет о 50 миллионах погибших. Если число жертв страшной кампании «расказачивания» на Дону весной 1919 года приблизилось к 50–60 тысячам, то Солженицын уверенно заявляет о расстреле на Дону «по приказу Ленина и Троцкого более 1 миллиона 200 тысяч гражданского казачьего населения»[225]. Но всего гражданского казачьего населения с детьми, женщинами и стариками было на Дону в 1918 году полтора миллиона человек, остальных российская статистика относила к коренным крестьянам и иногородним. Более чем вдвое увеличивает Солженицын и без того огромную цифру боевых потерь Советской армии в Великой Отечественной войне.
Сам Солженицын признает, что он видит в российской истории мало примечательного или достойного патриотической гордости. Подводя итог своей главной работе по истории России, он отмечал: «Краткий и частный обзор русской истории четырех последних веков, сделанный выше в этой статье, мог бы показаться чудовищно пессимистическим, а «петербургский период» несправедливо развенчанным, если бы не нынешнее глухое падение»[226]. Ссылаясь на мнение русского религиозного философа С. Н. Булгакова (1871–1944), Солженицын заявляет, что именно любовь к России и принадлежность к русской нации дают ему право на «национальное самозаушение», даже на «поношение родины». Этот тезис весьма спорен. Другой русский философ Георгий Федотов, подводя итоги своим размышлениям о русской истории, писал: «Надо понять, что позади нас не история города Глупова, а трагическая история великой страны, ущербленная, изувеченная, но все же великая история»[227].
Своими толкованиями Солженицын в большей мере искажает, чем проясняет нам историю России. К тому же мы видим, что в своих «кратких и частных» очерках по российской истории писатель далеко уходит от исторической реальности, заимствуя свою методологию, а порой и концепции у создателей другого «Краткого курса». Да и чем, собственно, отличается главный тезис всей почти современной идеологии Солженицына: «Именно православие – только оно и истинно» – от знаменитого тезиса Ленина: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»?