Вообще-то не все сводится к лучевым пушкам.

Кое-что полезное с той тарелки мы тоже добыли. Инновации, которые умеют не только убивать: лекарство от рака, террапланы, самозапекающиеся индюшки… Словом, целую бездну полезных технологий для жизни и быта.

Но даже за «добрые» технологии приходится платить.

В день, когда меня нашли люди из УСС, я посадила свой терраплан у Воздушного Коридора № 1, что тянется вдоль всего калифорнийского побережья. Заметила сверху пожар и решила на всякий случай спуститься посмотреть, не нужна ли кому моя помощь.

Терраплан «форд» с откидным верхом, битком набитый подгулявшими подростками, рухнул с неба и пробил один из гигантских билбордов предвыборной кампании мистера Рузвельта. На билборде мистер Рузвельт, подтянутый и высокий, стоит и машет рукой лично вам. За его плечами голубеют города будущего. Не знаю, зачем президенту Рузвельту вообще нужна предвыборная кампания: он все равно пойдет на седьмой срок, наголову разбив любого выдвинутого республиканцами клоуна.

Терраплан превратился в груду покореженного металла и дымящейся синтетики. Пробив дыру в фанерном городе будущего и ладони мистера Рузвельта, он оставил на земле длинный неровный шрам и замер. Подростков разбросало по траве. Блондинка в цветастом платье лежала на боку, мертвая, без единой царапины, и наряд ее выглядел так безупречно, словно девчушку просто разморило на солнце и она прилегла на траву вздремнуть. На войне я повидала немало таких трупов. Они куда страшнее остальных, потому что мозг отказывается верить, что это покойники. Кажется, они вот-вот встанут и пойдут по своим делам. Подсознательно мы готовимся увидеть кишки, мозги и лужи крови, а не целых и невредимых мертвецов. Кто-то из проезжавших мимо сердобольных водителей прикрыл девочку пиджаком, словно боялся, что она замерзнет.

На место крушения приехали полицейские и пожарные. «Скорая» приземлилась недавно, хотя врачам здесь делать было уже нечего – лучше бы прислали судмедэкспертов. С них и стоило начать. В авариях с участием террапланов выживших не бывает.

Элвин Гринли похлопал меня сзади по плечу, и я на радостях чуть не кинулась к нему с объятиями. Наконец-то настоящий живой человек, в очках в черепаховой оправе и стильном, шитом на заказ полупальто. Не труп, от одного вида которого оживают твои худшие воспоминания о войне.

– Здорово, Сильвия! – сказал он и помедлил, увидев выражение моего лица. – Ого… Да ты, никак, рада встрече?

– Надеюсь, ты ведешь дневник. Потому что больше такого не повторится.

– Непременно все зафиксирую для потомков. – Он расплылся в улыбке. – Слушай, прости, что не даю тебе покоя… Ты опять нужна нам в лаборатории. Дэн поедет на твоем «мерке», а ты со мной. Поговорим по дороге.

Мы полетели обратно в лабораторию. Стоял очередной псевдоосенний день, какие часто бывают в Калифорнии. Осень здесь наступает раз пятнадцать в году, побудет три-четыре ясных, прохладных, свежих денька, а потом ее сдувает зимним ветром – или весенним, или летним. Причем в любом порядке. Даже дубы иногда путаются, скидывают все листья, готовясь к зиме, а зима так и не приходит. Иные не сбрасывают листву никогда. Почему бы и нет? В Калифорнии народ может разгуливать в шортах посреди зимы или надевать куртки в июне. Словом – бардак. Люди почти непрерывно улыбаются, и никто к востоку от Сьерра-Невады не понимает почему. Они носят в своих сердцах пронизанные солнцем печали, которые возможны только здесь.

Сама я из Бостона и люблю, когда времена года и люди вокруг предсказуемы и не налетают на тебя внезапно, словно зимний циклон в разгар лета. Однако за хождение по петлям очень неплохо платят, поэтому Калифорния, люблю я ее или нет, стала мне домом.

Я училась на последнем курсе психфака в университете Беркли, когда пришла подрабатывать в «ОпсЛаб». Они набирали добровольцев для участия в эксперименте с петлями. Я увидела их объявление на столбе рядом со зданием студенческого союза. В те послевоенные годы лаборатории на кампусе множились как грибы после дождя: только ленивый не проводил какие-нибудь опыты в надежде освоить ту или иную новую технологию. Я уже приняла участие в целой куче психологических экспериментов: за них хорошо платили, а деньги мне были нужны.

Технический бум в Калифорнии – заслуга гениального Рузвельта. Он сразу смекнул, что правительство в одиночку не потянет разработку всех технологий с тарелки. Поэтому военные и ФБР приберегли кое-что для себя, а остальное после войны отдали на откуп университетам. Университетские лаборатории патентовали изобретения и продавали права на их коммерческое использование крупным компаниям. Так началась вторая золотая лихорадка. Вскоре оказалось, что одной половиной штата владеет Калифорнийский университет в Беркли, а второй – корпорации «Локхид Боинг Дуглас» и «Белл Ай-би-эм». Все исполняли один и тот же танец. Мы прозвали его «тустеп Золотого штата». Шаг первый: поступи в университет Беркли по программе для ветеранов войны и получи диплом инженера. Шаг второй: устройся на работу в одной из «промышленных отраслей».

Я поступила в университет, как и все, только выбрала не инженерию, а психологию. Многим мой выбор показался странным: в конце концов, я служила в технологических войсках генерала Хеди Ламарр, слыла там вундеркиндом, занималась пусконаладкой систем наведения лучевых пушек. Однако после войны мне не захотелось возвращаться к инженерному делу. Возможно, во мне что-то сломалось после случившегося – после того, что мы творили в Берлине, Варшаве и Кенигсберге. Возможно, думала я, если освоить нужные инструменты, я сумею это сломанное починить.

Десять студентов отправились в лабораторию «ОпсЛаб» тем ясным майским утром, и все рассуждали примерно так же, как я: это просто очередной эксперимент. Легкие деньги.

Когда несколько часов спустя с меня сняли шлем нейросканера, я тряхнула головой, ответила на вопросы ученых и вышла во внутренний дворик. Закурила «Лаки страйк» и села под вишню. Руки тряслись так, что я с трудом подносила сигарету к губам. В голове крутился всякий бред.

Мимо пробежал лаборант в белом халате. Потом еще один. И еще. Я просто сидела и курила. Вишня стояла в полном цвету. Ее бело-розовые лепестки танцевали в воздухе.

– Меня зовут Сильвия Альдштат, – твердила я снова и снова себе под нос, не переставая курить. – Я – Сильвия Альдштат, и больше никто. Больше никто.

Несколько минут спустя завыли сирены.

Остальные девять студентов-добровольцев погибли.

Так началась моя карьера пилота-петлепроходца. Технологию разрабатывала правительственная лаборатория «ОпсЛаб». Штука была полезная, хоть и жуткая, вот только пользоваться ею никто, кроме меня, не мог. Все умирали. Ученые так и не поняли почему, но на всякий случай не стали набирать новых добровольцев.

Я ходила по петлям для УСС, параллельно получила диплом и начала писать диссертацию. Увы, я так и не поняла, как починить то, что во мне сломалось.

В работе пилота-петлепроходца есть много плюшек. В лабораторию я приходила не чаще двух-трех раз в месяц, а платили за это столько… В общем, о деньгах я могла больше не думать.

Потом меня попытались завербовать в УСС, но я сказала, что предпочитаю и дальше работать на вольных хлебах, – и ушла. Им не нравилось иметь фрилансера в своих рядах, однако поделать с этим они ничего не могли. Других желающих занять мое место не было.

Хождение по петлям отнимало много сил. На следующий день после сессии я могла только лежать в кровати, больше ничего. Зато теперь моя кровать стояла в фешенебельном доме на острове Аламеда, аккурат напротив Сан-Франциско. Садом и хозяйством занимались приходящие садовник и домработница, а на крыше была личная посадочная площадка для моего терраплана. Справившись с чудовищными головными болями, я садилась в вишневый «меркьюри» с откидным верхом и летела на пляж, где не было ни души: все неудачники сидели на работе. На безлюдном берегу океана мне казалось, что ради такого можно потерпеть головные боли, спутанность сознания и прочие радости.

У ребят и девчат из «ОпсЛаб» было ко мне единственное требование: чтобы я всюду носила с собой супертрекер – небольшой приборчик размером с футляр для губной помады. Второй такой лежал у них в конторе, чтобы при необходимости они могли найти меня в любой точке земного шара. «Аккуратней с этой малышкой, – сказал тощий лаборант, вручая мне супертрекер. – Данную технологию мы пока не воспроизвели, это оригинал с тарелки. Таких пар всего шесть. Каждая стоит больше, чем здание лаборатории вместе со всем оборудованием. В сущности, это самое дорогое, что у нас есть. После нейросканера… и вас».

– Ага. Постарайтесь об этом не забывать, – сказала я.

Вот как Элвин сумел меня найти в тот день. Благодаря супертрекеру – поводку, на котором меня держало правительство. Мы сразу вернулись в «ОпсЛаб», и моему дню на пляже пришел капут.

Объект уже подключили к нейросканеру и огородили белыми ширмами. Важно, чтобы я его не видела – так меньше ложных срабатываний. Из-под ширм к моему креслу тянулись толстые кабели в резиновой оплетке.

Кресло по моей просьбе модифицировали и сделали более удобным – где-то добавили мягкости, где-то подкрутили, но, черт подери, эта штуковина до сих пор выглядела как стоматологическое кресло, а шлем – как стационарный фен из салона красоты, спроектированный испанской инквизицией.

– Может, покуришь сперва? Успокоишь нервы? – спросил Элвин, когда меня уже подключали.

– Часики тикают. Не будем тянуть.

Я в баре. Большие окна выходят на оклендский порт. Бар расположен в высоком здании, этаже на двадцатом. Я – женщина. У меня длинные руки, тонкие кисти и алые ногти. Я тереблю спичечный коробок: постукиваю им по скатерти то одним углом, то другим. Гляжу в окно, то и дело кошусь на сцену в углу, где играет джаз-банд. Напротив меня за столиком сидит мужчина, но я на него не смотрю.

– Дженис, – говорит он. – Ты меня слушаешь? Ты все неправильно поняла.

Я встаю и иду через комнату, глядя прямо перед собой. Видимо, я хорошо знаю это место и легко в нем ориентируюсь. Захожу в женский туалет, но в кабинку не иду. Приближаюсь к зеркалу, приглаживаю непослушную прядь волос и открываю сумочку, чтобы поправить макияж. Хотя поправлять особо нечего: у меня безупречная кожа, прохладная и бескровная, как у мраморного бюста. Это лицо и так было совершенным, а пудра превратила его в неподвижную маску.

Так, петля в петле: очередное воспоминание. Зеркало и раковина женского туалета, где я подкрашиваю губы, не исчезают, а как бы отходят на второй план. Сама же я оказываюсь в квартире. Темно. За окном только что пролетел терраплан – разбудил меня. Поворачиваюсь на другой бок, протягиваю руку. Кровать большая, рядом много свободного места. Я резко сажусь в темноте. Накатывает паника. Иду в гостиную. У окна замечаю силуэт мужчины, подсвеченный уличными огнями. Он что-то шепчет в ладонь, которую поднес к самым губам. Замираю на месте. Он стоит футах в десяти от меня, но моего присутствия не замечает.

– Девятнадцать, – шепчет он по-русски. – Двадцать один. Семь. Конец передачи.

И третья петля: я одновременно в женском туалете, прижимаю салфетку к накрашенным губам, и в темной гостиной, в десяти футах от мужчины, который что-то шепчет по-русски в ладонь. А еще я в постели, в той же квартире, но в другое время, и сквозь стенку слышу, как кто-то говорит: «Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи». Я лежу с открытыми глазами и смотрю на прозрачные, подсвеченные фонарями занавески.

Стук в дверь. Внутренние петли рушатся, я возвращаюсь во внешнюю.

– Уходи, – говорю я. – Ты и так забрал у меня слишком много. Я отдала тебе жизнь.

– К твоему сведению, – шепчет голос из-за двери, – в этой истории хорошие – мы.

Едва успеваю заметить краем глаза движение двери. Шипит газ. Я падаю в чьи-то объятия.

– Никто из нас этого не хотел, – доносится сквозь противогаз чей-то голос.

Петля растягивается, почти рвется, но обрывки остаются… Темнота. Рев двигателя терраплана. Я в мешке из какой-то грубой ткани, связана по рукам и ногам. Очень холодно. Мокро и тесно. Играет радио. Сердце уходит в пятки, когда терраплан резко кренится. Провалы в памяти. Голос говорит по-русски: «Надо нам просто найти другой вход». Я падаю. Ветер сквозь мешковину. Сокрушительный холод. Тьма, вода и клаустрофобия. Опять провал, недостающий фрагмент. Затем ужасная боль, и я поднимаюсь…

Я в баре. Окна во всю стену, оклендский порт. Двадцатый этаж…

КОНЕЦ ПЕТЛИ, подаю я сигнал.

– И это всё?

Специальный агент Лейк из ФБР снимает казенные очки и потирает переносицу. Я хорошо знаю этот его жест – лучше, чем хотелось бы. Мы проходили это трижды.

Я стою у окна, смотрю на лепестки вишни во дворе. Их много в воздухе и на земле. Настоящий розовый ковер. И еще столько же осталось на дереве – словно оно собирается цвести весь год, целую вечность. Однако я знаю: скоро вишня покроется пышной листвой и лепестков не останется. То, что кажется вечным, непременно заканчивается.

– Это же не магия, – говорит Элвин, расхаживая по комнате. – Петли открывают нам доступ к воспоминаниям, но мы не выбираем, к каким именно. Иногда нам везет. Петли попадаются крепкие, материала в них на целые дни: множество подробностей, почти нет пробелов. Увы, это скорее исключение. Одна-две петли из сотни. Обычно мы получаем примерно такую картинку, как сейчас: короткие обрывки последних воспоминаний, рассыпающиеся буквально на глазах. Если очень повезет, объект обратит внимание на деталь, которая даст нам зацепку. К сожалению, люди редко запоминают то, что важно для следствия.

– Значит, ей придется вернуться и добыть больше информации. Нам нужны ответы. Это фиаско! За что мы вам платим?!

Похоже, дело серьезное: Лейк напуган. Подобно большинству мужчин, если его напугать, он начинает злиться – совсем как мальчишка.

– Вы платите чертовски много, – отвечаю я. – Тем не менее Элвин прав. Мы используем – видимо, не по назначению – технологию, которую так и не поняли. Петли убивали всех, кто пытался по ним ходить. Получается, я – единственная обезьянка, которая знает, какие рычаги нажимать. Впрочем, вам повезло: я готова попытаться еще раз. Работа есть работа.

Элвин хочет возразить, но я останавливаю его жестом.

– Однако вы должны знать, агент Лейк: петли не восстанавливаются. Наоборот, с каждым разом они разрушаются все сильнее. Меняются с каждым новым вхождением.

– В смысле?

Лейк раздосадован. Думал, наверное, что это как торговый автомат с сигаретами: дергаешь ручку и получаешь пачку любимой марки.

Элвин косится на меня, и я киваю. Пусть пояснит. Мужчины любят пояснять.

А я тем временем полюбуюсь вишневым цветом. Мысленно продолжаю проигрывать в голове чужие воспоминания, пытаюсь узнать новые подробности – увидеть краем глаза чье-то лицо, услышать имя. Не только агенту ФБР хочется найти в петлях искомое.

Элвин что-то зарисовывает в блокноте.

– Ладно. Смотрите. Представьте, что в вашем распоряжении оказалась магнитная пленка, как в катушечном магнитофоне. И вы вырезаете из нее маленький фрагмент – одну-единственную петлю. Спаиваете кончики и опять воспроизводите запись. Снова и снова. Что будет происходить?

– Я буду слушать один и тот же фрагмент, снова и снова, – отвечает Лейк.

– Да, какое-то время послушаете. Но постепенно пленка начнет изнашиваться. Чем чаще будете ее слушать, тем быстрее она станет истираться, портиться от трения головки. Покрытие отслаивается, пленка растягивается, трескается, деформируется. Было соло на саксофоне – остались щелчки и тишина. Вот и здесь так, только хуже. Петли памяти покойника разрушаются от повторных воспроизведений очень быстро. Раза три прокрутили – и все, ничего нельзя разобрать. А еще у них есть особое свойство, которое мы называем липкостью: к петлям липнет всякий мусор. Помехи. Частично они берутся из сознания самого покойника – другие воспоминания, образы из снов. А частично берется неизвестно откуда. Возможно, из сознания пилота. Мы пока не разобрались. Считайте, это что-то вроде пыли на головке магнитофона или дефекты самой пленки. Наши воспоминания тоже этим страдают: обращаясь к ним, мы всякий раз их дополняем. Что-то опускаем, что-то меняем местами или добавляем из настоящего. И те воспоминания, которые мы проигрываем чаще всего, – самые ненадежные. Просто в случае с петлями этот процесс происходит гораздо быстрее. Увы, искаженные данные могут нас скорее запутать, чем навести на правильный след.

Агент Лейк делает глоток воды.

– Выходит, наш единственный шанс пролить свет на это дело уже упущен.

– Необязательно! – встреваю я. – Иногда то, что всплывает при втором и третьем вхождении, действительно помогает распутать дело. Просто по таким петлям гораздо сложнее ходить. Сплошной сумбур. Но дайте мне полчаса отдохнуть, и я попробую еще раз.

Лейк вышел перекусить в буфет при лаборатории. Руки у него дрожали. Обычно агенты ФБР собранны и хладнокровны, а этот трясся так, что и зубы не смог бы почистить без риска ткнуть себе щеткой в глаз.

– Отлично все разложил, – сказала я Элвину. – На твои каракули больно смотреть. – Я покосилась на петли и загогулины, которые он пытался изобразить в блокноте. – Над рисованием надо поработать.

– Ага. Да и не только над рисованием.

Отдам Элвину должное: он не такой, как большинство мужчин. Не пытается при любой возможности принизить женщину – в прямом и переносном смысле. Он мой напарник уже два года, и за все это время я не видела от него ничего, кроме понимания и поддержки.

Вообще мужчинам пришлось несладко во время «розового разгула», когда после войны женщины отказались возвращать им свои места в конторах и на заводах. А те, что служили (например, в технологических войсках генерала Хеди Ламарр, то есть такие женщины, как я), решили, что стоять за плитой им больше не хочется. Многие женщины отдали жизнь за права, которые мы отвоевали у мужчин, встав под знамя «клепальщицы Роузи». Мужчинам тоже пришлось заплатить. Если хотите знать мое мнение, оно того стоило.

Однако для ветеранов войны новая реальность стала серьезным ударом. Оказалось, женщины работают и зарабатывают лучше, чем они, и роль нарядной хозяюшки их больше не устраивает. Многие мужчины тогда пошли на дно. Такие, как Элвин, научились плавать. А может, они уже умели.

– Кто такой этот агент Лейк? – спрашиваю я. – Контрразведка?

– Наверняка. Похоже, мы опять имеем дело с русскими. Упрямцы все еще пытаются восстановить баланс сил.

Я вспомнила пепел над улицами Кенигсберга. Русские танки, клубы пепла вырываются из открытых люков. Русские самолеты падают с небес, в кабинах пилотов клубится пепел.

– Пожалуй, их можно понять, – сказала я.

– Шутишь? – возразил Элвин. – Да Советский Союз поработил бы половину Европы, если бы мы не вмешались!

– Возможно, – ответила я. – Мы этого никогда не узнаем, верно? Да, к этому явно шло. Польша, Югославия. Однако, после того как Паттон погнал их обратно в Москву и они подписали мирное соглашение, чем они занялись? Пытались поднять страну из руин. Сталин умер, к власти пришел Жуков, и они перестали лезть, куда не просят. Отстраиваются потихоньку.

– Вот-вот. Больше они ни на что не способны, – сказал Элвин. – Пока.

– А если учесть, что мы помогли Чан Кайши истребить китайских коммунистов, – продолжала я, – не оставили камня на камне в Германии и устроили резню в Манзанаре, я прямо и не знаю, кто тут плохие, а кто хорошие. Может, хорошие все-таки они?

Элвин помотал головой.

– Господи, Сильвия! На твоем месте я не позволял бы себе таких слов, даже здесь. Манзанар? Ты серьезно осмелишься об этом говорить?

– На войне я убила столько русских и немцев, что могу говорить о чем угодно. Заслужила. Кроме того, Элвин, на нас теперь работает такое количество нацистов… Не удивлюсь, если русским кажется, что Гитлер все-таки победил.

– Ой, да брось, Сильвия! Ты перегибаешь палку. Немецкие ученые необходимы нам, чтобы сохранить преимущество. И потом, не все они нацисты, черт подери! Большинство – порядочные, трудолюбивые люди. А что нам оставалось делать? Бросить их на руинах – варить суп из крапивы и собирать уголь с пепелищ? Закидывать полицейских камнями? От их страны ничего не осталось. Многие из них были рядовыми солдатами. Нельзя наказывать целый народ за действия горстки психов наверху.

– Почему нельзя? Мы же наказывали. Японцев – за действия Тодзё, например. Да и собственных граждан.

Тут он не выдержал. Багровые пятна поползли по его шее и щекам.

– Ты знаешь, я тоже не одобряю того, что случилось в Манзанаре, Сильвия. Это была ошибка. И те, кто ее совершил, предстали перед трибуналом. Господи… Мы казнили генерала из-за этой истории! Мы не чудовища, Сильвия.

– Может, и нет, Элвин. Но тебе ведь известно расхожее выражение.

– Какое?

– «Из УСС не выкинешь СС».

Он поморщился.

– Ого. Ладно, признаю, чувствительно.

– Перед повторным заходом я хочу увидеть покойницу.

Элвин помотал головой:

– Плохая идея.

– Я уже знаю, кто она. Видела в зеркале свое лицо… – Я помедлила. – То есть ее лицо. Она – дочь президента Калифорнийского университета. Дженис Уолкер. Светская дива, первая красавица Сан-Франциско и окрестностей. Да, Элвин, я тоже читаю газеты. Не надо так на меня смотреть. Я читаю их на пляже между перерывами на сон. Хочу на нее посмотреть. Глядишь, это поможет мне выжать что-то из петель.

– Ты ведь знаешь, что вправе не возвращаться, если не хочешь? Мы – УСС. ФБР нам не указ. Мы всегда можем их послать. Скажем, что это их расследование и мы не готовы ради них рисковать собственными ценными ресурсами.

– Это ты – УСС, а я просто высокооплачиваемый наемник. И дело вовсе не в том, кто тут главнее. Иногда, знаешь ли, человеку хочется поступить правильно. Но спасибо за заботу, я прослезилась. Тебе это зачтется, обещаю.

И что же я ожидала увидеть? Тело, судя по всему, сначала выбросили из терраплана в море, а потом случайно поймали в сети траулера и всю ночь тащили по черным водам залива Сан-Франциско. Теперь, после вскрытия, оно лежало под тонкой простынкой в холодной комнате морга. Опухшее разбитое лицо обрамлял нимб из проводов нейросканера – лицо человека, втянутого в чьи-то грязные игры и низведенного до пустой оболочки, из которой вынули душу и жизнь. Я разозлилась не на шутку.

– Начинаем, – сказала я.

Я в баре. Большие окна выходят на оклендский порт. Здание высокое, бар расположен примерно на девяностом этаже. Я верчу в руках спичечный коробок и постукиваю по столу то одним уголком, то другим. Смотрю то в окно, то на музыкантов джаз-банда. На трубе играет макак-резус. Он исполняет соло – выводит под сурдинку горестную мелодию. Одет в красный ливрейный костюмчик, а из головы торчат радиолампы, которые в такт музыке то разгораются ярче, то тускнеют. Напротив меня сидит мужчина, но я на него не смотрю. Лицо, думаю я. Покажи мне его лицо!

– Дженис? – говорит он. – Ты меня слушаешь? Мысли не твои. Это думает обезьяна.

Я встаю и иду через зал, глядя прямо перед собой. В углу комнаты на спине лежит бармен и говорит по-русски, натирая стакан: «Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи».

В женском туалете я подхожу к зеркалу, убираю за ухо выбившуюся прядь и хочу поправить макияж. Поправлять нечего: у меня нет лица, только белая фарфоровая маска на красивой алой ленточке.

Перехожу во вторую петлю. Я в квартире. Темно. Рядом с окном прожужжал терраплан «Штука», разбудил меня. Сажусь. Накатывает паника. Иду по темному коридору в гостиную. Шторы на высоких окнах раздернуты. С неба штопором падает пылающая «Штука». В гостиной, у самого окна, клубится пепел, оставшийся от живого человека. Он разлетается, а затем вновь собирается в человеческий силуэт. Я вижу красное пламя «Штуки» и световые лучи зенитных прожекторов сквозь его полупрозрачное туловище. Пепельный человек говорит:

– Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи.

Стук в дверь туалета. Две внутренние петли схлопываются. Я снова в баре.

– Уходи! – говорю я. – Ты и так забрал у меня слишком много. Я отдала тебе жизнь.

Макак сидит на стойке рядом с раковиной и по-прежнему играет соло на трубе. Нимб из радиоламп светится оранжевым. Я вижу мельчайшие подробности: пыль на стекле ламп, нити накаливания, темные глаза макака. Он отрывает губы от мундштука и шепчет:

– К твоему сведению, в этой истории хорошие – мы.

Затем он снова берет мундштук в рот, и из раструба вырываются клубы зеленого газа.

Я падаю, и меня ловят чьи-то руки.

– Никто из нас этого не хотел, – произносит мне в ухо приглушенный противогазом голос.

Петля растягивается, почти рвется, однако какие-то фрагменты еще целы… Темно. Сердце уходит в пятки на резком вираже. Опять провал. Петля истончилась, распадается на части. Голос произносит:

– Надо нам просто найти другой вход.

Сказано по-русски, но почему-то я все понимаю.

Руки на моих плечах. Падаю. Чудовищный холод. Темнота, вода и клаустрофобия. Опять провал. Потом ужасная боль, и я поднимаюсь…

Я в баре. Большие окна выходят на оклендский порт. Бар расположен в высоком здании, этаже на двадцатом. КОНЕЦ ПЕТЛИ? – возникает в голове вопрос из внешнего мира.

НЕТ. ПРОДОЛЖАЕМ, – посылаю ответный сигнал.

Действие прыгает вперед: я уже иду через зал. Бармен лежит в углу на спине и, натирая бокал, говорит:

– Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи.

Стук в дверь.

– Уходи. Ты и так забрал у меня слишком много. Я отдала тебе жизнь.

Обезьянка сидит на стойке у раковины, венец из радиоламп светится янтарно-оранжевым. Я вижу все в подробностях: пыль на стекле ламп, нити накаливания, темные глаза макака. Порывшись в моей сумочке, он достает оттуда помаду.

– Есть еще номер. Она забыла, а я помню.

Он поворачивается к зеркалу и начинает писать на нем помадой. Радиолампы на его голове пульсируют и мерцают, словно выводят ту же последовательность цифр и букв каким-то световым кодом. 4B57 48. Символы, проходя через интерфейс нейросканера, возникают у меня перед глазами.

Макак спрыгивает со стойки, поправляет расшитый золотыми галунами воротник ливреи. Открыв дверь, оборачивается на пороге и говорит: «К твоему сведению. Хорошие здесь – мы».

Петля рвется.

– При чем тут обезьяна?

На агенте Лейке пальто в сине-черную клетку, чересчур броское для агента ФБР, на мой взгляд. Мы сидим во дворе. Меня вывели на солнце погреться. Закутали в найденный кем-то узорчатый плед. Я чувствую себя нелепее некуда. Дрожу уже двадцать минут. Зубы стучат. Никак не могу избавиться от ощущения, что промокла до нитки, – конечно, это не так. Элвин подливает мне горячее какао. Эдакая заботливая бабушка, пытающаяся отогреть выпавшего из лодки внука. Лучше бы джина налил. Рюмок шесть.

Агент Лейк повторяет вопрос:

– При чем тут обезьяна?

– Откуда мне знать? – говорю я. – Не выдумала же я его!

Тут я слукавила. Обезьяну действительно кто-то выдумал – то ли я, то ли она, то ли коллективное «мы», состоящее из моего сознания, вплетенного в остатки ее синаптических связей.

– Это какой-то символ, что ли?

– Символ чего? – огрызаюсь я. – Символ нашей первобытной сути? Опасностей, которые таит в себе технологический прогресс? Знаете, тут как с русским. С какой стати я начала его понимать? Многое для нас пока непостижимо. Я не знаю, что все это значит. Возможно, ничего. Мы балуемся с технологиями, которых не понимаем!

Агенту Лейку не до споров.

– Ладно, не важно. Автомобильный номер… – Он умолкает, о чем-то размышляя своим агентским мозгом. Взвешивая за и против. Наконец решает, что нам можно доверять. – Мы его пробили: это номер человека, за которым мы уже давно наблюдаем. В общем… Жаль, конечно, что вы так и не увидели лица. Но это непринципиально. Мы все поняли. Так что цель достигнута. Мы перед вами в долгу.

– В суде это вряд ли прокатит, – напоминаю я.

– Не важно. Такие дела мы решаем не в зале суда. – Он поправляет пальто, потом все же снимает его. Погода стоит теплая, хотя с утра день обещал быть промозглым и дождливым. – Что ж, поскольку эту информацию разглашать нельзя, получается, о важности вашей работы никто не узнает. Поэтому примите мою искреннюю благодарность. Вы нам очень помогли.

Пожимаю плечами.

– Мы просто делали свою работу.

Агент Лейк накидывает пальто на руку.

– Господи, ну и погодка! Не знаешь, как одеваться. Калифорния!

– Über alles[6], – бросаю я в ответ.

Элвин кидает на меня неодобрительный взгляд. Лейк даже не понял моей остроты. Мыслями он уже где-то далеко – выслеживает подозреваемого, распутывает дело.

После его ухода я поворачиваюсь к Элвину.

– Слушай, я хочу попробовать еще раз. Вдруг что-то найду.

Элвин мотает головой.

– Ты вся дрожишь. Глаза налиты кровью, давление подскочило. Сворачиваемся.

– Там что-то есть. Я чувствую!

– Подумаем об этом завтра. Может быть. Но на сегодня с тебя хватит.

– Нет. Еще разок. Там что-то есть.

Я в баре. Большие окна выходят на оклендский порт. В таком высоком здании я еще никогда не бывала. Бар находится этаже на сотом. За окном летит, кувыркаясь, горящая «Штука». Напротив меня – человек из пепла. Я вижу сквозь его туловище порт, вижу пылающие в ночном небе террапланы, самолеты и лучи зенитных прожекторов. Он говорит:

– Девятнадцать. Двадцать один. Семь. Конец передачи.

Провал.

Я в туалете. Нимб радиоламп вокруг моего оплывшего синего лица мерцает и дрожит, как пламя свечи на сквозняке.

Покажи мне его лицо, думаю я. Покажи мне его лицо, и мы его отыщем. Отомстим за тебя.

Мое отражение в зеркале качает головой. Она качает головой и обращается напрямую ко мне из бог знает каких глубин, оттуда, где она есть или была, или где я ее представляю, или все вместе, или ни то ни другое.

Губы утопленницы шевелятся:

– Нет. Хватит убийств. В конце концов, может, они и правда хорошие? Об этом ты не подумала?

Слышу шипение газа, сочащегося в вентиляционные решетки.

Он тебя убил. Отнял все, что у тебя было. Покажи мне его лицо! Почему ты его прячешь?

Радиолампы, вкрученные в нашу черепную коробку, выводят последовательность букв и цифр: 4B57 48. Чувствую их у себя в голове.

Этого мало! Покажи мне лицо!

Комнату заволакивает зеленый туман. Петля деформируется и тянется, как плавящаяся магнитная пленка.

– К твоему сведению, – говорит она зеркалу, глядя не в свои, а в мои глаза. – Берлин. Кенигсберг. Токио. Окинава. Просто к сведению. Манзанар. Амаче. Маньчжурия.

Он убил тебя, Дженис. Какая разница, по какой причине? Покажи мне ЕГО ЛИЦО.

Зеленые водоросли газа змеятся вокруг утопленницы в зеркале. Мы мотаем головой, утыканной мерцающей короной из радиоламп.

– Нет.

Петля рвется.

На сей раз Элвину и двум лаборантам приходится вытаскивать меня из кресла. А потом практически выносить из зала. В кабинет Элвина прикатывают обогреватель и меня снова заворачивают в узорчатый плед. Вокруг носятся лаборанты с термометрами, стетоскопами, тонометрами. Просят досчитать от ста до нуля. Какой-то сволочной немец сует мне под нос карточки с геометрическими фигурами, пока я не посылаю его к черту. На некоторое время меня оставляют в покое. Я перестаю дрожать. Но меня не покидает горькое чувство, что я потерпела неудачу.

Входит Элвин, садится за свой письменный стол. На столе царит идеальный порядок: ни единой бумажки. Фотографий тоже нет. Лишь пресс-папье, чистый блокнот и ручка лежат ровно посередине. На стене кабинета висит одна-единственная фотография: Элвин с какой-то женщиной, видимо матерью, стоит на крыльце ветхого фермерского дома. Он еще совсем юн, в чистой военной форме, улыбается во весь рот. У его ног – размытая собака или, скорее, пятно с собачьей физиономией и хвостом, виляющим так быстро, что камера не успела на нем сфокусироваться. Фотография была сделана лет тридцать тому назад. Мы оба так постарели. Сильнее, чем люди обычно стареют за это время.

– Как ты себя чувствуешь?

Как будто меня погрызла акула, а потом целый час мотало туда-сюда волнами по галечному пляжу.

– Вроде нормально. Физически. Но петля полностью распалась, а я так ничего полезного и не узнала.

– Ну и ладно, – говорит Элвин. – С петлями всегда так. Они портятся, разваливаются на части.

– Дело не только в этом. Просто… Трудно объяснить.

– Мы никуда не торопимся, Сильвия.

– Мне кажется, она встала на его сторону. В самом конце. Приняла меня за врага. Она… Наши сознания сплелись, и каким-то образом она все про меня узнала. Что я делала на войне, что делали мы. Она все это взвесила и… приняла их сторону.

– Бред какой-то, – говорит Элвин. – Она умерла. Ее сознание тоже погибло. Ты ходишь по петлям остаточной нейроактивности. Перебираешь мертвые воспоминания. В тебе говорит чувство вины плюс то, что налипло на петли извне и из твоей собственной памяти. Мусор. Помехи. К петлям все липнет, мы это уже видели. Не принимай близко к сердцу.

– Есть такая теория, да. На самом деле мы ничего не смыслим в этой технологии. Как и все остальное, что мы взяли с тарелки, она чужеродна. Непостижима для человеческого разума. Мы можем только строить догадки. Мы ничего не знаем наверняка.

Элвин откидывается на спинку офисного кресла и смотрит в потолок.

– И все же давай предположим, что с тобой разговаривала не она, Сильвия, а ты сама говорила с собой. Ты винишь себя. Пора прекращать. На войне мы действительно делали много плохого. Но у нас не было выбора. Теперь нам надо как-то с этим жить… Мертвые ни в чем нас не винят, пойми! Это невозможно! Мертвые – мертвы!

– Надеюсь, ты прав, Элвин.

Он все еще смотрит в потолок и избегает встречаться со мной взглядом.

– Если нет, то… Да поможет нам Бог.

Я всегда так много думаю о собственных травмах, что совершенно забываю о чужих. А ведь каждого из нас преследуют призраки. Духи, шепчущие в ночи. В 1943 году УСС сбросило Элвина на парашюте прямо на развалины фашистской Югославии – помогать сербам организовать сопротивление. Порой я гадаю, кого он до сих пор душит и режет в своих ночных кошмарах, за сколько карательных операций усташей считает себя в ответе. Сколько селян повесили за то, что он сделал? Сколько крови – в буквальном смысле – он смыл со своих рук, отстирал от рукавов и воротничков? Я-то хотя бы убивала издалека.

А теперь устроила ему пытку: тревожу его призраков. Пора завязывать.

– Элвин?

– Да?

– Мы с тобой идем в бар. И на сей раз, когда будешь укладывать меня спать, пожалуйста, сними с меня обувь. Я не могу спать в обуви! На следующий день ноги отваливаются. В конце концов, это просто негигиенично!

– Принято, – отзывается он с грустной и благодарной улыбкой.

– А если завтра вздумаешь читать мне лекции о вреде пьянства – получишь по шее.

– О’кей.

Элвин всегда держит слово. Ночью я просыпаюсь – на часах три тридцать шесть утра. На мне нарядное платье в мелкую клетку, зато одеяло подоткнуто, а туфли стоят на тумбочке у кровати. Голова почти не болит: я еще слегка пьяна, но вряд ли я успела много выпить. После рабочей сессии усталость срубает меня примерно после третьей рюмки. Элвин наверняка нес меня в номер на руках. Приятно представлять эту картинку: будто чудовище Франкенштейна собирается швырнуть маленькую девочку в колодец. Думаю, соседи оценили.

Я поднимаюсь и в темноте бреду к ванной. Уже там, встав к раковине, я дергаю цепочку и включаю свет. Лицо в зеркале помятое и уставшее, но это мое лицо: узнаю свои темные еврейские брови и красивый, основательный еврейский нос. Обожаю и нос, и брови, и все свое лицо, и целый каскад стихов и песен моего народа, что пляшет в моих генах подобно разворачивающемуся свитку Торы.

Нас пытаются истребить тысячелетиями, однако мы не сдаемся. Фашистам это почти удалось, но мы их разбили. Это дорогого стоит. Освобождение узников концлагерей, спасение целого народа – уже хотя бы поэтому не все было напрасно.

Я знаю, что мне опять снилась война, потому что сейчас я вижу ее вокруг. Будто стены ванной – всего лишь стеклянные мембраны между мной нынешней, живущей на острове Аламеда в Калифорнии, и мною прежней.

Это моя собственная петля: миг, в который я возвращаюсь снова и снова. Унтер-ден-Линден, осень 1944-го. Ветер несет по дороге палые листья. Волосы у меня убраны под шлем, лицо перемазано сажей.

Вот оно, несовершенство человеческой памяти: я вижу себя со стороны, как в кино – под невозможным углом, который мог придумать только мой разум в извращенном стремлении сделать эту сцену эффектнее. Я выбираюсь из своего джипа, чтобы ясным осенним днем полюбоваться желтыми листьями. Война кончилась, уверены мы все, Гитлер капут. Никто пока не знает, что очень скоро союзники поссорятся и война продлится еще год: Паттон, союзные войска и остатки немецкого вермахта – так называемая Свободная немецкая армия – совместными усилиями вытурят Красную армию из Чехословакии, Польши и Пруссии, с Балкан и из стран Балтики. А потом война продолжится в Тихом океане: Япония капитулирует, а мы объединимся с Чан Кайши и устроим кровавую расправу над китайскими коммунистами.

Но здесь и сейчас, на Унтер-ден-Линден, царит мир. Осенняя листва прекрасна, а в конце аллеи виднеются Бранденбургские ворота. Возле их ступеней остановилось несколько джипов с американскими солдатами. У двух из них камеры, они фотографируются, чтобы отправить снимки семьям. Гогочут и дурачатся, как дети, – да они и есть дети, и до чего же им приятно наконец-то сбросить маски войны! Я медленно иду в их сторону, словно во сне, а листья вздымаются и кружат у моих ног. Я присоединюсь к солдатам, буду смеяться и радоваться жизни вместе с ними. Все будет хорошо. Город здесь тих – лишь откуда-то издалека доносится гул моторов, весело кричат победители да сухо шуршит листьями осенний ветер.

А потом я оборачиваюсь и вижу их: свои следы, ведущие от джипа к тому месту, где я стою. Под тонким слоем огненных листьев они глубоко вдавлены в пепел последних защитников Берлина – этот пепел покрыл весь город плотным дюймовым слоем. И я зажимаю рот рукой, чтобы заглушить собственный крик.

В своей ванной я делаю то же самое – прикрываю рот, хотя кричать я давно перестала. Хотела бы я, чтобы эта петля распалась, как остальные, – но нет. Она проигрывается вновь и вновь, бесконечно. Если когда-нибудь мой мертвый мозг подключат к нейросканеру, я стану одной из тех редких подопытных, у кого сохранились сотни воспоминаний – материала хватит на целые повести и романы.

Хочу повернуть краны и пустить воду – попытаться смыть с себя все дурное, – как вдруг слышу щелчок замка на входной двери, и та с тихим скрипом отворяется. Медленно.

Нет, я не замираю, как в кино, с идиотской гримасой ужаса на лице: первым делом гашу свет в ванной. Глаза не сразу привыкают к темноте, но свой дом я знаю хорошо. Избегая скрипучих половиц в коридоре, я тихо прокрадываюсь в спальню, где у меня припасен маленький неприятный сюрприз для любого незваного гостя. Из того конца коридора, где расположена лестница, доносится скрип второй ступеньки.

Я почти у спальни, когда меня настигает край силового поля от лучевой пушки: пробив каждую пору моего тела, он отрывает меня на дюйм от пола и скручивает в узел нутро. Я теряю равновесие и лечу на пол. Внизу вспыхивает свет – ослепительно-яркий. Даже отраженный от стен, он просвечивает насквозь каждый предмет в коридоре, как рентгеновское излучение. Я падаю на колени, едва успев выставить перед собой руку.

Доля секунды – и раздается голос Элвина:

– Сильвия? Это ты?

– Элвин?

– Все хорошо, Сильвия. Можешь спускаться.

Элвин стоит у подножия лестницы с длинной лучевой пушкой в руках – одной из новейших моделей. Военные техники пытались сделать ее менее громоздкой, но она все равно выглядит как помесь пылесоса «Кирби» с решеткой от терраплана «меркьюри». Элвин без очков, со взъерошенными волосами – он спал внизу на диване и сейчас выглядит как двенадцатилетний мальчишка, которому приснился ночной кошмар.

На стене, примерно на середине лестничного пролета, видны два человеческих силуэта: лучевая пушка превратила их в пепел и впечатала в мои обои. Злоумышленники были в шляпах, а тот, что шел первым, как раз обернулся ко второму, хотел его предостеречь. Видны даже очертания их пистолетов – прямо застывший кадр из фильма.

То, что осталось от злоумышленников, теперь парит в воздухе над лестницей, опадает белыми хлопьями на мою мебель в гостиной.

– Это был агент Лейк, – говорит Элвин. – И его подельник – может, как раз тот тип с газовой пушкой из женского туалета.

– Ты ночевал здесь, – отзываюсь я, не придумав ничего лучше.

– Да, у меня было дурное предчувствие. Решил на всякий пожарный остаться у тебя и лег на диване.

Я опускаю глаза на его лучевую пушку.

– Смотрю, ты неплохо подготовился.

– Ага. Предчувствие было дурное. – Он кладет пушку на журнальный столик. – Я выносил тебя из бара, когда случайно увидел в окне то дурацкое щегольское пальто агента Лейка. Он что-то высматривал в соседнем баре. В одиннадцать вечера. Я заподозрил неладное, уложил тебя баиньки, уехал, бросил машину в нескольких кварталах отсюда и тихонько вернулся. Вошел через черный ход.

– На всякий пожарный.

– Ага.

– Может, ты хочешь еще что-нибудь мне рассказать, Элвин? С какой стати ты испаряешь людей в моей гостиной?

– Ну… вообще-то это не мое дело, но несколько догадок у меня есть. Расследование наверняка покажет, что агент Лейк отлично говорит по-русски, а еще водит автомобиль с номером 4B57 48 и что у них с Дженис Уолкер была тайная интрижка, которая закончилась… не лучшим образом. Вероятно, она раскусила, на кого он работает. Ну, Лейк и испугался, что любимая его сдаст.

Перед моими глазами опять возникает лицо утопленницы в зеркале, окруженное колыхающимися водорослями зеленого газа. «К твоему сведению, – произносят синие губы, – Берлин, Кенигсберг, Токио, Окинава. К твоему сведению – Манзанар, Амаче, Маньчжурия».

– Или она была его сообщницей, – говорю я Элвину. – Спутницей, которая случайно узнала что-то такое, чего знать не должна была.

– Запросто. Расследование что-то прояснит, но, думаю, всей правды мы уже не узнаем.

Элвин берет в руки телефонную трубку и набирает номер.

– Диспетчер? Да. Код 56–92–30. Пришлите команду на остров Аламеда. Дом Сильвии Альдштат. Прямо сейчас. И неплохо бы отправить вооруженный отряд к моему дому. Да, в полной экипировке. Код 56–99–01. Это приказ.

Он вешает трубку и смотрит на меня. Я все еще стою наверху.

– Похоже, у контрразведки ФБР большие проблемы. Удар в самое сердце!

– Похоже на то.

– Ты заметила, что я снял с тебя обувь?

– Да, спасибо большое.

– Ты такую отборную чушь несешь после двух рюмок!

– Знаю. А ты без очков выглядишь как мальчишка. И на голове у тебя черт-те что.

Элвин проводит рукой по волосам, приглаживая дурацкий вихор, и расплывается в улыбке.

– А ты не знала? Я же потому и пошел в армию. Чтобы в шлеме ходить. Под шлемом вихра не видно.

– Тогда не надо было снимать форму.

– Золотые слова!

– Почему ты не предупредил УСС, что ждешь неприятностей? Оставил бы грязную работу другим.

Элвин показал пальцем на мой журнальный столик. Тут я заметила, что он устроил себе там небольшую мастерскую. Разобрал мой новый торшер и извлек из него похожий на паука «жучок». Рядом лежали еще два таких же.

– А, понятно. Смотрю, ты не терял времени.

– Ага. – Он прижимает к губам два пальца – жест «усы Гитлера», который используют нацисты. Киваю.

– Ловкий трюк провернул этот Лейк, – говорю я. – Устроил все так, чтобы ему поручили расследовать его же преступление.

– Думаю, он хотел узнать, сможем ли мы выйти на его след. Может, пытался опередить нас и тех агентов контрразведки ФБР, которых еще не успели завербовать коммуняки. Наверное, думал, что ты знаешь больше, чем говоришь. И решил убедиться. Типичная ошибка, которая губит шпионов, – желание убедиться.

– Ну, теперь он убедился, – киваю я. – Раз и навсегда.

Элвин косится на своих рук дело – две тени, впечатанные в обои, – и тут же отводит глаза. Убивать всегда тяжело. К этому нельзя привыкнуть. Можно только сменить тему. Что он и делает.

– Раз уж ты психолог, может, просветишь меня? Откуда взялась обезьяна?

– Ах да, обезьянка символизирует тебя, Элвин. Семейное сходство сразу бросилось мне в глаза. Но если тебе нужно второе мнение, загляни в лабораторию доктора Фрейда и посоветуйся с ним.

– Черт, я должен был это предвидеть. Столько лет с тобой работаю – а все еще ведусь на твои шуточки.

– Не принимай близко к сердцу. Одет он был превосходно, да и пользы принес немало. А теперь, если позволишь, пойду переоденусь во что-то менее мятое, пока здесь не объявилась команда зачистки. Надеюсь, они быстро справятся. У тебя теперь дел невпроворот, да и вздремнуть не помешает – вон как осунулся.

Слава богу, ты цел, просится с языка. Все могло закончиться гораздо хуже. Слава богу, ты здесь, мы оба здесь, а призраки остаются призраками. Может, мы живем не в лучшем из миров, но другого у нас нет, и я рада, что все еще жива. Спасибо тебе, Элвин.

Ничего из этого вслух я не говорю.

– Ну а я, как только выдворю вас всех из дома, точно завалюсь спать. Завтра, пожалуй, махну на пляжи Санта-Моники. Здесь холодает, а вся эта суета ужасно меня утомила.