Сейчас

– Ты, главное, держись, Элвин. Нам помогут, вот увидишь.

Элвин обмяк в пассажирском кресле терраплана «уиллис» с открытой кабиной. Лежавшее далеко внизу, в двух тысячах футов под нами, Черное море полностью оправдывало свое название: бескрайняя эбеновая гладь, лишенная каких-либо ориентиров, была чернее ночного неба, и нарушали ее только редкие огоньки ночных траулеров и грузовых судов.

Из-за неисправного стабилизатора «уиллис» то и дело клевал носом, а я изо всех сил пыталась его удержать, вцепившись в штурвал обеими руками и поглядывая на Элвина.

– Поговори со мной, Элвин!

– Хорошо, говорю, – пробормотал он в ответ.

В тусклом желтом свете приборов было видно, как его лицо скривилось от боли.

– Куда тебя ранило?

– В грудь. Слева. Ближе к плечу. Можно мне… немного помолчать?

Я отстегнула ремень безопасности и, удерживая штурвал одной рукой, другой потянулась к напарнику.

– Тебе надо пристегнуться, Элвин. Понимаю, что это непросто, но ты должен мне помочь.

Элвин поискал конец ремня. Пальцы его не слушались. Через несколько секунд он все же вытащил откуда-то один конец, а я нашарила с другой стороны кресла пряжку и защелкнула ремень.

– Готово.

– Безопасность превыше всего. – Элвин ухмыльнулся окровавленным ртом.

– Все шутишь. Ладно, теперь пристегнусь я.

Тогда-то в нас и врезались.

Я их не видела, пока они не подлетели почти вплотную: черный седан с выключенными фарами. Удар сзади… И вот я уже лечу по воздуху, раскинув руки, навстречу бескрайней эбеновой глади.

Несколько дней назад

– Смотрю, охрана у вас надежная.

Я стояла на балконе виллы, облокотившись на перила, придерживала рукой свой стакан с «Буравчиком» и глядела на Босфор. На другом берегу пролива фонари европейской части города тянулись подобно сторожевым огням между черной лентой воды и сбегающим с холмов Белградским лесом. По воде медленно ползли паромы, похожие на висящие в небе кометы.

Я любовалась этим видом уже минут пятнадцать. Элвин не подпускал ко мне турок, приехавших на дипломатический прием, мастерски удерживая их в зале: болтал ни о чем, подливал напитки, травил солдатские байки. В старших классах Элвин был лайнбекером, да не простым, а чемпионом штата. Так что блокировать атаки он научился еще тогда. Годы работы в УСС помогли ему перенести футбольные навыки – ловкость ног и крепкое плечо – в дипломатическую сферу. Но один гость все же сумел проскочить мимо него.

Я обернулась не сразу. Незнакомец продолжал:

– В Византийской империи, просуществовавшей тысячу лет, любование Босфором считалось такой неотъемлемой составляющей счастья, что возводить дома, перекрывающие кому-то вид на пролив, было запрещено законом. Греческие хроники пестрят соответствующими судебными исками.

Тут я обернулась.

– Да, красиво.

Гость оказался высоким мужчиной со старомодной набриолиненной стрижкой, точно у кинозвезд эпохи немого кино. Он был в смокинге, как и остальные приглашенные. Я подметила безупречно сидящую «бабочку», гладко выбритое лицо и элегантную седую прядь в темных волосах.

– Я повторюсь, мисс Альдштат: у вас надежная охрана.

Он кивнул на двух «депутатов», прячущихся в нишах на балконе. Интересно, он в курсе, что это – лишь малая часть присматривающих за мной людей?

– Позвольте представиться. Старший инспектор Рефик Байар.

О да, уж он-то в курсе. Если верить консульским сводкам, старший инспектор Байар раскинул свои сети повсюду, от Стамбула до новоприобретенных земель на Балканах, Кавказе и в Трансоксиане: выуживал из бескрайнего информационного моря крупицы сведений о заговорах, контрзаговорах и контрконтрзаговорах. Паук в сердце шпионской паутины Стамбульского Протектората. Балыкчы, или Рыбак, – под этим прозвищем его знала вся Турция, и так его называли в консульстве.

Он продолжал:

– Я надеялся, что успею поговорить с вами до завтрашнего… сеанса.

– Сеанса? По-вашему, я медиум или какая-нибудь фокусница?

Он помотал головой.

– Я вас оскорбил. Если так, поверьте, это не входило в мои намерения. Мой английский… далек от совершенства. Я лишь имел в виду, что хочу ввести вас в курс дела, предоставить кое-какую полезную информацию, прежде чем вы начнете, – он помедлил, подбирая слово, – разбираться в деле господина Димитриоса Макропулоса.

– При всем уважении…

Наш разговор прервала поднявшаяся суматоха. Терраплан американского посла пронесся над Босфором и очертил плавный круг в воздухе, заходя на посадку. На гладком мраморном полу балкона замерцали его посадочные огни. Внизу морпехи в белых перчатках вытянулись по стойке смирно и даже бровью не повели, когда терраплан приземлился в нескольких метрах от них.

Я оставила недопитый «Буравчик» на перилах балкона и ушла в дом. Главный инспектор Байар последовал за мной, но тут подоспел Элвин. Он взял меня под руку и одарил Рыбака обезоруживающей улыбкой.

– Смотрю, вы уже познакомились с нашим национальным достоянием, – проворковал он. – Прошу прощения, я вынужден на минутку ее украсть: долг зовет.

– Что ему надо? – прошептал Элвин мне на ухо.

– Не успела узнать.

Американский посол был сыном калифорнийского техномагната – одного из сотен ушлых коммерсантов, что успели озолотиться на волне патентной лихорадки, охватившей страну в 38-м году – когда правительство занялось раздачей лицензий на разработку технологий с разбившейся летающей тарелки. Его семья занималась террапланами и антигравитационными транспортными системами: отсюда столь эффектное появление на личном летающем автомобиле. Ходили слухи, что к его советам прислушивается сам Рузвельт, но это маловероятно: на утреннем брифинге с послом я успела сложить о нем свое мнение. Напыщенный невежественный индюк в дорогом костюме, вот он кто. Мистер Рузвельт, ставший президентом США уже седьмой раз подряд, вряд ли нуждался в советах этого шута горохового.

– Итак, вы та самая девица, что разговаривает с покойниками, – утром сказал мне посол вместо приветствия.

Я заметила на лацкане его пиджака идиотскую золотую булавку с профилем Рузвельта. Модный нынче способ выслужиться. Носить их было необязательно, однако в последнее время каждый второй лизоблюд из дипломатического корпуса обзавелся такой безделушкой.

С языка рвалось: а ты – напыщенный стареющий мажор, папаша которого вовремя дорвался до пары лакомых патентов. Однако я смолчала. Не хотелось лезть в драку. Хотелось спать и плакать: я еще не отошла после трансатлантического ракетного перелета, во время которого подхватила какой-то вирус. Сам перелет в этой консервной банке длится от силы час, но и за час я успела надышаться заразы от своих человеческих сородичей и слегла с температурой, в результате чего мне пришлось целый день торчать в охраняемом номере гостиницы «Пера Палас». Плотность застройки вокруг такая, что ни одной достопримечательности в окно не увидишь, и мне оставалось лишь мариноваться в собственных тревожных мыслях по поводу нового задания.

– Сэр, я – ветеран боевых действий Второй мировой и Послевойны. Служила в технологических войсках генерала Хеди Ламарр. Я пилот-петлепроходец, – отчеканила я, надеясь, что теперь слово «девица» навсегда выпадет из его обихода.

Он и глазом не моргнул.

– Я слышал, вы единственная, кто на это способен. Ну… ходить по петлям памяти. Все остальные, кого подключали к аппарату, умерли. Это правда?

– Может, и не единственная, но рисковать никто больше не хочет. Тогда к аппарату подключили десять студентов, остальные девять погибли. И вербовать новых добровольцев перестали.

– Когда это было, напомните?

– Мой стаж – больше десяти лет. На испытания записалась вместе с сокурсниками, когда училась в Калифорнийском по программе реинтеграции военнослужащих. Тогда проводили много психологических и научно-технических исследований. За участие в них неплохо платили: на пару обедов хватало.

Я прислушалась к собственному голосу. Непринужденный тон. Говорю так, будто это сущая ерунда – выжить в эксперименте, погубившем остальных участников. Я старалась не вспоминать тот день в лаборатории: руки так тряслись, что я едва сумела закурить, когда сидела под вишневым деревом во дворе и как полоумная твердила под нос свое имя, а вокруг бегали люди в белых халатах. Погибли. Все до единого. Погибли. Все, кроме меня. Голова раскалывалась так, что я два дня не вылезала из постели. А потом в больницу пришел Элвин с поистине судьбоносным предложением: из нищей студентки, пытающейся выбиться в люди, превратиться в высокооплачиваемого пилота-петлепроходца. Фантастическая возможность, если не считать, что ставкой в этой игре была моя жизнь.

Я согласилась: рисковать собственной шкурой мне было не впервой, а здесь хотя бы платили достойно.

С этого все и началось.

– Так или иначе, – сказал посол, – вы весьма ценный сотрудник. Но я слышал, что вы так и не вступили в ряды УСС. Госслужба вам не по вкусу? – Тон у него был непринужденный, почти шутливый, однако я различила в нем угрозу. Как можно доверять человеку, который не желает работать в команде?

– Полагаю, вы уже познакомились с Элвином, моим напарником.

– Да.

– Тогда вы успели заметить, что верности идеалам УСС ему хватит на двоих. Мне об этом можно не волноваться. Да и вообще я не большой любитель ходить под знаменами.

– Тем не менее вы пошли добровольцем на войну. Служили в технологических войсках генерала Хеди Ламарр. Участвовали в боевых действиях против стран «оси» и в Послевойне. Видели падение Берлина…

Я его перебила:

– Потому что не хотела стоять и смотреть, как Адольф Гитлер и Хидеки Тодзё истребят половину населения земного шара.

– Понимаю. Вы наверняка знаете, что стоит на кону на сей раз.

– Я знаю только, что в турецком морге сейчас лежит труп человека по имени Димитриос Макропулос. По словам Элвина, он якобы знал, где потерпела крушение вторая тарелка.

– Верно.

– Для этого меня и позвали: чтобы я проникла в его разум и хорошенько там поковырялась.

– Совершенно верно. И не мне вам говорить, что произойдет, если эта информация попадет не в те руки. Если первыми до нее доберутся русские, например. Это может пагубно отразиться на мировом балансе сил.

Хотелось спросить: это вы сейчас о каком балансе? Нет никакого баланса, сила – это мы.

Посол взмок, хотя в комнате было не жарко. Сначала я подумала, что у него просто повышенное потоотделение, но вскоре до меня дошло: он не на шутку разнервничался.

– По всей видимости, турки – наши дорогие союзники – не верят, что… хм… допрос как-то нам поможет, потому и позволили его провести. – Он встал, подошел к окну и выглянул на улицу. – В противном случае они этого не допустили бы.

– Почему? – Я откинулась на спинку кресла. – Турки здорово нам подсобили на излете войны, а затем не только благополучно вернули себе почти все бывшие земли Османской империи на Балканах, но и расширились за счет Кавказа и Трансоксианы. У нас с ними мир да любовь.

Я, конечно, включила дурочку: всем известно, что союзник может быть опаснее врага. С врагами ты всегда настороже, а от союзников вроде бы не ждешь подлянки. В половине случаев ты даже не видишь, что они замышляют, ведь они так близко – фактически под боком. В этот бок они и всадят тебе нож, как только ты отвернешься.

– Да и вообще, – сказала я, – слухи про вторую летающую тарелку – не более чем сказка, которая гуляет по умам людей еще с войны. То тарелка якобы на дне Тихого океана лежит, то на горе Арарат, в одной куче со щепками от Ноева ковчега. То в Гималаях, по соседству с Шангри-Ла и снежным человеком.

Если слухи окажутся правдой – если вторая тарелка действительно существует, – это все изменит, подумала я. В 38-м технологии с первой тарелки позволили нам надрать зад и странам «оси», и Советам. Потом мы подружились со Свободной немецкой армией (так Паттон окрестил недобитый вермахт) и выкурили русских из Европы. Не говоря уже о том, что помогли Чан Кайши избавиться от коммунистов.

Конечно, цели у нас были благородные: мы спасали мир, блюли демократию – и под шумок превратили в пепел – в буквальном смысле этого слова – пару миллионов человек. Я знаю, о чем говорю: сама в этом участвовала. Теперь у нас полный порядок. Чан Кайши оккупировал Японию и рулит почти всей Азией, а Европа под управлением ООН стремительно превращается в американскую провинцию. На терраплане можно за какие-то сутки добраться по Воздушному Коридору № 50 из Сан-Франциско до вашингтонского ракетодрома, там пересесть на ракету – и через час ты уже в Австрии, где тебе любезно выжгут рак легких в какой-нибудь венской клинике. Проголодался? Перекусишь в ресторане гостиницы «Говард Джонсон» напротив оперного театра.

Мир безграничных возможностей – почти задарма от ваших заботливых, щедрых американских вождей. Так, стоп, слово «вожди» у нас под запретом… А «повелители» звучит слишком старомодно. В общем, мы просто стараемся лишний раз об этом не говорить.

Турки, конечно, долго мялись и в конце концов поплатились за нерешительность: пришлось им проглотить название «Стамбульский Протекторат и Сопредельные Территории» и смириться с постоянным присутствием наблюдателей (или надзирателей?) из ООН. Это название и статус стали их позорным клеймом – сами виноваты, нечего было якшаться с нацистами в сорок третьем.

Факт остается фактом: Турция – или Стамбульский Протекторат, называйте как угодно, – только выиграла от дружбы с нами. В конце концов, друг, пусть и явившийся с опозданием, остается другом, верно? Даже если у него следы помады твоего врага на воротнике. Поэтому мы милостиво разрешили им поиграть в том бардаке, что остался после разгрома Советов и стран гитлеровской коалиции на восточной окраине Европы. И турки благополучно заняли эти земли. Для нас это все равно несусветная глушь, да и политика там слишком грязная – ввязываться в их разборки себе дороже. Пусть сами расхлебывают, решили мы.

Наши верные соратники по Совбезу, Британия с Францией, радостно одобрили это решение. Французы для вида поломались пару дней, мол, они не наши марионетки. Покурили «Голуаз», походили с кислыми минами – да и подписали резолюцию.

Однако вторая летающая тарелка… Хотя мне совсем не нравилось нынешнее устройство мира, я понимала: если маршал Жуков доберется до новых технологий, добром это не кончится.

– А с чего вы вообще взяли, что Димитриосу что-то известно о второй тарелке?

– Мы за ним давно присматривали. Он сидел в самом центре этого змеиного гнезда – балканские информанты, двойные агенты, бандитские группировки, террористы-националисты… Попробуй разберись, кто есть кто. Но его имя фигурировало во всех историях, связанных со второй тарелкой, – всплывало с завидным постоянством. Если кто и знал правду, так это он.

– Жаль, что в итоге он пошел на корм босфорским рыбам.

Посол отер лоб платком. Он глядел только в окно, на меня даже не косился.

– Вот тут-то вы нам и пригодитесь, если все, что говорят про вас и эту вашу приблуду, – правда.

– Правда. Однако получить ответы удается не всегда.

– То есть?

– Вас не должно удивлять, что ковыряться в мозгах покойника – задача не из легких, даже если владеешь инопланетными технологиями. Мы идем по нейронным путям памяти – так называемым петлям, – и они рассыпаются буквально у нас под ногами. У меня есть три, от силы четыре попытки добыть из его головы нужную информацию. Иногда петли разваливаются уже после первого или второго захода. Я молчу об искажениях: все ли ваши воспоминания точны? Поверьте, чаще всего это просто размытые картинки, которые вы либо сами себе нафантазировали, либо вам их кто-то подсунул, выдав за правду. Порой это ложные воспоминания – вы «помните» те или иные события из детства, потому что видели фотографии в семейном альбоме. Вот и с петлями та же история. Только хуже. Ведь это память не живого человека, а покойника. Картинки рассыпаются в прах, когда мы пытаемся их извлечь, и вдобавок смешиваются с моими личными мыслями и воспоминаниями. У нас говорят, что к петлям все «липнет» – они собирают страхи, суждения и предрассудки петлепроходца и вплетают их в память объекта.

Посол разнервничался не на шутку: он то и дело разевал рот, как выброшенная на берег рыба. Я решила немного его успокоить:

– И все же петли позволяют нам с Элвином раскрывать убийства, разоблачать шпионские заговоры, узнавать тайны. Причем иногда – все вместе.

Он вытер испарину дорогим с виду шелковым платком, который явно не был предназначен для впитывания биологических жидкостей.

– То есть вы хотите сказать, что я напрасно вас сюда притащил? Что я зря теряю время, которое и без того поджимает?

– Нет, посол. Я хочу сказать, что могу вам пригодиться. Возможно, мое участие – ваш единственный шанс узнать правду.

Вечером посол уже не потел и вообще не выглядел испуганным. Он сел на любимого конька: радушно пожимал руки, хлопал коллег по спине, раздавал приветственные кивки знакомым в дальних концах зала. О да, он был прирожденный светский лев – из той породы, что на людях умеют пустить пыль в глаза. Однако их уверенность рассчитана на публику: стоит такому пижону остаться с кем-то наедине, он сдувается, как пирог, который вытащили из духовки.

После его эффектного появления на вилле я выждала пару минут, чтобы он успел пожать мне руку, а потом сказала Элвину, что до сих пор не оклемалась после перелета, и нельзя ли мне в сопровождении своего маленького войска вернуться в «Пера Палас», дабы набраться сил к завтрашнему дню?

– На твоем месте я тоже откланялась бы, – сказала я. – Вид у тебя уставший.

Элвин помотал головой:

– Нет, я еще осматриваюсь, изучаю расклад. Мысли путаются от неразберихи у нас дома. Не понял пока, что тут к чему и кто есть кто.

– От какой неразберихи?

Элвин наклонился так близко, что я уловила лаймовые нотки его лосьона после бритья.

– Ходят слухи, что она давным-давно сбежала из страны. Несколько месяцев назад. До сих пор удавалось держать это в тайне, но журналисты наконец что-то пронюхали. Скоро рванет, и тогда такой шум поднимется – мама не горюй. Самое поганое – то, что сбежала она не одна.

– А где она сейчас?

– Лучше иди отдохни. Силы тебе скоро понадобятся.

Аппарат НПС установили в крыле полузаброшенного здания на берегу Золотого Рога – не то бывшей фабрики, не то исследовательского центра. Спала я плохо и, видимо, не до конца оправилась от простуды: все утро голова гудела, мысли путались и разбегались, на ум лезли какие-то абстрактные ассоциации. Войдя в здание, я первым делом подумала, как трудно будет археологам будущего что-то понять о нас, людях двадцатого века – существах, некогда населявших Землю и строивших подобные места, напичканные хитроумными приспособлениями: железными рельсами под потолком, массивными блоками и цепями, покрытыми солевым налетом и ржавчиной, огромными эмалированными раковинами. На растрескавшемся белом кафеле стен и цементном полу остались разводы масел и химикатов.

Интересно, что здесь все-таки изготавливали или изучали? Я ведь живу почти в то же время, что и построившие это здание люди, а все равно не могу даже представить, чем они тут занимались. На улице я заметила пандусы, спускавшиеся прямо к воде, но в самом здании не было ничего связанного с морем или кораблями.

В центре просторного зала наши технари установили кресло нейросканера – нечто среднее между зубоврачебным креслом и реквизитом из старого фильма про безумного ученого. На отдельной стойке покоился массивный шлем, словно зловещая версия фена, под которым так любят сидеть старушки в салонах красоты. Толстые кабели тянулись от устройства и исчезали за белой ширмой – точно такой в больницах перегораживают палаты.

Снаружи кричали чайки, их голоса эхом отдавались в разбитых окнах здания. В воздухе витал гнилостно-соленый запах побережья. За занавесом, распластанный на цинковом столе в ожидании соединения, лежал Димитриос.

Интересно, как все будет? Покажет он всего одну-две петли – обрывки последних воспоминаний – или его разум из тех редких лабиринтов, в которых и заблудиться недолго?

В любом случае дело явно было очень серьезное: нейросканер везли сюда через полмира, ко мне приставили вооруженную охрану, посол нервно потел на встрече… Все это неспроста. Глядя на белую ширму, из-под которой выползали резиновые щупальца кабелей, я вдруг почувствовала себя беспомощной и уязвимой. Хотелось сбежать, сославшись на простуду, попросить еще день-другой на отдых. Но я знала, что времени нет: Димитриос на столе таял быстрее, чем моя решимость.

Помимо лаборантов и технарей в белых халатах в зале был Элвин, который доставил меня сюда на терраплане «уиллис», то и дело клевавшем носом из-за неисправного стабилизатора. И – Рыбак.

В мрачной техноиндустриальной обстановке старший инспектор Рефик Байар выглядел так же безукоризненно, как на дипломатическом приеме, только теперь был облачен в военную форму, портупею с начищенной бляхой и кавалерийские сапоги до колен. Сама я из тех людей, у кого то зубы испачкаются помадой, то к подошве кусок туалетной бумаги пристанет, то верхняя пуговица отлетит, кокетливо выставив на всеобщее обозрение ложбинку промеж грудей, и потому я питаю стойкую неприязнь к таким вот манекенам, которых будто только что с конвейера сняли. Они не вызывают у меня восхищения, наоборот, раздражают и заставляют презирать их за показную безупречность.

– Старший инспектор хочет сперва сообщить тебе ряд сведений о Димитриосе Макропулосе. Во время процедуры его здесь не будет.

– Я обычно сразу приступаю к делу, без подготовки, – сказала я. – Ты же знаешь, Элвин.

Старший инспектор кивнул:

– Да. Простите, это я настоял. Дело в том, что в балканской политике много сложных и щекотливых мест, требующих пояснений. Ваши коллеги рассказали мне, как вы привыкли работать, но одно дело – работать у себя дома, зная контекст, и совсем другое – на чужом поле, не в своей стихии, образно говоря. Я хотел бы вас сориентировать, если позволите. Нарисовать схематичный портрет человека, дабы вы могли поместить его мысли в нужный контекст.

– Что ж, хорошо.

Он вопросительно взглянул на Элвина. Я вздохнула.

– Да, я в состоянии смотреть на труп, не падая в обморок, старший инспектор. Нашатырный спирт можете не предлагать. Я многое повидала на своем веку. – Пепел на улицах Кенигсберга. Русские танки, из открытых люков которых поднимается прах сгоревших внутри солдат. Падающие с неба самолеты, в кабинах – облака пепла вместо русских летчиков. Пепел берлинцев вьется в лучах солнца, пробивающегося сквозь кроны лип на Унтер-ден-Линден. Я приложила к этому руку. – Думаю, выдержу.

Морозильные панели создавали вокруг нас куб холода. В центре этого охлажденного пространства на эмалированном столе лежало тело. Плоть слегка раздулась от пребывания в воде, бледная кожа отливала сине-багровым в ярком свете свисавших с потолка мощных электрических ламп. У ног лежала аккуратная стопка одежды: нижнее белье, носки, синий саржевый костюм в белых солевых разводах, галстук с пестрым цветочным узором. Димитриосу было около пятидесяти. Ухоженные, тщательно подкрашенные черные усики смотрелись нелепо и странно на раздувшемся багровом лице. Само лицо было заурядное, мимо такого пройдешь в толпе и не заметишь. При жизни он тщетно маскировал лысину неумелым зачесом, и бальзамировщик, добрая душа, преисполнившись человеколюбия в стылых стенах этого индустриального ада, тоже сделал ему аккуратную посмертную укладку.

Рыбак смотрел на покойника с нескрываемой неприязнью: того и гляди, не сдержится и плюнет ему в лицо.

– Человек, лежащий перед вами на столе, – профессионал, каких у нас в последнее время развелось немало. Именно из-за таких типов Европа и Евразия погрязли в конфликтах, насилии и хаосе. Он не был шпионом. Не был наемным убийцей. Не был политиком. Не состоял в мафии. Нет. Он был прослойкой между всеми этими элементами. Посредником. Связующим звеном между трусливыми политиками, организованной преступностью, шпионами и фанатиками. Такие, как он, – это гнилые ниточки, на которых держатся все заказные убийства, перевороты и диверсии. Сводник. Поставщик ценной «грязи» и компромата, устроитель сделок и договорнячков. У него были связи в любых кругах, он раскапывал одно и закапывал другое, никогда при этом не рискуя собственной жизнью. Он не служил никакому делу и умело играл чужими высокими идеалами и благими намерениями, используя их для достижения собственных низменных целей. Ему было безразлично, с кем иметь дело. Сербские националисты, греческие наркобароны, большевики, нацисты – все они были для него на одно лицо. У тех – идеалы, у него – интерес. Исключительно шкурный. Таких типов здесь великое множество, наши края кишат ими, как притон – тараканами.

О его детстве мало что известно. Если это тот самый Димитриос, то родился он в тысяча девятьсот девятом году в греческой Лариссе. Мать – предположительно румынка – его бросила. Мальчика усыновила греческая семья, вероятно, козопасы с полуострова Мани. Их личности не установлены. «Макропулос», скорее всего, фиктивная фамилия. Когда мы выловили его из моря, при нем были греческие документы, но они оказались поддельными.

Дальше провал, никаких сведений о его детстве и юности. В тысяча девятьсот тридцать третьем году он засветился в Стамбуле: его обвиняли в убийстве и ограблении ростовщика-денме, однако за неимением улик отпустили. Собирателя инжира, проходившего свидетелем по делу и на опознании указавшего на него, нашли мертвым в цистерне Филдамы. Беднягу сначала удавили, а потом на всякий случай зарезали. Впрочем, сделал это не Димитриос: он в то время сидел у нас под стражей. Пришлось его отпустить.

И он смылся. Буквально растворился в воздухе. Может, именно Димитриос в тысяча девятьсот тридцать шестом по заказу хорватской ультраправой организации украл в Загребе секретные военные документы, а может, и не он – тот называл себя греком из Измира. По описаниям вроде похож на нашего Димитриоса, но мало ли кто на кого похож? А еще ходили слухи, что хорваты украли эти документы по заказу французов – в этих интригах сам черт ногу сломит. Несколько месяцев спустя в тюрьме произошел бунт, и половина сидельцев сбежала. Димитриос был в их числе.

Или вот еще история. Тысяча девятьсот тридцать седьмой. В горах к северу от Салоников орудует наркокартель под началом некоего грека Димитриоса. Поймать его так и не удалось. Был ли это наш молодчик? Мы точно не знаем. Дальше он года на три пропадает с радаров, пока один наш агент не встречает его случайно в бухарестском отеле «Афина Палас». Вот здесь это точно он, наш Димитриос, капитан греческого грузового судна, продает нацистам разведданные о Черноморском флоте через их эмиссаров в Румынии. До сорок второго мы его вели, пока нашу службу не… – он помедлил, подбирая слово, – не скомпрометировали. И еще разок мы его видели. В Варне, портовом городе фашистской тогда Болгарии. Он числился старпомом на аварийно-спасательном судне и вышел на нашего двойного агента в прогерманском правительстве. Утверждал, что обладает информацией, способной изменить ход войны. Это был сорок третий. К тому моменту изменить ход войны было уже невозможно. Вам, американцам, потребовались многие годы, чтобы разобраться в технологиях с той летающей тарелки, что рухнула у вас на западе. Так что к сорок третьему исход был предрешен и без вашего вмешательства.

Раз-два-три, пепел лети, подумала я. И Турция, очнувшись от своих полуфашистских грез, спешно примкнула к победителям, чтобы застолбить себе местечко в ООН. Но что было у нее на уме до этого?

– А потом?

– А потом нашего двойного агента в Болгарии раскрыли. И расстреляли.

Повисла долгая тишина, которую нарушали только крики чаек над Золотым Рогом.

– Это было больше пятнадцати лет тому назад, – вставил Элвин.

– Да. Для такого человека, как Димитриос, – целых две жизни. Война кончается. Он опять исчезает. Куда ему податься? Мир изменился: если раньше Димитриос резвился в хаосе, воцарившемся на наших землях между Первой и Второй мировой, то теперь тут хозяйничают союзники. Рвануть на восток, где все по-прежнему шатко? Кавказ? Трансоксиана? Монголия? Нет, вроде далековато. Думаю, он просто залег на дно. Может, даже стал тем, за кого пытался себя выдать, – моряком, капитаном грузового судна под фиктивным именем. Окончательно вжился в роль. Что бы там ни происходило, о нем не было ни слуху ни духу, пока он опять не вышел на нашего двойного агента в российском консульстве. Но к тому времени, когда мы поделились этой информацией с вами, как того требует наш статус в ООН, Димитриос Макропулос уже пошел на корм рыбам.

– Что он предлагал русским? – спросила я.

Рыбак усмехнулся:

– Ваши парни из УСС знают это не хуже меня. Информацию о месте падения второй тарелки, конечно же.

– Хотя это, разумеется, абсурд, – поспешил вставить Элвин, – оставлять без проверки такое нельзя.

– Под «проверкой», – добавил Рыбак, вновь сверкнув зубами, белоснежными и идеально ровными, как воротничок его рубашки, – мистер Гринли подразумевает переброску бесценного оборудования и кадров на другой конец света ради того, чтобы покопаться в мозгу мертвого уголовника. По-вашему, мы настолько легковерны, мистер Гринли? Разве вы пошли бы на такие затраты и риски, если бы действительно считали существование второго корабля абсурдом?

Элвин пожал широкими плечами – эдакий неотесанный увалень, простачок из американской глуши. С виду и не скажешь, что в 1942 году УСС отправило его в фашистскую мясорубку Югославии – организовывать сербское сопротивление. Глядя на добряцкое строение его черепных костей, ни за что не угадаешь, скольких он зарезал и удавил в темных подворотнях. Такой человек не способен убивать, думаешь ты. А потом вспоминаешь, что вообще-то он двоих при тебе уделал – и не поморщился.

– Такие уж мы дотошные, – сказал Элвин.

Рыбак слегка поклонился.

– О да. И мы тоже – особенно когда дело касается нашей дружбы с Америкой и обязательного по Уставу ООН обмена разведданными с УСС. Это наш священный долг!

Он повернулся ко мне и отвесил очередной легкий поклон.

– Надеюсь, мисс Альдштат, предоставленные мной сведения помогут вам в работе. Теперь я вас покину.

– «Священный долг», ну-ну, – пробормотал Элвин, как только старший инспектор отбыл, – который они исполняют, когда сочтут нужным. Дождались, пока русские прикончат Димитриоса, и тогда уже поделились слухами о второй тарелке. Покойники не разговаривают, можно и поделиться – вреда не будет. Если бы они знали, что с нашими технологиями и мертвые заговорят, не видать нам Димитриоса как своих ушей.

Вестибюль отеля. Стены из ржаво-красного мрамора с зеркалами в золоченых рамах. Вокруг массивных мраморных колонн – диванчики и кресла в малиновом плюше. Тут и там стоят и тихо беседуют люди. Живой музыки – как в большинстве роскошных европейских гостиниц – здесь нет, поэтому слышен скрип кожаных туфель и гул разговоров. Человек с лицом, как у больной борзой, наклонился ко мне: подмечаю красную ленточку Почетного легиона на лацкане его пиджака и пожелтевшие усы на хрупком от старости лице. Другой человек, седовласый, с обвисшими веками и остроконечной бородкой, разглядывает меня поверх чашечки с турецким кофе. В руках у него номер газеты «Фёлькишер беобахтер» – увы, не видно, от какого числа. И время года не угадать: освещение в вестибюле только электрическое. В этом внесезонном месте нет ни единого окна, выходящего на улицу.

Тот, что с бородкой, заговорщицки подается ко мне:

– Вы хотели поговорить с фрау фон Колер. Мы это устроили.

И сразу же петля переходит в другую: я в пышно убранной гостиной. Стулья с позолоченными спинками расставлены для беседы. Передо мной женщина с косами цвета бамбука, приколотыми к голове, как у крестьянской девочки из Шварцвальда. Лунный камень ее серег перекликается с бледными волосами.

– Не могу выразить, как я счастлива, что французы объявили Париж открытым городом. Представляете, если бы пришлось бомбить Лувр?!

В ее духах угадывается нотка жасмина, но меня – Димитриоса – куда больше интересует дорогой немецкий радиоприемник рядом с самым удобным столиком в гостиной. Я развлекаюсь тем, что придумываю, как его украсть. Пожалуй, можно подкупить кого-то из персонала.

– Я уже ухожу, – говорит фрау. – Меня пригласили на закрытый показ запрещенного французского фильма в министерстве. С удовольствием позвала бы и вас, но вы же понимаете, голубчик. Для сборища румын у вас слишком греческая наружность. Они сразу начнут задавать вопросы. Вы не могли бы передать мне информацию прямо сейчас?

Я опять в вестибюле. Ко мне наклоняется человек в форме немецкого генерала, едва не утыкаясь в меня своим острым носом и орденами – прусским «За заслуги» на груди и немецким Рыцарским крестом на шее.

– Передайте это своим друзьям в знак моего искреннего расположения – маленький лакомый кусочек: Молотов был недоволен, когда в ноябре приезжал в Берлин. Гитлер, видите ли, не признал притязания русских на Турцию. Балканы, включая Турцию, – зона его интересов, как он сказал. Это, несомненно, омрачило российско-германские отношения. Возможно, присутствие нескольких немецких дивизий в Польше и на Балканах сохранит дружбу между нашими странами. – Он прищурил серые глаза, обрамленные паутиной морщин. – Но, боюсь, этого будет недостаточно.

– А что насчет моего предложения?

– Война, мистер Макропулос, оставляет мало времени для размышлений и предположений. Мы вынуждены мыслить прагматично. Даже если бы запрашиваемое вами исследовательское судно было под удобным флагом, существуют риски, которые многим покажутся неприемлемыми. Еще они хотят знать, откуда у вас эта информация и располагаете ли вы какими-либо доказательствами – например, картой? Это поможет мне их убедить.

– Боюсь, это не входило в наши договоренности, – отвечаю я.

Теперь я – просто мальчишка, пасу коз на склоне горы. Кругом – лишь камни, чертополох и залитое солнцем небо. И по этому небу падает, вертясь в воздухе, горящий биплан. Издали доносится глухой удар о землю: с таким звуком падает на асфальт выброшенный из кузова мешок муки.

Я сижу на полу в пустой комнате с белеными стенами. Прямоугольник солнца из единственного окошка освещает лист бумаги, на котором я рисую. Теперь это уже не биплан, а ракета. И она не падает, а взмывает в небо.

Я в воде. На горизонте полыхает судно. Слышу собственный голос, бормочущий молитвы.

И вдруг заглядываю в глаза самому Димитриосу.

Этот Димитриос гораздо моложе того, что лежал на столе. Он подтянут, голова увенчана густыми черными кудрями. Усики, смотревшиеся нелепо на раздутом трупе, сейчас выглядят весьма элегантно. Он рассеянно смотрит не на меня, а куда-то мне за спину.

На безупречном королевском английском он произносит:

– В каирском «Гроппи» царила чудесная атмосфера декаданса. Утренний кофе с эклерами среди древних зеркал в темных отметинах времени. Дамы в дорогих мехах, господа в блестящих авто. Каир. Город древний и неподвижный, как сама пустыня. Казалось, там ничего не происходит и не может произойти. Война никогда не начнется. Мы пеняли на свет: в плоском белом свете пустыни все выглядело иллюзорным и ненастоящим.

Я поворачиваю голову. Каирское кафе заполнено британскими солдатами, беседующими над фарфоровыми тарелками, хрупкими и желтоватыми, как старые кости.

– Они решили, что от меня может быть какая-то польза. Думаю, в те годы их разведка работала с тысячами осведомителей. Информацией торговали все кому не лень. Рынок был ею переполнен. А война… Что война? Ее объявили, но сражений-то не было. Все казалось теорией. Игрой. Липовая война – так ее потом окрестили. Сталин и Гитлер поделили Польшу, да, и что с того? Кому какое дело до поляков, в конце-то концов? Кто готов за них умирать? В английских газетах выходила такая реклама: «В отеле «Ройял Виктория» в Сент-Леонардс-он-Си банкетный зал и туалеты защищены от газа и осколков».

Он отпивает кофе и смотрит мне в глаза. (Мне? Или кому? В этом лабиринте памяти я должна быть Димитриосом, разве нет? Что здесь творится?)

– Конечно, в Финляндии волки уже вовсю пировали. Однако меня пригласили в Англию – рассказать свою историю. Там был вообще другой мир: все словно торопились перед грозой сыграть еще один сет в теннис. Крикет на пасторальных зеленых лужайках. Уютный дымок над деревнями – не от горящих хижин, а из печных труб. Англия сидела у себя за морем и благоденствовала.

Он откусывает эклер. Я даже слышу звон столового серебра по фарфору, гул разговоров за соседними столиками. В памяти покойника кто-то заливисто смеется над удачной шуткой.

– Меня пригласили, выслушали. Долго кивали, прикидывали. А потом выпроводили вон. Это все фантазии. Догадки. Доказательств нет. То же самое сказали мне фашисты в Бухаресте. Британцы незаметно провезли меня на торговом судне. Высадили в Афинах. Там я встретился с человеком… Порядочным человеком, надо сказать. Он хорошо со мной обращался и, полагаю, мне поверил. Помню тот день в Акрополисе… Дождь струился по разрушенным карнизам. Мы, конечно, были в непромокаемых плащах и добротных английских сапогах. Все чин чином. Очень практично. Изрядно накачались ракией, но я все же довел его до отеля. Помню его последние слова. Пьяный в дым, он сидел на краю кровати, а я сушил ему волосы полотенцем. «Завтра, Димитриос, – сказал он. – Я почти уверен, если дождь прекратится, завтра начнется война».

– Что еще? – спросил Элвин.

Мы сидели в псевдоантикварных креслах в моем номере гостиницы «Пера Палас». Вместе со своей командой Элвин перед этим тщательно обыскал всю комнату на предмет «жучков».

– Мне нужен весь ваш разговор, слово в слово.

Я закрыла глаза.

– Он сказал: «Я сообщил им точное место – ткнул в точку на карте. Разбитый корабль был найден в тридцать четвертом году французским судном, исследовавшим берега Румынии. Они использовали для погружений аппарат Рукейроля – Денейруза. Зарисовать свою находку они, конечно, зарисовали, только не поняли, что это такое. Капитан сохранил рисунок. Я купил у него и карту и рисунок в тридцать девятом – за горячий ужин. Он-то ни черта не понял, зато понял я: не зря в детстве читал в журналах переводы американских фантастических рассказов. Это была ιπτάμενος δίσκος – летающая тарелка».

– Должно быть что-то еще, – упирался Элвин. – Что еще он тебе говорил?

– Потом он улыбнулся, сказал: «Ну, пока, не поминайте лихом», щелкнул пальцами – и петля рассыпалась.

Элвин помотал головой:

– Очень странно. Петли не так работают.

– Вот именно. Я еще ни разу не разговаривала в петлях с самими покойниками. Во всех остальных случаях я видела все их глазами, становилась ими. Но в этот раз Димитриос сидел прямо передо мной, был моим… собеседником.

– Так не должно быть.

– На самом деле мы почти ничего не знаем о том, как все должно быть, и тебе это прекрасно известно. Мы не понимаем этих технологий, мы просто научились использовать их для своих целей. Однако ты прав: я никогда не испытывала ничего подобного. Мало того, что в его петлях есть другие, внутренние петли – целый лабиринт в мозгу! – так он еще и знает о моем присутствии. Он сам рассказал мне эту историю. А потом вышвырнул меня вон.

– Голова болит?

Я пожала плечами.

– Как всегда после сессий. Но куда сильней она болит, когда я думаю, что по возвращении в Калифорнию мне предстоит защищать докторскую перед профессором Фрейдом.

– Ты ее закончила?

– Почти. Как считаешь, если бы я была доктором, наш доблестный посол хоть чуть-чуть задумался бы, прежде чем назвать меня девицей?

Элвин мотнул головой:

– Вряд ли.

– Вот и я так думаю. Слушай, завтра попробуем еще раз. А сейчас мне очень нужно пропустить стаканчик в гостиничном баре, поесть и как следует выспаться.

Два пункта из этого списка я успела выполнить (причем первый – четырежды), но посреди ночи вдруг резко села в постели, с ужасом вглядываясь в кромешный мрак и усилием воли заставляя глаза поскорей привыкнуть к темноте. Как только они привыкли, стало еще страшнее: посреди комнаты кто-то стоял. Ощутив легкий морозец в воздухе и дуновение ветра на лице, я поняла, что балконные двери распахнуты настежь, хотя перед сном я их запирала.

– Не пугайтесь, – произнесла тень. – И не зовите охрану. – Голос показался мне странным, лишенным каких бы то ни было интонаций. – Нам нужно поговорить. Можете включить свет, если хотите.

Я так и сделала, правда, не без труда: мышцы сковал страх. Комната озарилась тусклым желтоватым светом.

Человек был в комбинезоне с меховой подкладкой, похожем на костюм летчика-истребителя. К толстому ремню было пристегнуто множество холщовых и кожаных карманов, соединенных между собой проводами. По фигуре я догадалась, что передо мной женщина. Однако ее лицо было размыто, по нему шли какие-то цветные разводы… Казалось, солнце играет на перекатах горного ручья или в дрожащей на ветру листве. Цвета перетекали друг в друга, линии извивались. Я зажала рот ладонью, чтобы подавить рвавшийся наружу крик.

Незнакомка подняла руку в кожаной перчатке.

– Не бойтесь. Это просто маскировочное устройство. Мы называем его «абгланц». Он и голос меняет.

– Выглядит… пугающе.

– Да, – произнес странный ровный голос. – Согласна. Но без мер предосторожности в данном случае не обойтись. А теперь… Мне нужно, чтобы вы меня выслушали. Пожалуйста.

Я кивнула и стала слушать, параллельно думая о дезинтеграторе в выдвижном ящике тумбочки.

– Мы знаем, что вы ищете. И мы просим… очень вежливо, заметьте… мы просим вас ничего не находить.

– То есть не работать. Отказаться от того, зачем я сюда приехала.

– Наоборот! Вы будете усердно трудиться и собирать данные о Димитриосе… Однако в конечном счете ваши усилия не должны увенчаться успехом.

– А «вы» – это, собственно, кто?.. Может, сперва немного введете меня в курс дела и объясните, с какой стати я должна слушаться человека, который даже лица мне не показал?

Незнакомка на миг замерла. Затем подняла руку, нажала какую-то кнопку на вороте, и цветная рябь исчезла.

– Вы правы, – сказала Элеонора Рузвельт. – Так серьезные беседы не ведутся.

На ней были сдвинутые на лоб летные очки, волосы скрывались под обтягивающим черным капюшоном. Лицо бледное, щеки покраснели, будто обветрились. На скулах и вокруг глаз остались красные круги от очков. Она присела на край кровати.

– Я прибыла сюда лично, чтобы поговорить с вами как женщина с женщиной, а сама прячусь за этим дурацким забралом! О чем я только думала? Так гораздо лучше: с глазу на глаз.

Оправившись от первого потрясения, я произнесла:

– Вас все ищут! Говорят, Ф. Д. Р. от горя целый месяц просидел в Белом доме.

– Скорее уж от злости, если хотите знать мое мнение. Мне пришлось сбежать: я спасала свою жизнь.

– Что вы! Ф. Д. Р. никогда не причинил бы вам зла.

Миссис Рузвельт печально улыбнулась.

– Надеюсь, вы правы. Но дело не только в нем: в его окружении есть люди, которые спят и видят, как бы причинить мне зло. Не знаю, сумел бы он им помешать? Да и стал бы пытаться? Мы уже давно не ладим, столько обид накопилось… Еще за несколько лет до моего побега стало ясно, что мы с Франклином отдалились – слишком много ран нанесли друг другу, обросли слишком толстыми рубцами. Особенно после интернирования японцев: как я с ним билась, сколько у нас было ссор по этому поводу! И с каждым годом таких поводов становилось больше и больше. Подавление бунта в Манзанаре, затем жестокая расправа над участницами «розового разгула», которые всего-навсего пытались сохранить свои рабочие места. Он предал русских, наших союзников во Второй мировой, и развязал Послевойну. А теперь этот сфабрикованный процесс против Мартина Лютера Кинга…

– Кинг взорвал церковь!

– Милая, вы многого не понимаете. В Вашингтоне столько закулисных интриг! Наша страна… – Она помедлила и провела рукой по роскошным гостиничным простыням: мне еще никогда не доводилось спать на таком плотном и гладком шелке, как в «Пера Палас». – С тех пор как в тридцать восьмом разбился тот космический корабль, наша страна в опасности. Год за годом ее постепенно захватывают параноики. Они не всегда были такими. Поначалу эти умные и прагматичные люди стремились использовать найденные технологии для борьбы с фашистами и Японской империей. У них все получилось: мы сокрушили врага. Победа над нацистским злом укрепила наше могущество. Казалось бы, она должна была принести нам чувство безопасности, сделать нас увереннее и вдохновить на создание нового мира – мира без войн и распрей. Однако власть разлагает людей. Мы не стали увереннее. Наоборот, нами все сильнее овладевала паранойя. И особенно подвержены ей оказались те, кто был наверху. Люди, дорвавшиеся до такой несокрушимой, непобедимой власти, какую получила наша страна, очень боятся ее потерять. Они начинают думать, что никто, кроме них, не способен правильно ею распоряжаться, что только они имеют право вести за собой остальных. И тогда они начинают гнить изнутри. Я видела, как эта гниль поражает мою страну. – Элеонора посмотрела мне в глаза. – И моего мужа.

Я вспомнила еженедельные беседы у камина с Ф. Д. Р., его успокаивающий голос. Он не производил впечатления гниющего изнутри человека. Наоборот, я отмечала, что у него все под контролем.

– Ну хорошо, а вы-то что предлагаете? Отдать власть русским? Мы видели, что они сделали с Польшей. Или, может, спустим с поводка Германию?

– В том-то и суть, – ответила Элеонора. – Вариантов – великое множество, а мы ослепли и отказываемся видеть альтернативы. Страх – это туннель. Любой, кому в жизни хоть раз бывало по-настоящему страшно, подтвердит: периферическое зрение отключается, ты видишь лишь то, что прямо перед тобой, но и эта картинка искажена, гипертрофирована.

Ее слова вернули меня туда, куда мне не хотелось возвращаться. В тот день после завершения операции «Адское пламя», когда я брела по пляжу и вглядывалась в мутное стекло под ногами, где в толщах расплавленного песка застыли, как мухи в янтаре, скелеты фашистов. А над парком Тиргартен все кружил и кружил пепел.

Словно увидев эти образы в моей голове, Элеонора сказала:

– Содеянное разрушает и нас. Победа дается страшной ценой.

– Да. Да. Очень страшной, – согласилась я. – Это знает каждый ветеран.

– Я пришла не запугивать и не угрожать, Сильвия. Я взываю к вашим лучшим чувствам. Умоляю, даже если вы обнаружите искомое в памяти Димитриоса, скажите УСС, что ничего не нашли. Что Димитриос соврал: никакой второй тарелки не было и нет.

– А потом предлагаете сообщить вам, где она, чтобы вы могли передать эту информацию русским? Слушайте, как бы меня ни злило происходящее в Америке, я все же очень люблю свою страну, – сказала я. – И еще, несмотря на все допущенные ошибки, я верю, что мы – хорошие. Достаточно хорошие. По крайней мере, лучше никого нет.

Элеонора Рузвельт встала. Несмотря на свои семьдесят с лишним, двигалась она так, будто ей было не больше пятидесяти.

– Нет. Нет. Я не об этом прошу. Никому не рассказывайте о тайнах, которые вы найдете в памяти Димитриоса. Мы тарелку не ищем, но и русские не должны ее найти. Это последнее, чего бы нам хотелось. Ты права: они поступят с новыми технологиями так же, как американцы, и даже хуже. Нельзя, чтобы Жуков дорвался до такой власти. Особенно после всего, что мы натворили. Нам нужен мир, а не очередная война. Знайте…

Она шагнула к распахнутым балконным дверям.

Я, как лунатик, встала и последовала за ней, чувствуя, что она хочет мне что-то показать.

– …русские тоже разыскивают корабль, и ваше пребывание здесь с каждым днем становится все опаснее. Вы рискуете жизнью.

– С этим я ничего поделать не могу, – ответила я. – Несколько лет тому назад русские пытались убить меня дома, в Калифорнии.

– Здесь, в Стамбульском Протекторате, – Элеонора вышла на балкон и зашептала едва слышно, – вас не спасет и такой верный друг, как Элвин.

Она стиснула мои пальцы руками в перчатках. Даже сквозь слой плотной кожи я ощутила тепло ее тела. Как ни странно, за перилами балкона не оказалось терраплана. Не знаю, на чем Элеонора прибыла к гостинице, но улицы и дворы вокруг были совершенно пусты.

– Хорошенько обдумайте мои слова, Сильвия. Что мы натворим, если получим еще больше власти? Как мы ее используем? Что она с нами сделает?

С этими словами она поднялась в воздух и улетела.

Мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы подавить крик, иначе я точно перебудила бы всех спящих в этом крыле. Двумя этажами выше Элеонора развернулась, взмыла в небо, на миг загородив луну, и через секунду пропала из виду.

– Когда читаешь исторические хроники о падении империй и режимов, там обязательно попадаются пассажи про «переломный момент» – тот самый порог, точку невозврата, после которой страна начинает приходить в упадок. Историкам легко говорить, а нам-то как понять, где он, этот момент? Уже случился или еще нет? Есть ли признаки, что мы живем в системе, обреченной на крах? Можно ли вообще их увидеть?

Мы сидели в номере Элвина за столом, окруженным диванчиками. На столе нас ждал турецкий завтрак: оливки, помидоры, свежий хлеб, сыр, джем, мед, масло, яйца вкрутую, свежевыжатый апельсиновый сок и забористая кофейная жижа со щепоткой кардамона. Элвин не ел. На его сервировочной салфетке была не тарелка, а найденное в прикроватной тумбочке подслушивающее устройство, похожее на хромированного паразита с микрофонной головкой. Элвин препарировал его при помощи миниатюрной отвертки. Наконец он поднял взгляд на меня.

– Как спалось, Сильвия?

– Нормально.

Он одарил меня своей фирменной обезоруживающей улыбкой простодушного хлебороба на деревенской пирушке.

– Правда? У меня сложилось впечатление, что тебе снились очень странные сны. Лично я стараюсь не смотреть сны про политику. А то потом изжога долго мучает.

– Да нормально я спала. А ты когда последний раз искал в моем номере «жучков»?

– Перед тем как ты легла. У тебя все чисто. Этого я у себя обнаружил, примерно в то же время.

– Русские подкинули?

– Не могу сказать. Никогда не видел ничего подобного. Отправлю в лабораторию, пусть наши ребята изучат.

– Тогда хватит ковыряться, ешь. Когда выходим?

Элвин пожал плечами:

– Через полчаса или около того. Нас отвезет Рыбак. Полагаю, для него это еще одна возможность выудить из нас информацию. Впрочем, я рад: не придется трястись в том казенном драндулете.

Я вспомнила, как Элеонора Рузвельт легко взмыла в небо с балкона. А могли бы просто полететь сами. Интересно, какие еще технологии от нас скрывают?

Элвин бросил «жучка» на аккуратно застеленную кровать. Боже, кто в гостинице сам заправляет кровати?!

– Ладно, – сказал он, глотнув апельсинового сока, после чего отломил себе здоровенный кусок хлеба и намазал его маслом и медом. – Так и быть, проглочу твою наживку. Ты говорила про переломные моменты и точки невозврата. Может ли страна пройти точку, после которой пути назад уже нет? Лично я считаю, что все устроено немного иначе. Такие моменты можно обнаружить по прошествии времени. Их придумывают историки, чтобы придать событиям какой-то смысл и написать об этом книгу или, допустим, прочитать лекцию. На самом деле никакого смысла нет. Мы все просто барахтаемся в волнах, пока очередная катастрофа не изменит порядок вещей. До тех пор людям остается лишь стараться жить по совести и поступать правильно.

– Думаешь, мы поступаем правильно?

– По крайней мере, очень стараемся.

Я мальчишка, пасу коз на склоне горы. Кругом камни, чертополох и залитое солнцем небо. В воздухе кувыркается горящий биплан. Затем издали доносится глухой удар о землю: с таким звуком падает на мостовую выброшенный из кузова мешок муки.

Хочется побежать туда, где упал биплан, и посмотреть, что случилось, что ворвалось в мой маленький мир, но я не могу: нельзя оставлять коз. Если с ними что-то случится, виноват буду я.

Я заперт в этом мире, на этом скалистом полуострове: козы, камни, солнце и чертополох. Я никогда отсюда не выберусь.

И опять ресторан «Гроппи». Каир. За окном муэдзин созывает верующих на молитву. Солнечные зайчики играют на тусклых старых зеркалах и позолоченных рамах. Напротив сидит пастушок в залатанном свитере, с каплей крема от эклера на щеке.

– Раньше я часто думал, – говорит он, – как сложилась бы моя жизнь, если бы не тот самолет. Видите ли, именно после того случая все изменилось. Я ведь и не подозревал, что за пределами моего мирка – скал, солнца, коз и деревенских домов с белеными стенами – существует другой мир. Я не знал другой жизни, пока тот самолет не разорвал небо. Тогда я понял, что могу отсюда улететь. В самом деле могу. И сделаю для этого что угодно. Как будто я увидел падение Икара и вдруг осознал: где-то там, за горизонтом, есть боги, герои и великие подвиги. В прореху, которую самолет проделал в моем мире, я разглядел иной мир, гораздо больше и лучше моего.

Теперь передо мной был молодой Димитриос, стройный, с пышными черными кудрями и щеголеватыми, аккуратно подстриженными усиками. Он рассеянно глядел мимо меня, вспоминая свое прошлое.

– Минуло несколько лет, и я сбежал оттуда на судне-зерновозе. Вскоре я выполнил свой первый заказ – убил человека в Афинах – и укрылся в Турции.

«Гроппи» начинает разваливаться прямо на глазах. Еще вчера здесь сидели и оживленно беседовали британские офицеры, а сегодня у некоторых из них нет лица. В тусклых зеркалах с пятнами отставшей амальгамы отражаются пустые, искривленные столы. Я опускаю глаза и вижу, что пол стал прозрачным: песок превратился в стекло. Внутри застыли скелеты посетителей, некоторые до сих пор держат в руках кофейные чашки.

– Не отвлекайся! – Димитриос бьет кулаком по столу.

– Прошу тебя, – говорю я, – просто скажи, где тарелка. Время на исходе.

– Сперва я должен рассказать свою историю!

– Я хотела бы ее выслушать, Димитриос, честное слово, хотела бы. Но у нас нет времени.

По небу над Каиром летят, кувыркаясь, сотни горящих бипланов.

Мы пеняли на свет: в плоском белом свете пустыни все выглядело иллюзорным.

В то утро мы летели над Босфором на прогулочном терраплане Рыбака. Он указал нам на строительные краны в портах Каракея:

– Стамбул – город прошлого, но здесь строят и будущее. Это непросто. Каждый ковш вынутой земли полон истории: осколков греческих амфор и римских мечей, византийских якорных камней, разбитых чаш из венецианского стекла, османских молитвенных четок. Приходится быть осторожными. Приходится тщательно собирать все эти обломки прошлого для музеев. Нам трудно, и все же мы движемся вперед. Строим будущее. В Каракее, у подножия холмов Бейоглу, мы создаем институт, равных которому не будет во всем мире. Город в городе, огромный научно-исследовательский комплекс. Мы решили сделать ставку на образование. Пора выходить из болота на задворках Европы, в котором мы провели последние десятилетия. Нам много предстоит сделать, чтобы догнать вас. Но мы догоним. Местным пока в диковинку даже террапланы, которые в вашей стране давно есть у каждого. У нас их единицы, и все – импортные. Сами мы ничего подобного не создаем. Люди по-прежнему ходят пешком, как крестьяне, пользуются паромами или шумными трамваями. Однако скоро Стамбул вновь станет центром мира.

Мы ожидали от Рыбака расспросов, но тот, кажется, слишком увлекся фантазиями о будущем своей страны. Терраплан начал заходить на посадку.

– Понимаете, я сам – стамбулец. Моя семья живет в этом городе с незапамятных времен. Его кровь течет в моих жилах: турецкая, римская, греческая. Быть может, даже фракийская. Видите флаг?

Мы выходили из терраплана. Чайки неподвижно парили на воздушных потоках над пристанью, будто подвешенные на невидимых нитях. Перед складом на флагштоке, под голубым флагом ООН, развевался алый стяг с полумесяцем и звездой.

– Считается, что полумесяц и звезда – мусульманский символ, символ рода Османа, но это не так. Полумесяцы чеканили еще на первых монетах греческой Византии. Это символ Гекаты, богини врат и перекрестков. Она оберегала этот город – подлинные врата Черного моря, к которым вели все дороги мира. В руках она держала по факелу, чтобы разгонять тьму. Еще она была богиней колдовства, мрака и ночных призраков.

Он кивнул мне. Ветер слегка растрепал его набриолиненные волосы, и они встали торчком, как иглы дикобраза.

– Под стать вашей работе, верно? Богиня вам поможет, если сделать ей небольшое подношение. Каждый день мои соотечественники, сами того не зная, поклоняются Гекате. Мы, коренные стамбульцы, знаем: Геката по-прежнему охраняет наш город, и улицы Стамбула – ее храм.

Я опять невольно вспомнила парящую в ночном небе Элеонору Рузвельт. Если это не колдовство, то что?

– Никто меня не слушал. Поэтому тарелку так и не нашли. – Димитриос хмурит брови. «Гроппи» больше нет, мы стоим на палубе корабля, который тяжело раскачивается на бушующих морских волнах. – Вы тоже не слушаете.

– Неправда. Я хочу вас выслушать, Димитриос. Очень хочу.

Он перегибается через перила и показывает пальцем на волны:

– Присмотритесь хорошенько и увидите. Вон там, чуть в стороне. Не очень глубоко.

И я действительно вижу: темный овал, словно тень облака на воде.

– Они думали, это просто затонувший корабль. В общем, так и есть, только корабль этот бороздил совсем иные океаны.

Я вглядываюсь в его лицо, по которому хлещут струи дождя. Хочу спросить, где мы. Узнать координаты. Долготу и широту. Далеко ли до берега? Скорее всего, далеко. Я пытаюсь найти какой-нибудь ориентир, но вокруг ничего не видно.

– Мне всадили нож в спину. Я их даже не слышал. Стоял на пристани, глядел на Босфор. Был сильный ветер, моросил легкий дождь.

– Кто? Кто это сделал?

– Не видел, – отвечает он.

Димитриос постарел – он все еще моложе того Димитриоса, что лежит на столе, но уже близок к собственной смерти. Я вижу каждую морщинку на его коже, успевшей загрубеть с тех пор, как он мальчишкой пас коз приемных родителей. Кожа стала пористой от анисовой водки, крепкого табака и тысяч ночей в кабаках Афин и Салоников. На одном веке появился шрам, оставивший проплешину в густых черных ресницах. Я вижу мельчайшие капли водяной пыли на его щеках, поросших неровной пегой щетиной. На заднем плане тысячи горящих бипланов летят по безликому свинцовому небу. Или это ракеты? Да, ракеты.

Прямоугольник солнца из единственного окошка освещает лист бумаги, на котором я рисую. Теперь это уже не биплан, а ракета. И она не падает, а взмывает в небо.

Время на исходе.

– Я почувствовал нож, – говорит Димитриос. – Почувствовал, как убийца – настоящий профи – прокручивает его в ране, чтобы повредить жизненно важные органы. А потом я упал в воду.

– С кем вы должны были встретиться?

Он смотрит в небо.

– Я, кстати, тоже их вижу. Ракеты. Они проделывают дыры в материи этого мира – вернее, того, что от него осталось. Вы хотите сказать, что время на исходе. Хотите меня поторопить. Никто никогда так и не выслушает мою историю.

– Петли начинают рушиться, – сказала я. – Они разрушаются, как магнитная пленка на катушке, которую слишком часто проигрывали, – растягиваются, крошатся, распадаются на фрагменты. Мы научились пользоваться этими технологиями, но так и не разобрались, как они устроены. Увы, у нас очень мало времени. Я больше не смогу с вами встречаться.

– Знаю, – отвечает Димитриос. – Я понимаю, что умер, и не тешу себя иллюзиями. Помню у Вергилия: «Место здесь только теням и ночи, сон приносящей». Знаю. «Ныне катают меня у берега ветер и волны»[7]. Это была одна из немногих книг в доме моих приемных родителей. Я перечитывал ее множество раз, так что царство мертвых признал, как только увидел.

Он поднял глаза к небу.

– Пожалуй, я смогу немного замедлить процесс. Ведь теперь меня наконец-то готовы выслушать. Приходите завтра.

– Завтра может не быть, – говорю я.

– Сегодня вечером я обращаюсь к вам, граждане Америки, с чувством горечи и глубокой тоски на сердце. Я долго сомневался, стоит ли об этом говорить, и боролся с собой. Как вы знаете, я очень дорожу своей личной жизнью. Впрочем, думаю, все дорожат. В каждом из нас есть стремление скрыть от окружающих свои горести: лелеять их в одиночестве, в темных закоулках души, подальше от любопытных глаз. Вот и я хотел поддаться этому порыву. Не показывать никому свою боль, вынашивать ее за закрытыми дверями. Увы, нельзя. Таково бремя публичной жизни – бремя, которое никогда не тяготило меня так, как сейчас. Однако я перед вами в долгу и всегда обязан помнить о своем долге, ведь вы, граждане Америки, доверили мне высший государственный пост, тем самым наделив огромной властью и вместе с тем огромной ответственностью. Я обязан не только вести вас за собой, но и защищать.

Мы сидели в моем номере. Элвин прислонился спиной к роскошным гостиничным обоям и держал в руке стакан. Я растянулась на кровати с холодным полотенцем на лбу. Как всегда, голос Рузвельта по радио звучал уютно и задушевно, словно он сидел рядом, здесь, в Стамбуле, и беседовал с нами с глазу на глаз.

– Защищать в том числе от слухов и от паники, которую они сеют. Поэтому сегодня я решил обратиться к вам с рассказом о своем личном – и в то же время нашем национальном – горе. Элеонора Рузвельт, моя супруга и самый близкий сердцу человек, спутница моей жизни на протяжении многих десятилетий, предала меня и тем самым предала всех нас. Она бежала из страны в неизвестном направлении, прихватив с собой несколько таких же сбившихся с пути людей. Они потеряли веру в американский народ и задумали разрушить то, что строилось руками миллионов.

Я попыталась сесть, но от усилившейся головной боли у меня едва не раскололся череп, и я замерла.

– Дабы оправдать ваше доверие, я буду предельно честен. К Элеоноре примкнула генерал Хеди Ламарр и еще ряд людей, входивших в высшие эшелоны власти нашей страны. Более того, они ушли не с пустыми руками, а прихватили с собой секретные технологии, которые могут представлять угрозу для безопасности Соединенных Штатов.

Элвин смотрел в свой бокал – точнее, вглядывался в кубики льда на дне, словно надеялся прочесть в них будущее.

– Я знаю, каково это – сомневаться. Я сам не раз предавался сомнениям и чувствовал себя раздавленным ходом истории и чудовищным бременем возложенной на мои плечи ответственности. Я не понаслышке знаю, на какие жертвы приходится идти перед лицом необходимости, и миллионы моих соотечественников тоже знают об этих жертвах и шрамах, что остаются от них на душе. Однако, в отличие от госпожи Рузвельт и ее соратников, я не утратил веры в Америку. Победа будет за нами. Мы непременно одержим верх над злыми силами, все еще господствующими в мире, как ранее одержали верх над тремя воплощениями зла: нацизмом, коммунизмом и империализмом, почти неотличимыми друг от друга в их стремлении подчинить человечество тоталитарной власти диктаторов.

Мы должны сохранять бдительность. Мы должны быть едины, как никогда прежде. Мы должны сохранять твердость и вместе идти к новому, лучшему миру, где правит только закон и где судьбы людей вершит лишь демократия.

Змии, с которыми мы бились и продолжаем биться, никогда не погибнут: их отрубленные головы уходят глубоко под землю и пускают свои ядовитые корни везде, где найдутся желающие эксплуатировать себе подобных.

По этой причине мы должны перелопатить всю свою землю, выискивая в ней эти ядовитые корни эксплуатации и страха, покуда те не проросли и не принесли плоды. С тяжелым сердцем я заявляю следующее: где бы сейчас ни находилась Элеонора Рузвельт и ее шайка предателей, мы их найдем. Они не найдут себе пристанища. Мы отыщем любого, кто злоумышляет против Соединенных Штатов. Того, кто осмелится укрыть у себя негодяев, мы считаем своим врагом. Враг, который решится с их помощью причинить нам вред, навлечет на себя гнев всей Америки.

Я знаю, что сейчас они слышат эти слова. Я призываю их вернуться на родную землю и предстать перед судом. У них нет иного выхода: если они останутся за границей, их ждет, увы, отнюдь не правосудие, а кара. Америка обрушит всю мощь своего лютого гнева на любого, кто попытается отнять у нас построенное ценой огромных жертв и тяжелого труда.

Элвин выключил радио.

– Как голова? Лучше?

– После услышанного – гораздо хуже.

– Принесу тебе свежее полотенце.

– Давай. И не мог бы ты заодно изменить политический курс, взятый нашими властями?

Даже сквозь шум льющейся из крана воды я услышала, как Элвин в ванной хмыкнул. Затем он вышел, снял с моего лба теплое полотенце и положил холодное – аккуратно и бережно, как медсестра полевого госпиталя.

– Боюсь, эта задачка мне не по званию – да и не по зубам, если честно. Давай я лучше займусь тем, что умею. Например, тобой. – Он нащупал мой пульс. – Сердце бьется ровно, Сильвия, но я волнуюсь – петли выжимают из тебя все соки. Пора взять пару дней отдыха.

– Ты же знаешь, у нас нет времени. Через пару дней от Димитриоса ничего не останется.

– Знаю, – ответил Элвин. – И все же ты вправе отказаться. Необязательно опять лезть к нему в голову.

– Что, УСС боится сломать любимую игрушку? Уверена, если хорошенько постараться, вы найдете себе другого петлепроходца. Я всего-навсего исполнитель. Наемный работник.

Может быть, Элвин действительно слегка побагровел, а может, у меня воображение разыгралось. Даже после стольких лет совместной работы его чувства оставались для меня загадкой. Словно тени под водой: очертания вроде угадываются, но что это – не поймешь. Как с той тарелкой в глубинах Черного моря. Темный овал мог увидеть кто угодно, а толку-то?

– Может, ты всего-навсего наемный работник, поскольку сама отказалась вступить в ряды УСС, но нанял тебя я. Значит, я в ответе за твое благополучие.

– Элвин, зуб даю, в прошлой жизни ты был отличным укротителем львов в цирке. Так и вижу, как после представления ты обходил своих кошечек, гладил их по головке, кормил, вычесывал им гривы, распушал кисточки на хвостах и прочее.

– Ну и чушь ты иногда несешь, Сильвия. Может, попросишь профессора Фрейда дать тебе пару консультаций – просто так, по дружбе, безотносительно докторской?

– Очень смешно. Надеюсь, ты сегодня осматривал мою клетку на предмет «жучков»?

– Да. Полный порядок.

– Тогда возвращайся к себе. Твоему льву пора отдыхать. Завтра у нас большое представление.

Когда Элвин ушел, я еще долго лежала в темноте и барахталась в своих спутанных мыслях, картинках с последней сессии вперемежку с угрызениями совести. Напрасно я так с Элвином. Он, в сущности, мой единственный друг на всем белом свете (ну, почти друг), а мне почему-то постоянно хочется на него наорать или набить ему морду. Да, он – воплощение всего, что я ненавижу в УСС, – идиотского ура-патриотизма, мешавшего сотрудникам управления видеть, что их страна давно летит в тартарары.

А может, это я чего-то не вижу? Он что-то скрывает от меня за маской непробиваемого стоицизма? Если да, я никогда этого не узнаю. Элвин отлично умел прятать свои истинные чувства. Интересно, он в Небраске этому научился, на футбольном поле? Или уже потом, в Югославии?

Димитриос. Димитриос. Осведомитель, плут, авантюрист родом из грязных подворотен и портовых кабаков Пирея, откуда он вышел, вооруженный ножом и недюжинной силой воли. Чернокудрый обворожительный убийца с щегольскими усиками, так и оставшийся в душе козопасом из страны скал и чертополоха. А теперь – просто раздувшийся труп с зализанными набок волосами и подкрашенными усами, лежащий на эмалированном столе секционного зала. Многоликий Димитриос.

Никто никогда его не слушал. Почему же теперь решили выслушать? И почему просто не заплатили ему за эту информацию? Кто его убил? С какой целью? Почему убили так, чтобы остальные об этом узнали? Ведь можно было сделать это тихо – чтобы человек просто испарился.

Как испарились с нашей легкой руки берлинцы…

Стоп.

Как испарилась Красная армия…

Хватит.

Как испарилось население Токио…

Хватит, хватит, хватит.

В общем, мне все же пришлось включить свет. Когда светло, я обычно не слышу этот голос. Обычно. Я встала, почистила зубы, походила туда-сюда по комнате.

Как испарились китайские коммунисты…

Хватит.

Вышла на балкон. От сырого прохладного воздуха головная боль почти утихла. Легкий привкус соли тоже помог, а стон туманного горна с идущего по Босфору корабля отвлек от навязчивых мыслей.

– Сейчас бы выпить, – сказала я в пустоту.

Неужто думала, что пролетавшая мимо Элеонора Рузвельт принесет мне стаканчик чего-нибудь горячительного?

Не принесла. А жаль.

Я перегнулась через перила и посмотрела вниз. Улица на миг показалась мне полупрозрачной, как расплавленный песок. В ее недрах, как мясо в заливном, застыла история Стамбула – фрагменты греческих и римских колонн, нос венецианского корабля, пушки, шлемы. И тысячелетние скелеты.

Я потрясла головой. Это помогло очистить ее от непрошеных образов, зато вернуло боль, вызванную последней сессией.

Я уже решила было наведаться в бар за заветным стаканчиком, как это случилось.

Мне и сейчас трудно описать произошедшее: время будто… растянулось. На миг все замедлилось, а потом невообразимо ускорилось. Вспыхнул яркий свет. И меня накрыла ударная волна – вернее, слой воздуха, молекулы которого внезапно сжались, сделав его плотным, почти жидким. Эта волна оторвала меня от пола, подняла на высоту перил и швырнула об стену.

Когда я пришла в себе, Элвин сидел надо мной, вновь и вновь щелкая пальцами у меня под носом.

– Перестань, пожалуйста.

– Очнулась! Хорошо. Руки-ноги слушаются? Пошевели-ка.

– Слушаются вроде.

– Встать можешь? А идти? Надо бежать.

– Куда?

– В консульство. Решили собраться там. Улица забаррикадирована. Произошло нападение.

– На нас?

Элвин обнял меня за талию и повел к балконной двери. Немного болела голова, в остальном я чувствовала себя нормально. Потом я увидела стоявшего посреди комнаты Рыбака. Волосы у него были взъерошены, словно он только что встал или с кем-то подрался. Галстук перекосило, куртка разошлась по плечевому шву.

– Нет, – сказал он. – На нас.

– Что?

– Взорвали бомбу. В Каракее, рядом с пристанью.

– Кто…

– Мы пока не знаем. Мне поручили сопроводить вас в консульство. На данный момент это приоритетная задача. Пожалуйста, едем.

Я взглянула на Элвина. Тот кивнул.

Асфальт мерцал, усыпанный битым стеклом. Два турка в деловых костюмах и с автоматами довоенной модели осматривали улицу.

Из всех дворов несся лай и вой. Стамбульская ночь полнилась песьими голосами, словно взрыв превратил в собак половину городского населения.

– Собаки – священные животные Гекаты, – заметил Рыбак. – Возможно, они встали на защиту города.

Охранники с автоматами проводили нас от гостиницы до консульства – благо идти было несколько минут. Если не считать исступленного собачьего гама и хруста битого стекла под ногами, на улице царило полное безмолвие. Кое-где за шторами в окнах с потрескавшимися стеклами белели лица: за нами внимательно наблюдали. Один раз охранник выстрелил в воздух, отгоняя невидимого противника. Я и забыла, как оглушительно грохочут эти штуки, когда стоишь рядом.

Мы подошли к консульству. Солдаты таскали мешки с песком и укрепляли ими крыльцо и окна на первом этаже. За улицей наблюдал охранник, вооруженный лучевой пушкой последнего поколения. Во всех окнах консульства горел яркий свет: внутри кипела жизнь. Лучи прожекторов скользили по фасадам соседних домов. Терраплан «уиллис» разворачивался в воздухе, готовясь к посадке на крышу. Дорогу с обеих сторон перегородили броневиками.

– Здесь я вас покину, – сказал мне Рыбак. – И пожелаю вам всего доброго. Похоже, вы в надежных руках, а у меня очень много хлопот.

Когда Рыбак с вооруженными телохранителями ушел, к Элвину подбежал сотрудник УСС и что-то прошептал ему на ухо. Я разобрала только слово «актив».

Элвин повернулся ко мне.

– Мне очень жаль, что все так складывается, Сильвия. Хотел сказать это заранее. Но сейчас ты нам очень нужна. Ночь, похоже, будет долгой.

– Ну вот, а я в затрапезном платье и ненакрашенная! Какая досада.

– Будь хорошим солдатом, пожалуйста.

– Ты хотел сказать «будь хорошим наемником».

– Ладно, тогда будь хорошим солдатом-наемником.

– У-у, звучит грозно! Такое и на визитке написать не стыдно.

Тело Димитриоса лежало на застеленном простыней столе, который притащили откуда-то и поставили прямо посреди кабинета. Здесь же я на днях встречалась с послом. Всю псевдоантикварную золоченую мебель отодвинули к стенам, окна закрыли стальными ставнями.

Передвижные холодильные установки морозили воздух: в кабинете было чуть выше нуля. Техники уже подсоединили к голове Димитриоса все нужные провода. Аккуратно подстриженные черные усики нелепо торчали из-под шлема. Нижняя часть тела, к счастью, была накрыта второй простыней.

Мой аппарат стоял на подставке, а вот кресла не было: вместо него приспособили одно из дурацких кресел в стиле Людовика XV.

То и дело в кабинет заходили какие-то люди: дипломаты в мятых костюмах, охранники и солдаты УСС в форме. В конце концов Элвин сказал:

– Заприте дверь и поставьте снаружи охрану. Никого не пускать.

– Но посол… – донесся робкий голос из коридора.

– Тем более не пускать сюда этого идиота! – Элвин закрыл дверь и запер ее изнутри.

– Это не в твоем духе.

– Долгий выдался денек. – Элвин хлопнул в ладоши, привлекая внимание техников. – Так, сейчас вы все выйдете в коридор. Я позову, когда мы будем готовы начать.

Как только мы остались наедине, Элвин пододвинул стул и сел рядом со мной. Он по-прежнему выглядел невозмутимым, но по его шее расползались багровые пятна, и я знала, что, если сейчас замерить ему пульс, он будет учащенным.

– Слушай, Сильвия… Все летит к чертям. Этот взрыв в Каракее – мы не знаем ни кто его устроил, ни что именно было взорвано. Русские? Может быть. Сербские или армянские националисты? Тоже возможно. Однако на самом деле все еще сложнее. Отношения США и Турции становятся напряженнее: Ф. Д. Р. думает, что турки предоставили убежище миссис Рузвельт и группе ученых и военных, бежавших из страны вместе с ней.

– А УСС как думает?

– Такая вероятность есть. И это все меняет. Потому что в таком случае до технологий с летающей тарелки хотят добраться не только русские, но и турки.

– При условии, что тарелка существует.

Элвин кивнул.

– Да. Если она существует, это перевернет мир с ног на голову, причем не важно, кто получит технологии первым. Если русские, то рано или поздно начнется война. Если Протекторат – можно только гадать, что они придумают.

А если мы? С новыми технологиями мы станем вдвое могущественнее. Что тогда? Как это отразится на мировом балансе сил?

– Может, турки придумают что-то хорошее, – пробормотала я.

Во взгляде Элвина я прочла: «А может, стрекозы в своей тайной небесной лаборатории скоро изобретут лекарство от простуды?»

Он поморгал.

– Я так и не научился понимать, когда ты шутишь, а когда говоришь всерьез.

– Чья бы корова мычала.

– Слушай… Я вот что пытаюсь сказать: здесь больше небезопасно. Мы выкрали тело Димитриоса, и турки придут в бешенство, когда об этом узнают. Альянсы и союзы трещат по швам, и поверь мне: в этой части света любое нарушение договоренностей заканчивается мордобоем. Рвануть может где угодно: сербы и албанцы, почуяв, что американо-турецкие отношения охлаждаются, начнут мутить воду и сеять хаос. Может, уже начали – кто знает, что это был за взрыв? Русские тоже не упустят такую возможность: мы в курсе, что они тайком вооружают Грузию, пытаясь дестабилизировать обстановку на Кавказе. В общем, ситуация непредсказуемая. Поэтому даю тебе последнюю попытку установить место падения тарелки – и валим отсюда. На крыше уже ждет «уиллис» – долетим до подлодки в Черном море и доберемся на ней до базы ООН в Батуми.

– Не многовато ли хлопот из-за одной «девицы»? Что от меня понадобилось туркам или русским?

– То, что у тебя в голове. Или то, что там будет после следующего пробега по петлям.

– Смотрю, обстановочка накаляется. А УСС оплатит мне новый гардероб? У меня весь багаж в гостинице остался.

– Об этом не переживай, все купим. Заодно пару модных вечерних образов соберем. – Он хохотнул. – Ладно, Сильвия, и не из таких передряг выпутывались. Прорвемся!

Опять «Гроппи». В зале сумерки. Розовый закат пылает в истлевших зеркалах. Мраморные столики сияют в полумраке лунными дисками. Димитриос сидит напротив, его лицо почти неразличимо. Чиркает спичка, и тьму вспарывает полоса света. Огонек дрожит и гаснет, сменяясь алым кометным следом от зажженной сигареты Димитриоса.

– Сколько раз я сидел тут вечерами в полутьме! Тогда в Каире экономили электричество, свет не включали до последнего. И вот я сидел и ждал какого-нибудь клиента. Или просто заходил выпить чаю. Романтика, а? Я полз, как паук, по тонким нитям информации, ощупывая их и проверяя, где дрогнет. Я торговал слухами. Любыми. Меня интересовало все: от передвижения танков до интрижек александрийских чиновников. Я наивно полагал, что владею важными сведениями. Что в моих закромах всегда найдется какая-нибудь ценная грязь. Слухи о второй тарелке я использовал как наживку. Слушок-то пополз еще в тридцать девятом: американцы, мол, нашли что-то у себя в пустыне. И тогда мои приобретения – карта, наброски – превратились в товар. Я стал потихоньку отпускать леску, но главный секрет держал при себе: так ювелир держит самое ценное кольцо в сейфе, показывая его лишь тем покупателям, которым прискучат безделушки в витринах. Сперва попытался продать информацию англичанам – в Каире и Лондоне. Потом бухарестским фашистам. Добрался до Варны. Один раз сам вышел в море, хотел разыскать тарелку – даже увидел ее мельком под водой, а потом нас обстреляли русские. Чудом ноги унес.

Димитриос делает затяжку, и его лицо, точно кровавая луна, на мгновение проступает из тьмы, затем вновь исчезает.

– Куда бы я ни подался, война всюду меня опережала. А потом она кончилась, и моя сеть рассыпалась. Я нашел другую работу, занялся привычным делом: перевозкой нужных «грузов» – самых разных, в основном запрещенных, но всегда востребованных. Карта и наброски по-прежнему были у меня, однако я едва сводил концы с концами. Выходить на нужных людей становилось труднее. Я обратился к американцам – меня послали к черту. Попробовал заинтересовать турок, и те сперва сделали вид, что клюнули – встречи, звонки, – но в итоге тоже отказали. Тогда я пошел к русским. Они назначили встречу на пристани. А ведь я не дурак, мог бы и догадаться, чем это закончится. Сколько тысяч людей – застреленных, зарезанных, задушенных – сброшено в эти воды?.. Дно Босфора устлано мозаикой из наших черепов.

Димитриос медлит.

– Они приехали чуть раньше. Минут на десять. Я как раз взглянул на часы, когда мне в спину воткнули нож. Дул ветер, моросил мелкий дождь. А потом все поглотила тьма… – Он опять умолкает. – А вы в самом деле меня слушаете. Наконец-то!

– Я обещала.

– Вы слушаете в надежде получить искомое? Или из жалости?

– И то и другое, – честно отвечаю я.

Он кивает.

– Знаете, все эти годы я тешил себя мыслью, что все идет по плану. Что мне действительно удалось выбраться.

– Выбраться? Откуда?

Я слышу все, что происходит в кафе: звон бокалов на подносе в руках официанта, крики уличных торговцев с улицы. Потрескивание тлеющего табака на кончике сигареты. Однако сквозь лицо Димитриоса видны зеркала в золоченых рамах: он начинает растворяться.

– Из пещеры.

Он делает затяжку, и сигарета вдруг вспыхивает: уголек разгорается в пламя, все накрывает волна жара – и мы уже в новом месте. Утоптанный земляной пол, на каменных стенах пляшут отсветы небольшого костерка. Вся пещера наполнена звуками дождя. Сквозь грохот льющейся воды слышится вой.

– Волки загрызли моих коз, – шепчет Димитриос.

Его шепот доносится словно из ниоткуда. Вот он, кутается в плащ из козлиной кожи, глядит в огонь, но со мной говорит не он, а другой Димитриос.

– Их было очень много, сотни. Зима выдалась долгая и холодная. Волки изголодались. Они преследовали нас много часов подряд. А потом напали. Я смог сбежать и укрыться в пещере, а козы все кричали от боли и страха – прямо как люди. Расправившись с моим стадом, волки побежали за мной. Они кружили у входа всю ночь. То и дело показывались в проеме. Вон, смотри!

Мальчик оборачивается и швыряет камень в какую-то серую тень, на миг проступившую из ночного мрака. Я вижу перекошенное от ужаса и одиночества лицо ребенка. Он плакал часами. Глаза распухли и покраснели. Мне хочется обнять его, но я боюсь повредить петлю: она стала тонкая, как папиросная бумага. Я не двигаюсь с места.

– Так я провел всю ночь. От страха с ума сходил. В прямом смысле этого слова: что-то бормотал себе под нос, скулил, вскрикивал. Порой принимался петь давно забытые колыбельные. Или песни, которые слышал когда-то по радио. Лишь бы не думать о том, что снаружи.

Примерно через час после рассвета они ушли. Я выполз под серое небо. Вот только… на самом деле я не покинул пещеру. С того дня я так и сидел в ней. Годами. То есть я жил с приемными родителями и пас коз, но меня не покидал страх, что волки за мной вернутся. Конечно, вернутся! А когда я увидел горящий в небе биплан, прилетевший откуда-то, решил, что наконец нашел выход из пещеры. Да, теперь я был уверен, что смогу уехать с этого проклятого полуострова и оставить свой страх позади.

С полуострова-то я уехал, однако мой страх никуда не делся. И одиночество тоже. Всю свою жизнь я чувствовал себя гонимым и одиноким. Всю жизнь. И лишь теперь смогу освободиться от этих чувств. Но перед уходом я хочу кое о чем вас попросить.

Мальчик подается ближе и что-то шепчет мне на ухо.

– Хорошо, – говорю я. – Это я могу сделать. Обещаю.

И он исчезает. В пещере больше никого нет: только я, затухающий костер и тени на стене. А на плаще из козлиной кожи – карта.

Выстрелы. «Коктейли Молотова». Запах озона и серы от лучевых пушек. Комнату заволок дым. Надо мной нависал Элвин.

– Очнулась! Хорошо. Надо выбираться. Идти можешь?

– Вроде да.

Поначалу меня шатало, перед глазами все плыло: я еще не до конца вернулась в реальность.

– Быстрее, – поторапливал меня Элвин. – Все рушится.

– Погоди. Я должна тебе кое-что сказать.

И я сказала.

– Будет исполнено, – отозвался он. – Пусть нам и придется за это заплатить.

Он повернулся к одному из солдат в форме УСС защитного цвета, перепуганному лопоухому пареньку с пистолетом наголо. Отдал ему приказ. Солдатик кивнул:

– Отряд соберу. Поднимем фургон на крышу.

Я помедлила.

– Он все сделает, не сомневайся, – заверил меня Элвин. – А теперь надо вызволять тебя отсюда. Координаты?

Я постучала себя по виску.

Элвин расплылся в улыбке.

– Ты – просто нечто.

– Или черт-те что.

Мы двинулись вверх по лестнице. Коридоры быстро заполнялись дымом.

– Что случилось?

– Снаружи толпа. Прошел слух, что Ф. Д. Р. хочет ввести санкции против Стамбульского Протектората – за предоставление убежища беглецам. И что Каракей бомбят американцы. У консульства собираются протестующие. Кто-то из толпы швырнул в здание «коктейль Молотова», а наши открыли огонь. Мы подозреваем, что турецкие власти подстрекали народ: кто-то видел в толпе агентов их разведки, вероятно провокаторов. Это не точно. Одно мы знаем наверняка: толпа растет и некоторые протестующие вооружены. Посла вывезли пятнадцать минут назад. Через десять секунд я собирался прервать сессию принудительно; по счастью, ты очнулась сама.

На крыше перекрикивались солдаты и агенты УСС. Сидевшие по углам наводчики с рациями корректировали огонь. Толпа внизу скандировала лозунги, то и дело оттуда доносились беспорядочные выстрелы – огонь велся из оружия разных калибров. Под звон стеклянных брызг в здание влетел очередной «коктейль Молотова».

Мы сели в «уиллис».

– Конечно, местные власти будут отрицать свою причастность. К тому времени здание консульства сгорит дотла. На экстренном заседании ООН они разведут руками и свалят вину на горстку отбившихся от рук патриотов. Пристегнулась? Взлетаем.

Элвин начал разворачиваться, описывая в воздухе широкую дугу и направляя нос терраплана высоко в затянутое дымом небо. Меня вдавило в сиденье. Я видела внизу здание консульства и тонувшую в клубах дыма толпу. Невозможно было определить, где проходят линии боевого соприкосновения, невозможно было понять даже, кто с кем сражается, кто проигрывает, а кто одерживает верх. Все слилось в мутное марево с багровыми всполохами пожаров. Звуки выстрелов напоминали хлопки петард – далекие и в равной степени бессмысленные.

Вскоре мы уже летели над Босфором в сторону Черного моря.

Наш «уиллис» был с открытой кабиной – все та же развалюха с порванным брезентовым верхом и неисправным стабилизатором. Мы поднялись примерно на две тысячи футов и угодили в низкое облачко; туман отражал свет ходовых огней прямо нам в глаза.

– Значит, ты все узнала, – сказал Элвин. – Смогла его расколоть.

– Да. В самом конце. Но он взял с меня обещание.

– Странная просьба. Впрочем, деньги больше не имеют для него значения.

– Не имеют.

Я видела, что Элвин ждет от меня какой-нибудь остроты, но промолчала. Мне было не до шуток. Казалось, в мире больше нет ничего смешного. Часть моей души осталась в той пещере и слушала волчий вой и сдавленные рыдания маленького подкидыша, наполовину румына, наполовину грека, который однажды выйдет из пещеры, неся в себе ужас, гнев и злость, – и станет убийцей, барыгой, вором, распространителем слухов. Мальчика, который будет вновь и вновь пытаться найти смысл, добиться власти, однако всякий раз и смысл, и власть будут ускользать от него, растворяясь в небе подобно невесомым облакам или теням на стенах ненавистной пещеры.

Он хотел найти свое место, стать настоящим, важным, оставить след в истории. Но в самом конце ему хотелось лишь…

После долгого молчания Элвин произнес:

– Он сказал, что тарелка потерпела крушение в пяти целых шести десятых мили к востоку от «Гура-Портите», на подводной косе, на глубине около двенадцати метров во время отлива, верно?

Я прекрасно запомнила карту и сейчас видела ее во всех подробностях, словно та лежала прямо передо мной.

– Да. Откуда ты знаешь?

Элвин посмотрел на меня и крепко вцепился в штурвал.

– Вот дерьмо! – Никогда не слышала, чтобы он ругался. – Я надеялся, что ты назовешь другое место. Любое другое!

– Почему?

– Потому что эта информация у нас уже была. Тарелки там нет. УСС выслало туда судно. Все дно исчерчено следами, видны даже контуры корабля. Но кто-то добрался до него первым.

Грянул выстрел, точно щелчок кнута в холодном воздухе. Элвин дернулся вперед. На лобовое стекло терраплана брызнула кровь.

Нас спасла моя выучка: мышечная память, выработанная месяцами тренировок на курсах обороны УСС. Помню, как я ненавидела эти занятия и бесилась, что Элвин заставляет меня на них ходить. Теперь я готова была его расцеловать. Одним стремительным движением я расстегнула свой ремень и подсела к Элвину, скинув его ноги с педалей. «Уиллис» начал заваливаться влево, но я успела одной рукой схватиться за штурвал, а другой отстегнуть Элвина.

– Сможешь перебраться на пассажирское сиденье? Я поведу.

– Смогу.

– Давай. Как только устроишься, я пристегну нас обоих.

Когда Элвин со стонами перебрался к себе, я сумела совладать со стабилизатором и выровнять терраплан.

– Ты только держись, Элвин. Нам помогут, вот увидишь.

Сейчас

И вот я лечу по воздуху, раскинув руки, навстречу бескрайней эбеновой глади.

Мир, казалось, спрятался за стеклянными стенами. В ушах стоял только свист ветра. Даже холод был чем-то далеким, не имеющим значения. Это чувство я не раз испытывала на войне, во время воздушных налетов или когда немцы обстреливали нашу базу. Разум играет с человеком такую добрую шутку: нельзя по-настоящему бояться смерти, если мир далеко и нереален. Я зажмурилась, готовясь к удару о поверхность воды.

И тут что-то окутало меня, что-то холодное, скользкое и влажное. Падение замедлилось. Я стала сучить руками, пытаясь вырваться из прохладных перепончатых объятий и осыпая их ударами – так утопающий бессознательно борется со своим спасителем.

– Успокойся, солдат. Уймись, – раздался знакомый голос.

Медленно вращаясь, мы летели вниз – не быстрее лифта, – а потом и вовсе зависли в воздухе.

– Ранена?

– Н-нет, – с запинкой отозвалась я.

Почему я до сих пор жива? Как это возможно? Перед глазами до сих пор стояла несущаяся навстречу черная гладь. Я ведь уже смирилась со смертью. А она не пришла. Пока не пришла.

Под нами я увидела протаранивший нас черный седан. Он летел вниз кверху днищем. Навстречу той самой эбеновой глади. Зеленые молнии плясали по раскуроченному антигравитационному блоку. Я знала, что у него внутри: только пепел.

Наверху парил «уиллис». Выровнявшись, он плавно и осторожно приближался к нам.

Когда он подлетел вплотную, я увидела, что Элвин лежит без сознания на пассажирском сиденье, а за рулем сидит Элеонора Рузвельт – и тоже пытается сладить со стабилизатором. Генерал Хеди Ламарр бережно уложила меня на заднее сиденье. Обе женщины были в одинаковых летных костюмах с меховой подкладкой и летных очках, а волосы прятали под капюшонами. Генерал Ламарр сунула руку в карман на поясе, разорвала на Элвине рубашку и начала закачивать в рану гемостатик – инопланетную технологию, спасшую на войне тысячи наших солдат.

– Пуля прошла навылет, – сказала она. – Это хорошо. По крайней мере, не разнесла ему внутренние органы. Сейчас мы стабилизируем его состояние и зашьем рану, чтобы предотвратить пневмоторакс. Но без настоящей медицинской помощи он долго не протянет. Вам надо как можно скорее добраться до подлодки.

– Как вы… – Я умолкла, осознав всю глупость своего вопроса. – Координаты подлодки были только у Элвина. Я их не знаю.

Миссис Рузвельт начала вводить какие-то числа в навигационную систему терраплана.

– Слава богу, за вами есть кому присмотреть. Надеюсь, вы это запомните – кто ваши друзья. И сохраните это в тайне. Мы, как вы уже заметили, свою часть уговора выполняем.

Генерал Ламарр обрабатывала входное пулевое отверстие на спине Элвина.

– Когда вы ее нашли? – спросила я. – Тарелку? Это были вы или турки? Турки – мои «друзья»? Страна, подославшая головорезов убить меня и спалить консульство к чертовой матери, лишь бы мы не раскрыли их тайну?

Миссис Рузвельт поджала губы.

– Убить вас приказали не власти Турции. И не мы. Все… очень сложно. Здесь, как и везде, существуют различные группировки и течения… Но мы только что спасли вас от верной смерти, разве этого мало? Разве это не доказывает, что намерения у нас самые благие?

– Расскажите это Димитриосу.

– Его мы спасти не могли. Впрочем, он не из тех, о ком вам стоит переживать, милая. Он все делал из корыстных побуждений. Было решено, что информацию у него купить можно, а вот за молчание платить бесполезно. Молчать он все равно не будет.

– Решено кем? Кто принимает такие решения?

Элеонора сдвинула очки на лоб и посмотрела на меня.

– Кто? Люди вроде Элвина, милая. Такие, поверь мне, найдутся с любой стороны конфликта: умные и решительные, патриоты до мозга костей. Причем патриотизм у них абсолютно искренний. Во имя любви к родине и своему народу они пойдут на что угодно. Даже на то, что вам претит.

В голове у меня зазвучал голос Рыбака: «Нам трудно, но все же мы движемся вперед. Строим будущее. В Каракее, у подножия холмов Бейоглу, мы создаем институт, равных которому не будет во всем мире. Город в городе, огромный научно-исследовательский комплекс. Мы решили сделать ставку на образование. Пора выходить из болота на задворках Европы, в котором мы провели последние десятилетия».

Я вспомнила пещеру и сидящего у костра маленького пастушка с заплаканным лицом.

Скажите это Димитриосу.

– То есть убивать нехорошо, но во имя правого дела иногда можно.

– Не будьте так наивны! – прошипела генерал Ламарр. – Мы боремся здесь ровно с тем же, с чем боролись в Штатах: с людьми, готовыми уничтожить мир, чтобы править на его обломках. Здесь у нас, по крайней мере, есть шанс переломить ситуацию. Наши союзники в правительстве хотят того же, что и мы. Не бесконечной войны, а просвещенного мира. Однако мы не вчера родились и понимаем, что убивать, так или иначе, придется – чтобы остановить несправедливость. И кому, как не солдату, ветерану войны, знать об этом!

Пепел все кружит над парком Тиргартен.

– Я уже давно не солдат, – сказала я. – Не стоит так меня называть.

Генерал Ламарр закончила вводить в рану гемостатик и подняла глаза.

– Вы себя обманываете, Сильвия Альдштат, если думаете, что вы больше не солдат. Сражаетесь – значит, солдат. И не важно, что вы толком не понимаете, на чьей вы стороне, кто здесь прав, а кто виноват. К сожалению, это участь любого солдата – погибнуть, так и не поняв, за кем правда и стоило ли оно того.

– «Это моя страна, права она или нет», – процитировала я.

Элвин застонал. Мне совсем не нравилось, как выглядит его лицо в желтом свете приборов.

– Это не полная цитата, – заметила миссис Рузвельт. – Лучше всего по данному поводу высказался сенатор Шурц: «Это моя страна, права она или нет. Если права, я поддержу ее на верном пути. Если же нет, я помогу ей отыскать дорогу». Ну, теперь летите на подлодку, – сказала Элеонора Рузвельт. – Спасайте своего друга.

– Удачи, – ответила я. – Передайте Рыбаку мои наилучшие пожелания. Я искренне надеюсь, что все получится. Что все мы еще увидим новый, лучший мир.

Они вылетели из кабины «уиллиса», а я направила терраплан к маяку, который должен был привести нас к подлодке, а оттуда – к дому.

– Между тем, – добавила я напоследок, вспомнив взрыв в Каракее, сопровождавшийся странным растяжением времени, и сообразив, что он мог означать, – будьте осторожнее со своей находкой и постарайтесь сделать так, чтобы она не вышла вам боком. Опять.

Два месяца спустя

Тридцатиэтажная ракета ослепительно сверкала в знойном сиянии пустынного солнца – так, что больно было смотреть. Бетонная пусковая площадка зыбилась от жара, напоминая морскую гладь. Казалось, что механики, копошившиеся у основания ракеты, ходят по волнам.

По искаженной зеркальной глади к нам приближалась сотрудница Космического агентства в синем форменном комбинезоне.

– Мне передали, что у УСС есть груз для доставки на Марс, – сказала она. – И особые распоряжения касательно того, что с ним делать.

Элвин прислонился к «уиллису»; его налитые кровью глаза прятались за солнцезащитными очками-авиаторами. Он старался держаться непринужденно, и у него неплохо получалось. Только я знала, как тяжело ему стоять. Я не хотела, чтобы Элвин ехал, но он не мог пропустить самое интересное.

– Вот этот груз. – Я подала ей цилиндр из нержавеющей стали. – Распоряжение такое: захоронить как можно ближе к подножию горы Олимп.

– Без опознавательных знаков?

– Без опознавательных знаков.

Она кивнула.

– Я прослежу, чтобы все было исполнено. Вы останетесь посмотреть на запуск?

– Посмотрим из окна больницы. Видите ли, мой напарник наступил на собственные шнурки, упал и расшиб себе лоб, поэтому теперь вынужден соблюдать постельный режим.

Элвин вяло улыбнулся.

– Мне сейчас больно смеяться, поэтому слава богу, что шутка была несмешная.

В тот вечер мы сидели у окна в его палате и наблюдали, как ракета взмывает в небо над плоской вершиной столовой горы: огненная стрела, устремленная в космос.

– Здание консульства рухнуло, едва отряд успел погрузить тело в фургон. Еле-еле успели.

– Оно того стоило, – сказала я. – Он выполнил свою часть уговора. Заслужил.

– Предоставленные Димитриосом сведения все же нам пригодились. По крайней мере, теперь мы знаем наверняка, что это турки, а не русские: один из наших осведомителей сообщил, что те перехватили данные, когда он пытался продать их в Болгарии. Незаметно пробрались в его номер и сфотографировали карту, рисунки, все остальное. И благополучно убрали в архив – пылиться рядом с прочими околовоенными враками. Лишь пятнадцать лет спустя, когда Димитриос вновь попытался продать им эти данные, турки заподозрили неладное. Выехали на место, подняли тарелку с морского дна, а потом навсегда закрыли Димитриосу рот. Теперь новые технологии в их распоряжении, и очень скоро мир изменится. Наша позиция в нем будет отнюдь не такой выигрышной.

Может, оно и к лучшему, подумала я. Но вслух ничего не сказала.

Взмывающая в космос ракета отражалась в зрачках Элвина; он продолжал:

– Они утверждают, что хотят использовать новые технологии исключительно в мирных целях. Приводят массу доводов в пользу правомерности своих действий: законы о международных водах и границах поисково-спасательных зон, существующие соглашения по поиску и спасанию терпящих бедствие судов и так далее и тому подобное. Не суть важно. Вариантов у нас не так много. Если мы не хотим затевать новую войну, остается только жаловаться Совбезу ООН, топать ножками и требовать, чтобы нам отдали тарелку. Конечно, турки этого не сделают. Им прекрасно известно, что козырей у нас не осталось.

– И чем это нам грозит?

– Ну, мы станем слабее, как я уже говорил. Но это не конец света. Что поделать, будем учиться жить в новой реальности и добиваться подписания новых соглашений о мирном использовании инопланетных технологий.

– Зато Димитриосу наконец кто-то поверил, – сказала я. – Жаль, что это стоило ему жизни.

– Не каждого уголовника хоронят на Марсе! – хмыкнул Элвин.

Я вспомнила мальчика в пещере, прошептавшего мне на ухо: «Я всегда мечтал о ракетах и космосе. Мечтал улететь. Но так и не смог. Даже из пещеры не смог выбраться. Так пусть выберется хотя бы мой прах. О большем я не прошу. Не оставляйте меня в этом мире».

– Димитриос был не только уголовником, – сказала я. – Сначала он был просто одиноким мальчишкой.

По мере приближения к верхним слоям атмосферы огненная полоса удлинялась. Хвост ракеты над столовой горой уже растворялся в закатных облаках.

Очень скоро он исчез бы без следа.