Химмет наблюдал, как купаются в пыли воробьи. Коричнево-белые комочки с бойким чириканьем скакали по двору мечети и проделывали маленькие ямки в утоптанной земле у скамьи под сенью шелковицы.

Мимо пробежал ребенок. Воробьи испуганно вспорхнули и поднялись на ветви дерева.

Все, кроме одного. Он склонил голову, словно разглядывая Химмета, а потом завалился на бок. И, дернув лапками, замер на земле.

Химмет опустился на колени рядом с птицей и взял ее в руки. Она медленно и ровно дышала с закрытыми глазами, будто спала.

Химмет подошел к своему велосипеду и снял с багажника закрепленную резинками обувную коробку. Изнутри она была выстлана ватой. Химмет положил воробья в гнездышко из ваты и минуту смотрел, как тот лежит и дышит. Потом он закрыл крышку, в которой было проделано множество отверстий для вентиляции, закрепил коробку на багажнике, вскочил на велосипед и выехал со двора.

– Можешь что-нибудь сделать?

Химмет стоял у нержавеющего стола и смотрел на птицу. Та все еще лежала в вате с закрытыми глазами и мерно дышала, будто спала.

Сезгин подошел к раковине, повернул кран и пустил воду на свои длинные пальцы. Химмет наблюдал, как ветеринар тщательно моет руки. Крошечная клиника состояла из одного-единственного кабинета – бывшей овощной лавки – и небольшой подсобки, куда раньше запирали на ночь ящики с фруктами и овощами. Однако андроид по имени Сезгин, даром что очень высокий, прекрасно помещался в этом кабинетике и передвигался по нему с невозмутимым спокойствием.

– Не буду врать, – сказал он. – По-моему, эта птица умирает. Но, так и быть, на ночь я оставлю ее здесь, сделаю пару анализов. Приходи завтра… Мало ли что.

– Умирает? От чего?

– Птицы могут умирать по множеству разных причин, Химмет. Приходи завтра.

У входа грелся на солнце, подставив брюхо осенним лучам, слепой рыжий кот.

Химмет катил на велосипеде по улицам, тянувшимся вдоль морской стены. Больше трети здешних домов давно превратились в ветхие развалины и неумолимо клонились к земле. Район был бедный, как и большинство районов, где разрешалось жить андроидам. Сквозь брешь в морской стене Химмет выбрался на велосипедную дорожку вдоль Мраморного моря. Он мчал по улице, то и дело проезжая под надземными железнодорожными путями Текрея, по которым неслись поезда – к окраинам Стамбульского Протектората или, наоборот, с окраин в центр города. Сильный ветер с моря надувал тело Химмета, точно парус. Море было серым, как камень, у подножия высоких волн лежали тени. Над пенными гребнями парили чайки, ловя потоки ветра и выглядывая в воде рыбу.

Было утро. Химмет с ужасом думал о том, что впереди еще целый день. Он не сможет не думать. Домой ехать нельзя, лучше в парк, может, там кто-нибудь согласится сыграть с ним в нарды. Или обратно к мечети. Мести двор. Кормить птиц. Что угодно.

Он представил свою кухню в косых лучах солнца, падающих на бугристую пластиковую столешницу. В любую минуту в дверь могут постучать. Его уже столько раз находили. Находили и спрашивали, снова и снова, каково ему было. В последнее время это случалось реже. Но все же случалось.

– Алло?

Изображение на экране примитивного терминала, выданного ему соцработником, то и дело темнело по краям, бледнело и теряло резкость, отчего лица звонивших напоминали ожившие старинные портреты. Вот уже и закат. Он на скамейке в парке, кормит черствым хлебом воробьев. У одного из них вместо лапки карбоновый протез. Миниатюрные коготки из закаленного стекла. Не Сезгиновых рук дело.

Кроме нас в городе есть и другие. Они тоже заботятся о птицах. Их нечасто встретишь, но они есть.

Воробьи дрались за крошки, и у каждого была своя тактика.

Звонил Сезгин. Значит, птица умерла.

– Надо поговорить, – сказал он.

– Я могу заехать, забрать ее.

Тех птиц, которых не удалось спасти, он хоронил под стеной мечети, в укромном уголке двора. Они ведь совсем крошечные. Одной лопаты земли хватит, чтобы засыпать такое тельце.

– Нет, – сказал Сезгин. – Приезжай по адресу, который я тебе скину.

То был крошечный скверик на Золотом Роге, зажатый между морским музеем и маленькой захудалой верфью. В ожидании Сезгина Химмет наблюдал, как в порт Хаскея заходят паромы и черная вода под их лопастями превращается в белую.

На верфи несколько авторазнорабочих грузили баржу. В сгущающихся сумерках протяжно стенали их гидравлические подъемники. Чайки то и дело садились на баржу и на массивные металлические плечи разнорабочих, взлетали и менялись местами – словно играли друг с дружкой в какую-то игру, правила которой Химмет вот-вот разгадает.

Он не слышал, как подошел Сезгин.

Андроид держал в руках коробку из-под обуви.

– Скажи еще раз, где ты ее нашел.

– Она умерла, – сказал Химмет.

– Нет. Скажи, где ты ее нашел.

Сезгин говорил тоном, которого Химмет не слышал уже очень давно. Последний раз, пожалуй, в Белграде, после заключения мира. Тон военного, собирающего разведданные. До войны Сезгин был учителем математики. Возможно, таким тоном он спрашивал у детей ответ на задачу.

– Я нашел ее во дворе мечети, где всегда кормлю воробьев.

Значит, птица не умерла! Ее можно починить.

Многое можно починить.

– Кто-нибудь видел, как ты ее подбираешь?

Химмет задумался. Кто тогда был во дворе? Вроде бы мимо пробегал мальчишка. Возможно, из мечети кто-то выходил… Химмет давно перестал замечать людей. Они казались ему размытыми пятнами. При этом он знал, что воробьев, принимавших пылевые ванны, было ровно одиннадцать.

– Может, кто-то и видел. Я там часто бываю.

– Каждое утро.

– Да.

– Больше туда ни ногой.

– Почему?

Химмет вспомнил теплое хрупкое птичье тельце на своей ладони. Он неизменно поражался легкости воробьев, хотя держал их в руках столько раз. Они всегда оказывались гораздо легче, чем он думал. Гораздо нежнее и уязвимее. Словно сотканные из воздуха, они заключали в себе невесомость.

Что же ему теперь делать по утрам?

– Объясни толком, что происходит.

– Тебе лучше не знать.

– Я могу заехать в ветклинику, если надо.

– Ветклиника закрыта. Если за тобой придут, встречаемся утром на паромной переправе в Хаскее. Паром отходит в шесть двадцать три. Убедись, что за тобой нет хвоста.

– Если что, я позвоню.

Сезгин посмотрел на него так, как не смотрел уже очень давно. Химмету не хотелось вспоминать, когда он последний раз видел такой взгляд.

– Не позвонишь. Я уничтожил терминал.

– Зачем? Ничего не понимаю. Это всего лишь… птица!

– Нет, – возразил Сезгин. – Это не птица, Химмет. Ты нашел дыру в ткани мира.

Химмет шел домой по петляющим улицам своего района, придерживая велосипед за руль. В темноте подъезда он пристегнул его цепью к балке под лестницей. Его квартира находилась на третьем этаже. У входной двери стоял, прислонившись к стене, какой-то человек. Во мраке тускло светились его очки дополненной реальности фирмы «Паркер Филипс». По стеклам, отбрасывая мерцающие отсветы на лицо человека, струились фиолетовые каскады символов.

Человек повернулся навстречу Химмету. Тот успел заметить в стеклах очков несколько изображений самого себя: заработала программа распознавания лиц. Бежать? Но куда?

– Здравствуй, Химмет. Я давно тебя жду. Можно мне ненадолго войти?

Химмет пожал плечами и, пройдя мимо незнакомца, вставил ключ в замочную скважину. Все чувства были обострены до предела. Бить или бежать? Не сейчас. Возможно, чуть позже.

– У меня нечасто бывают гости.

В прямоугольнике света из прихожей Химмет разглядел в стильной металлической улыбке незнакомца зеленую патину, как на бронзовой статуе, десятилетиями стоявшей под дождем. Модные очки «паркер филипс» в роговой ретрооправе показывали какую-то картинку, отражавшуюся в зрачках.

В прихожей было тесно. Когда Химмет протискивался мимо незнакомца, чтобы повесить на крючок куртку, он готов был поклясться, что заметил в его глазах вспорхнувших воробьев.

– Надо же! А вы ведь знаменитость. Наверняка к вам наведываются репортеры.

– Не слишком часто. Люди быстро забывают. Мир живет своей жизнью.

– Это точно.

– Чаю?

– Не откажусь.

В крошечной кухне Химмет включил электросамовар. Он всегда возвращался домой в потемках, когда невооруженным глазом уже ничего не разглядеть. Ему не нравилось это одинокое время, но что поделать? Вечерние новости по терминалу немного помогали, однако полностью развеять тягостное одиночество не могли.

Незнакомец уже сел за стол.

– Я не расслышал ваше имя.

– Тарик. Я работаю в Институте, занимаюсь научными исследованиями. Недавно меня назначили заведующим кафедрой. Все время забываю о своем повышении.

– У меня все хорошо, – сказал Химмет. – Никаких жалоб. Я…

– Я не за этим пришел. Моя кафедра занимается другим. Я насчет птицы.

– Насчет птицы, – повторил Химмет.

– Да. Вижу, вы любите птиц. В мечети, где вы проводите каждое утро, вас знают как человека, который о них заботится. Воробьи, голуби, чайки… Вы кормите и лечите всех, не так ли?

– Так.

Химмет поставил чашку перед Тариком и тоже сел к столу.

– Значит, вы очень добрый человек.

– Я не один такой. Этим занимаются и другие.

– Позвольте спросить… Сегодня утром вы находили раненую птицу?

– Нет.

– Нет?

– Нет. Сегодня утром не находил.

Во дворе мечетей не было камер. По крайней мере, не должно быть. Устанавливать камеры в местах богослужения запрещено законом.

– Однако по камерам видно, как вы заходите в ветеринарную клинику с коробкой в руках.

– Я просто возвращал коробку. Брал ее несколько дней назад.

– У Сезгина.

Химмет кивнул:

– Верно.

– Это андроид, с которым вы вместе воевали в Белграде.

– Мы толком не воевали. Мы…

Химмет осекся. А что они, собственно, делали? Уж незнакомцам точно не следует об этом рассказывать.

– Да. Это андроид, с которым мы вместе воевали в Белграде.

– И который…

– Слушайте, в чем дело? Дался вам этот воробей…

– Кто говорил о воробьях? – Тарик поднес стакан к своей зеленой улыбке.

– Во дворе мечети других птиц нет, – нашелся Химмет. – Ну, изредка серые вороны залетают. Только ворона ведь в такую коробку не поместится. Мы с Сезгином служили в разведке, вы это знаете. Я не дурак. Из Института ко мне никто не приходит, я сам к ним хожу. Просто скажите, что вам от меня надо.

– Я ищу воробья.

– В нашем районе несколько ветеринаров.

– Но только один сегодня рано закрылся. Думаете, Сезгин ушел из клиники с этой самой коробкой?

– Даже если так, возможно, он поехал за очередной больной птицей. Сезгин говорит, что у него клиника, а не благотворительный фонд, но он лукавит. Все ветеринары в городе занимаются благотворительностью. По велению сердца, так сказать.

– Строго говоря, – возразил Тарик, – сердца у Сезгина нет.

Паром вышел из Хаскея ровно в шесть двадцать три, по расписанию. Пассажиров не было, кроме одного человека, в мятом пиджаке и старомодных турецких шароварах, со складной удочкой и коробкой рыболовных снастей. Тихо гудели двигатели. Химмет чувствовал вибрации вращающихся винтов, пропускающих сквозь корпус парома воды Золотого Рога.

Ответные колебания, думал он. Движение, передающееся от всего всему. От винтов парома – воде, от воды – винтам и, в конце концов, через железный панцирь парома, – телам пассажиров.

Рыбак рылся в снастях. Химмет услышал, как что-то упало на палубу и покатилось. Где-то рядом. Судя по звуку – монетка.

Он опустил глаза. Да, вот оно. Рядом с его сиденьем лежала маленькая мушка или что-то вроде. Тут же рядом вырос высоченный рыбак и с размаху наступил на мушку, втерев ее подошвой ботинка в палубу. Когда он поднял ногу, Химмет увидел, как сверкнули на солнце ее раздавленные металлические внутренности.

– Когда я сойду в Фенере, идите за мной. Держитесь поодаль.

Паром начал поворачивать к пристани. Человек уже спускался на нижнюю палубу.

Когда они сошли с парома, Химмет двинулся за незнакомцем по склону холма. Наверху возвышался Красный Замок старого греческого православного университета. Несколько окон на первом этаже были заколочены досками. Уже почти добравшись до тени у стен здания, незнакомец резко повернул и прошел через высокую железную дверь в древней стене, оставив ее распахнутой настежь. Химмет досчитал до десяти и вошел следом.

Маленький внутренний двор. Впереди – приземистая византийская церковь с выцветшей красной штукатуркой. Когда Химмет последний раз бывал в церкви? Человека во дворе не оказалось. Какая-то сгорбленная старуха в платке повернула ключ в железной двери, запирая ее за вошедшим Химметом. Даже не взглянув на него, она молча скрылась в церкви.

Химмет пошел за ней.

Внутри его ждали Сезгин и еще один андроид. Оба стояли к нему спиной.

Химмет в очередной раз подивился, как легко отличить андроида от человека – даже со спины. Вообще-то они задумывались как точные копии людей, но что-то их выдавало, что-то в манере держаться или осанке… А может, дело в некоем инстинкте, зарытом глубоко в человеческом мозгу?

Второй андроид наклонился и поцеловал стекло, за которым помещалась икона Девы Марии – очень древняя, даже как будто опаленная. Возможно, она действительно побывала в пожаре. Андроид перекрестился и шагнул в соседнюю часовню. Сезгин взглянул на Химмета и пошел следом.

В часовне витал приторно-сладкий аромат ладана, к которому примешивался приятный, но плохо поддающийся описанию запах андроидов: свежий хлеб с нотками электричества.

– Это Камуран.

– Где она? Птица?

Камуран был похож на Сезгина, как родной брат.

– В безопасности. Я передал ее другим.

– Объясни, наконец, что происходит? Все это… – Химмет обвел рукой небольшой зал с расписанными стенами и низким сводчатым потолком, как в пещере. – Вся эта конспирация… ради какого-то воробья? Мы с тобой будто вернулись в Белград, Сезгин.

– Ты слышал про катарских фамильных ястребов? – спросил Камуран. – Когда сознание человека после смерти загружают в тело птицы?

– Помню, ходили такие слухи, да, – отозвался Химмет.

– Это не слухи, – сказал Сезгин.

– Так, значит, я нашел не простого воробья, а… человека. Вы к этому клоните? Кто-то загрузил человеческое сознание в ту птицу?

– Да, – ответил Камуран.

– Это должно быть незаконно, по крайней мере в Протекторате. Кодекс запрещает загружать сознания людей в другие формы. Все оболочки должны быть людьми.

– Однако тебе хорошо известно, что прецеденты есть.

– Да, и все же оболочка должна быть челове… – Он осекся. – Хотя бы человекоподобным существом. В противном случае придется вносить изменения в сам коннектом, подгонять его под новую форму. Прокладывать новые нейронные пути от мозга к мышцам… Нет, это чертовщина какая-то!

– Катарцам все прекрасно удалось.

– Допустим, ультрабогатым действительно удалось воплотить в жизнь свой фетиш, однако они занимались этим у себя, не здесь. Не в Протекторате. У нас еще блюдут этические нормы. Изменения в физиологии неизбежно затронут само сознание… – Он умолк. – Теперь я понял, почему они хотят ее вернуть. Тот человек, Тарик, приходивший вчера ко мне… Сотрудники Института нарушили кодекс. И она от них сбежала.

– Верно, – кивнул Сезгин. – Она от них сбежала. А помещать коннектом человека в такую форму запрещено законом. Будет расследование. Скандал. Огромные штрафы.

Все это, впрочем, не объясняло, зачем Сезгину понадобилось уничтожать свой терминал. И почему они встречаются здесь, в этой крошечной часовне, и разговаривают шепотом. Химмет посмотрел на Сезгина. Дело явно не только в противозаконной загрузке сознания.

Ты нашел дыру в ткани мира.

– Выкладывай.

– Когда ты временно загружаешь коннектом человека – живого человека – в новую оболочку, исходное тело остается в коматозном состоянии, верно? – спросил Сезгин.

– Верно.

– И что нужно сделать, чтобы вернуть сознание в исходное тело?

– Я не эксперт в этой области. Но, насколько я понимаю, нужно запустить определенный паттерн в ретикулярной активирующей системе исходника. Это позволит отозвать сознание, вытащить его из новой оболочки и вернуть в исходник.

– А если человек мертв и его коннектом загружен в хранилище?

– Без разницы. Нужно запустить тот же самый паттерн в РАС сохраненного коннектома. То есть в ее симуляции, точной копии, оригинала которой больше не существует в реальном пространстве. Паттерн есть паттерн, реальный или виртуальный – форма одна. Активируешь РАС, отзываешь сознание из оболочки. Это закон биолокации: сознание уникально. Оно не может находиться в двух телах одновременно.

– Почему?

– Толком не изучено. Просто есть такой закон. Каждый индивид уникален. Здесь дело в чем-то большем, чем материя и паттерны… – Химмет умолк.

Лица андроидов казались одинаковыми в душном гроте часовни. Подобно ликам святых на фресках, они были почти неотличимы друг от друга.

Камуран и Сезгин смотрели на Химмета так, как родители смотрят на своего ребенка, когда тот впервые сталкивается с понятием смерти.

– Она – копия, – прошептал Химмет.

Сезгин кивнул.

– И она в сознании, – продолжал Химмет. – Ее новая оболочка и сознание активны.

– Да, – сказал Камуран.

– И исходник, где бы он ни был, тоже.

Дыра в ткани мира.

На миг Химмету почудилось, что на него вот-вот обрушится вся громада церкви, а потом накатило… опустошение. Незримая, но сокрушительная волна. Колени подогнулись, но его успел поймать Сезгин.

– Пять раз в сутки… – донесся до него издалека собственный голос; обмякшее тело лежало на руках Сезгина. – Я молился… пять раз в сутки. С того самого дня. Благодарил. Но все это ложь… Моя душа не спасена.

– Еще как спасена, – сказал Сезгин. – Ты – это ты.

– Нет. Я умер. Если нет никакой связи… Если нас можно просто копировать…

В дверь часовни постучали. Два удара, затем пауза и третий.

– Нас вычислили, – сказал Камуран. – Уходим. Живо!

Андроиды выбежали через черный ход, но Химмета с собой не взяли. Старуха в платке подвела его к камню в полу, который отодвинула с помощью лома. В дыре виднелись первые ступени лестницы, уходящей в темноту.

– Не бойся. Там тесно и темно, зато безопасно. Кто там только не прятался за последние века – иконоборцы из византийского духовенства, епископы захватнических римских армий, беглые янычары, христиане и мусульмане, спасающиеся от гнева султанов… Один раз, много веков тому назад, даже рабыня из гарема одного богача! В последнее время тоже много беглых. Мы пока не готовы говорить о них… вписывать их имена в историю. Но будь уверен, эта традиция уходит корнями в очень далекое прошлое. Теперь к ней приобщился и ты.

Химмет не знал, сколько просидел в яме. Час? Три часа? Казалось, он провел там целый день, не меньше, – в стылом черном мраке, пропитанном запахом ладана бесчисленных церковных служб, запахом призрачного пепла тысяч и тысяч кадил, что веками курились в часовне над его головой.

Еще там пахло страхом. Страхом тех, кто прятался до него. Так не бывает? Да какая разница между воображаемым и настоящим запахом? Или между страхом давно умершего человека и живого?

Сверху не доносилось ни звука. Когда камень наконец отодвинули, Химмету стоило большого труда подняться по лестнице. Правая рука онемела, левая нога не слушалась. Старуха посмотрела ему в глаза.

– Тебе было страшно. Левую сторону лица парализовало.

– Передайте им… – с трудом ворочая языком, произнес Химмет. – Передайте, что я поехал в клинику. Я… должен. Если я не поеду, это вызовет подозрения.

– Передам, – кивнула старуха.

Химмет поковылял прочь из церкви, волоча за собой парализованную ногу. Стоял ясный и прохладный день.

Он провел в полной темноте семь часов.

– Вы избегаете стрессов?

Химмет едва не разразился истерическим смехом.

– Стараюсь. Но они все равно меня находят.

Доктор Кахраман, стоявшая перед полноразмерной проекцией нейроконнектома Химмета, со вздохом написала что-то стилусом на экране.

– Для других людей, Химмет, стресс имеет долгосрочные последствия: болезни сердца, сокращение продолжительности жизни и тому подобное. Вас же стресс может убить в считаные минуты… Или парализовать.

Химмет заметил, что доктор Кахраман перестала красить волосы. В них теперь блестело много серебристых прядей. Почему-то это ее не старило. Короткая стрижка придавала ей волевой и авторитетный вид. Она – такой же ветеран войны, как и он. Серебро в коротком темном ежике ее волос это подчеркивало.

– Вы отлично держались. Серьезных нарушений нервной проводимости не было уже… лет пять? Только незначительное онемение пальцев… И вдруг – просто катастрофа. Что вы делали?

Химмет помотал головой. Он так и не чувствовал левой стороны лица.

– Я не ищу неприятностей, честное слово. Стараюсь жить тихой размеренной жизнью.

– Что ж. – Доктор Кахраман наклонилась и посветила Химмету фонариком сперва в один глаз, потом в другой. – Плохо стараетесь. Попробуйте медитировать. Вы уникальны, Химмет. И ваши проблемы тоже уникальны. Сложно лечить то, что не имеет прецедентов в истории медицины.

– Повреждения… необратимы?

– Вряд ли. Ядро – само сознание – не пострадало. Проблемы возникли в проведении нервных импульсов к мышцам конечностей и лица. Думаю, это можно исправить. Но вы молодец, что пришли сразу, пока не стало хуже. Побудете в клинике несколько дней. Терминал под запретом. Строгий постельный режим.

– Доктор?

– Что?

– Вы не узнавали насчет новой оболочки? Настоящей? Если дело только в деньгах, думаю, я мог бы открыть сбор… Люди еще помнят мою историю. Можно запустить кампанию по сбору средств.

– Такой стресс точно прикует вас к кровати. В лучшем случае. Но дело даже не в этом. Мы не можем вытащить вас из этой оболочки. Не существует систем, предназначенных для переноса сознания из тела андроида в иные формы жизни. Выгрузка сознания вообще не входила в планы ученых, от этого есть даже встроенная защита. Невозможность копирования коннектома означает, что он должен оставаться в той оболочке, которая для него разработана. Всегда. Ваш случай поистине уникален. Единственное человеческое сознание, загруженное в тело андроида.

– Билет в один конец.

– В то время и в тех условиях иного выхода не было, Химмет. В полевом госпитале не оказалось свободных оболочек. Вам крупно повезло, что нашелся пустой андроид. Если бы на тот момент его уже активировали, ваше сознание некуда было бы загрузить. Это спасло вам жизнь.

– Разве?

– Мы с вами разговариваем, не так ли? Какие еще нужны доказательства?

Во дворе клиники был разбит небольшой сад. Странное место: крошечный дворик между двумя высотными зданиями, узкий, как колодец. Солнце туда почти не проникало. Даже в жару там было прохладно и темно. Все заросло мхом и лишайниками, наперстянками, хаконехлоей и крапивой. Посередине стоял искусственный пруд, выложенный кирпичом, в котором жили несколько упитанных сонных карпов.

Каждое утро доктор Кахраман приносила Химмету буханку черствого хлеба и отправляла его на улицу.

Воробьи быстро прознали о новом кормильце и поутру слетались во двор, оккупируя все окрестные подоконники. Когда Химмет выходил, они спускались на мшистую землю и занимали боевые стойки, готовясь сражаться друг с дружкой за хлеб.

Шел третий день восстановительной терапии. Химмет начал чувствовать почти все лицо и мог двигать руками и ногами. Осталось лишь легкое покалывание в мышцах.

Он разломал буханку на куски и сложил их кучкой на бумажном пакете, в котором доктор принесла хлеб.

Когда пятнадцать лет тому назад он очнулся после бомбардировки Белграда в больничной палате, вокруг не было ни души. Как потом выяснилось, из полевого госпиталя его перевели в клинику при Институте. Научившись ходить – коннектом далеко не сразу прижился в новом теле, потребовались месяцы реабилитации, – он начал проводить время здесь: сидел на скамейке и кормил птиц.

Тогда, как и теперь, доктор Кахраман каждый день покупала ему в пекарне вчерашний хлеб, и он спускался во двор кормить местных воробьев.

Раньше он не замечал птиц. Нет, не так: он замечал их, ведь они всегда были рядом как фоновый шум, однако по-настоящему их не видел. Здесь, во дворе клиники, он научился наблюдать за ними. И любить. Особенно ему пришлись по сердцу самые простые воробьи, эти городские падальщики, невидимые – голуби и те заметнее, – но вездесущие.

Остальной мир растворялся, когда Химмет наблюдал за их прыжками и драками. Они увлеченно строили козни друг против друга, боролись за место, объединялись в союзы, чтобы оттеснить более упитанного и удачливого соперника, – и никто при этом не страдал. В конце концов буханка исчезала, весь хлеб съедался, и каждому обязательно доставалось хоть несколько крошек. Пищи хватало всем, кому-то меньше, кому-то больше. Потому нельзя было сказать, что в основе воробьиного общества лежала конкуренция. Скорее, то была игра: сложная, с затейливыми правилами, однако добрая и даже эгалитарная.

Когда Химмет приходил во двор, его часто мучили боли. Не все нейронные связи работали как положено, и доктор Кахраман подвергала его новым и новым процедурам. Если бы новое тело умело плакать, он плакал бы. И, разумеется, боль была не только физическая: его захлестывало с головой чувство неизмеримой утраты. Он лишился всего, с чем пришел в этот мир, – собственной плоти и крови. Что же он теперь такое?

На второй неделе того непростого первого этапа реабилитации к нему пришел Сезгин. Он сел рядом с Химметом и принялся молча кормить воробьев. Сезгин приехал на побывку и был в парадной форме. Только в таком виде андроиды и могли свободно перемещаться по городу, даже бывать в тех кварталах, куда вообще-то андроидам путь заказан. Военная служба словно аннулировала предрассудки и позволяла отчасти пренебрегать законом. Тем не менее не всегда: в Галате однажды облили бензином и подожгли одного ветерана в орденах и новенькой форме.

Некоторые люди считали, что андроиды ничем не могут искупить самого факта своего существования.

Вот почему Сезгину непросто было навестить в больнице друга, которому он спас жизнь. Поездка на Текрее, среди людей, от которых можно ждать чего угодно, была сопряжена для него с большими рисками.

– Не знаю, что тебе сказать, как помочь примириться с новой жизнью, – произнес наконец Сезгин. – Сам я не представляю, каково это – быть не собой. При этом ты не совсем такой, как мы. И все же в глазах окружающих ты именно андроид. И поверь, этого достаточно. Люди способны издалека отличать андроида от человека. Это какой-то встроенный сенсорный механизм. Скрыть наши отличия невозможно. Они всегда безошибочно определяют, кто есть кто. Но именно эта инаковость нас и связывает. Мы – семья, и теперь ты один из нас.

Один из нас.

Он начал замечать больных и раненых воробьев: беспалых, бесхвостых, с подбитыми крыльями.

Когда Сезгин приехал к нему в третий раз, Химмет спросил:

– Видишь того воробья, без лапки?

– Вижу.

– Думаешь, его можно починить?

Он ждал, что Сезгин отшутится или просто отмахнется от этой идеи, однако тот долго сидел и обдумывал вопрос Химмета. А потом сказал:

– Непростая задача. Понадобится очень хороший техник-протезист. И ветеринар. Они должны работать сообща. Расходы будут немалые: протезы изготавливаются по индивидуальным меркам. Тем не менее это осуществимо.

– Сколько понадобится денег?

Сезгин назвал примерную стоимость работы и материалов. Получилось чуть больше половины ежемесячной пенсии Химмета по инвалидности.

Вскоре после выписки Химмет понял, что может жить очень скромно. «Избегание стрессов» делало жизнь недорогой. Как и его новый несвободный статус: андроидам запрещалось покидать пределы Суричи. Без разрешения они не могли выходить за стены древнего Константинополя и района Галата на другом берегу Золотого Рога. На этой ограниченной территории сейчас проживало несколько тысяч андроидов, уцелевших с тех пор, как был введен запрет на их производство. Постепенно появлялись все новые ограничения и зоны: где можно жить, какие магазины можно посещать. Андроиды стали открывать собственные лавки, снимать ветхое жилье – главным образом вдоль морских стен, в тех частях полуострова, что вдавались в Босфор и Мраморное море.

Сезгин открыл ветеринарный кабинет неподалеку от того дома, где поселился Химмет. Вскоре он стал прекрасным специалистом: андроиды вообще быстро осваивали любую профессию.

Химмет тратил большую часть пенсии на починку воробьев. Да, он называл это починкой, а не лечением. Сам не знал почему. Быть может, потому, что протезы не могли в полной мере заменить утраченную часть тела. Все же протез – это дополнение, а не замена.

Айдын, робот-протезист, создававший новые лапки для птиц, улыбнулся, когда это услышал.

– Да, мне нравится слово «починка». Я и сам всегда сравнивал свое ремесло с сашико, японским искусством штопки. Суть не в том, чтобы скрыть повреждение, наоборот: мы хотим подчеркнуть раны и шрамы, оставленные жизнью, и при этом создать нечто более прочное. Не замену, а новую вещь, рожденную из старой и ставшую еще прекраснее.

Его протезы действительно были произведением искусства. Но Айдына убили. Тогда, на площади Таксим, верующие напали на андроидов, шедших в мечеть, и забили их камнями, вывороченными из мостовой. Поводом стал нелепый слух, что несколько андроидов будто бы сшибли девушку, ехавшую по улице на велосипеде, и украли у нее сумочку.

После его смерти Сезгин стал изготовлять протезы сам. Быть может, им недоставало красоты и изящества Айдыновых творений, однако они получались удобными и прекрасно отвечали нуждам раненых птиц.

– Мне не хватает духу, – однажды признался Сезгин, – просто взять и скопировать работы Айдына.

Странно было слышать это выражение из уст существа, у которого вообще нет души. И да, сердца тоже нет. Может, сердце – не столько орган, сколько идея?

– «Починка» – хорошее слово, – как-то раз сказал Айдын Химмету. – Очень хорошее. Вот и тебя починили. Ты здорово изменился. Стал другим. А любые изменения – это рост. Ты стал чем-то бо́льшим. Починка сделала тебя единственным в своем роде.

И вот теперь Химмет понял, что на самом деле его не починили. Он умер. Этот Химмет – вовсе не тот Химмет. Та, прежняя его жизнь оборвалась как нить. Навсегда.

– Во дворе вас ждет посетитель, – сообщила доктор Кахраман на четвертый день реабилитации.

Химмету стало значительно лучше. Иголки почти исчезли. Он снова чувствовал себя самим собой.

Почему-то он думал, что во дворе его ждет Сезгин. Пребывание в клинике вернуло его в прежнее состояние души и разума – почти как после Белграда.

Конечно, то был не Сезгин. Сезгин в бегах… Химмет вспомнил непроглядную тьму церковного погреба, в котором его прятали. Ушел в подполье.

Это был Тарик. Он сидел на краю прудика, почти по локоть погрузив одну руку в воду. Когда Химмет появился во дворике, он посмотрел на него сквозь фиолетовые водопады данных.

– Они не даются в руки, – сказал Тарик. – Но я не могу остановиться, все пытаюсь потрогать хотя бы одну. – Он встал и стряхнул с руки воду. – Врач говорит, вам уже лучше. Мол, вы перенесли ударную стрессовую нагрузку. Вроде бы так она сказала. Немного расклеились?

– Такое случается, – кивнул Химмет.

– Несомненно. Слушайте… Не знаю, как мне вести этот диалог. Как будто мы все еще бродим вокруг да около и притворяемся, что вы не находили птицу? Или эту фазу мы уже проехали? Понимаете, мне надо знать, чтобы лучше подбирать слова и формулировки.

– Зачем вы это сделали?

– А, отлично. Значит, проехали. Я на это надеялся.

Тарик оглядел двор – сначала его взгляд показался Химмету праздным и рассеянным, но потом он заметил мелькание аналитических данных на стеклах его очков дополненной реальности. Стало быть, он сканировал местность. Проверял, не подслушивают ли их. Закончив, Тарик вытер мокрую руку о брюки.

– Понимаете, я люблю экспериментировать. Забавляться. Как любой хороший ученый, я не могу сидеть без дела. А знаете, чего ученые не любят больше всего?

– Нет.

– Когда им врут. Меня не отпускало подозрение, что вся эта чушь про ретикулярную активирующую систему и безусловную уникальность коннектома – вранье. Что нам пудрят мозги. Ну, вот я и решил поэкспериментировать. В свободное от работы время. Остаться на ночь в лаборатории и убедиться самому.

– Производство химер – подсудное дело. Человеческое сознание, запертое в теле животного – птицы, – подвержено искажениям…

– Забавно. Химера рассуждает о противозаконности производства химер. Вы ведь в курсе, что Институт производит ястребов для катарцев? О… – Тарик посмотрел на него. – Вы не в курсе. Вот это да. Я все время забываю, что многие вообще не представляют, что творится в мире. Слушайте, Химмет, законы законам рознь. Надеюсь, я не разрушу вашу эпистему, если открою тайну: Институт делает много чего «противозаконного», в основном – на экспорт.

– Однако химер не производит.

– Пока что нет.

– Кто это?

– Мм?

– Кого вы засунули в птицу?

– Ну, раз вам так надо знать – это женщина по имени Алтынай. Казашка, приехала сюда на заработки и погибла в аварии на верфи. Но успела скопить достаточно денег, чтобы забронировать себе местечко в загробном кондоминиуме. Довольно примитивном, надо сказать. Историческая реконструкция рыбацкой деревушки девятнадцатого века на побережье Черного моря. Кооперативу, который создал деревушку, не повезло с руководством. Они обанкротились, а Институт их выкупил. Да не смотрите так, ничего дурного мы с ними не сделали. Вся деревня хранится на институтских серверах, занимая микроскопическую их часть. Было бы куда хуже, если бы их просто отключили – а именно это и должно было случиться. Я ее просто… скопировал.

– Значит… она до сих пор там?

– Когда я проведывал ее в последний раз, она выпила чашечку салепа и пошла прогуляться на пристань – посмотреть, как рыбаки чинят сети. Скукотища! Проще помереть, честное слово.

– Как вы это сделали?

– Ну, я не хотел бы раскрывать коммерческие тайны… Суть в том, что есть определенный код, не позволяющий создавать два идентичных коннектома одновременно. Он автоматически генерируется при загрузке и привязывается либо к РАС исходного тела, если это временная история, либо к загруженному сознанию, если исходное тело умерло. Код надо просто вырезать – и вуаля! Можно неограниченно строгать копии.

– Но кем они будут? – Химмет почувствовал, как немеют пальцы на левой ноге. – Должен же быть кто-то… личность… индивид… тот, кто одушевляет коннектом. Должна быть… – Он осекся, сам до конца не понимая, как следовало закончить предложение.

– А, так вы религиозны? Думаете, коннектом не пустует – в его уникальном узоре, в ритмах электромагнитных полей человеческой нервной системы непременно живет душа? Каждый из нас неповторим, уникален и бесконечно сложен, во Вселенной нет и не может быть наших копий? Вы до сих пор в это верите? И откуда же берется эта самая душа – снисходит, слетает с небес на ангельских крылышках? Слушайте, я понятия не имею, кто они, эти копии. Какая разница? – Тарик пожал плечами. – А вот вы – кто?

Химмет посмотрел на небольшую стайку воробьев. Они наблюдали за ним, ждали хлеба. Больше всего ему сейчас хотелось вернуться в палату и ничего этого не знать.

Химмет умер.

Но я – Химмет, я помню свое прошлое, свою жизнь до войны. До всего этого. Я помню… начало. Пляж, отца, лодку на берегу… Детство.

– Да вы не волнуйтесь так. У вас половина лица обвисла. Кажется, для вас это действительно большой стресс. Я не хочу усложнять вам жизнь. Вижу, после этой беседы вам потребуется несколько дней на восстановление. Я напортачил… Добавил работы доктору Кахраман. Приношу извинения. Но, как только вы выйдете отсюда, я снова приду. Через двое суток после выписки. К тому времени воробей уже должен быть у вас. В противном случае я перебью всех ваших друзей-андроидов, одного за другим. С ними будет происходить разное… Нападения верующих, несчастные случаи. Все такое. Начну с тех, с кем вы здороваетесь по утрам, и постепенно доберусь до Сезгина. Я не хочу этого делать, но мне нужно думать о своей карьере. О репутации. Как я уже говорил, законы законам рознь. Вряд ли мир сейчас готов к нарушению этого закона. Я не хочу остаться без работы.

У доктора Кахраман ушло три дня на устранение ущерба. Каждый раз, когда она смотрела на поврежденный коннектом Химмета, с ее губ срывалась брань.

– Медитация! – сказала она ему на прощание.

Они стояли в залитом солнцем больничном холле. Косые лучи падали на безупречную, безликую мебель.

– Медитация и позитивный настрой – вот залог успеха. Продолжайте кормить птиц. Цените друзей. Катайтесь на велосипеде. Займитесь парусным спортом… Чем-то, что вас успокаивает. Не губите мои труды.

Доктор неожиданно заключила его в объятия. Раньше она так не делала. Когда она отстранилась, в ее глазах стояли слезы.

Она боялась за его жизнь.

Но Химмет уже умер.

– Остальные андроиды… – сказал он. – Вы иногда их осматриваете?

– Они более стабильны. К тому же Институт официально разорвал все контакты. Но да, я их осматриваю, по пятницам веду прием в открытой ими клинике в Кумкапы. Я прихожу туда вечером и консультирую всех желающих. – Она улыбнулась. – Скорее чтобы просто повидаться со старыми друзьями.

Паром вышел из Хаскея по расписанию, в шесть двадцать три. Пассажиров на борту не было, кроме одной молодой женщины в сером форменном комбинезоне текреевского мастера-наладчика. Черные волосы она подвязала красным платком. Чайки скользили над выкрашенным белой краской фальшбортом, затем взмывали в небо и опять спускались. Снова и снова. Такая у них была игра. Химмет время от времени наблюдал за чайками на пристани. Они ловили хлеб на лету, заранее предугадывая бросок, будто подстраивались под тебя. Хотя глаза у них были безжизненные и пустые, как стекло, в движениях чувствовалась осмысленность. Озорные, разумные существа.

Девушка ни разу на него не взглянула, однако, когда паром причалил в Фенере, Химмет пошел за ней. Она остановилась у лотка с симитами, купила два и направилась к скамейке на самом мысу, у волнореза из бетонных глыб и красного камня – обломков истории, не позволяющих морю поглотить сушу.

Когда Химмет подсел к ней, она разламывала симит на кусочки. Вблизи он понял, что это вовсе не девушка.

Безупречная работа: макияж, походка. Со стороны ни за что не догадаешься. Однако вблизи он учуял ее особый запах. Не «ее», осекся Химмет. Запах андроидов. У андроидов нет пола. Но этот замаскировался идеально – комар носа не подточит, – и Химмет решил считать его девушкой.

Сам Химмет по-прежнему считал себя мужчиной, хотя на самом деле у него уже пятнадцать лет не было пола, как и у любого другого андроида. Откуда же взялось это ощущение самого себя мужчиной?

– Сезгин передает привет, – сказала девушка-андроид. – Воробей лежит в обувной коробке – вон там, в мусорном баке, в двадцати метрах отсюда. Спит. Когда придет Тарик, просто отдайте ему коробку.

– Разве так можно? Просто отдать ее Тарику, не зная даже, что ее ждет, что он с ней сделает?

– Сезгин все объяснит. – Андроид положила на колени Химмиту симит; маленькие кусочки лежали на вощеной бумаге пакета. – Покормите немного птиц, потом заберите коробку и встретьтесь с Тариком в назначенное время. Отдайте коробку ему – и покончим с этим.

– Не могу.

Она стиснула его плечо.

– Медитируйте. Кормите птиц. Ясно? Вы не должны нести на себе это бремя. Цените друзей – и слушайте, что они вам говорят.

– Откуда вы…

– Найдите себе новое хобби. Например, парусный спорт. Что-нибудь успокаивающее.

Химмет кивнул:

– Понял. Правда, не все… Но я сделаю, как вы сказали.

– Хорошо.

Она встала и ушла.

С ближайшей шелковицы упали на землю два воробья – будто спустились по незримым нитям. Затем еще двое. Затем дюжина. Птицы запрыгали у его ног.

Забрав коробку, Химмет чуть-чуть приоткрыл крышку. Воробей спал в гнездышке из ваты, едва заметно дыша.

– Я очень рад, что вы не стали все усложнять, – сказал Тарик при встрече. – Честно говоря, я уже приготовился к бойне. Долгой, накладной и с печальным исходом. – Он открыл коробку и посмотрел на воробья. – Потом, когда вы сообщили, что птица у вас, я решил, что вы подсунете мне другую.

Они стояли на крыше жилого дома, в котором Химмет снимал квартиру. Кто-то из прежних жильцов устроил здесь веранду, и с годами она обросла уличной мебелью: появился древний, покореженный временем и непогодой столик, разномастные кухонные стулья с разводами ржавчины на хромированных ножках и выцветшими на солнце пластиковыми сиденьями. Росший в вазоне плющ уже заплел почти всю стену. Были на веранде и другие артефакты: бетонная черепаха, ящик из-под овощей с растрескавшимися керамическими горшками.

– Я при всем желании не смог бы дать вам отпор, – сказал Химмет. – Сражаться я больше не способен. Да и вообще мало что могу…

Где парусный спорт, а где я, с горечью подумал он.

– И нет нужды, – сказал Тарик, снимая очки и протирая их салфеткой из микрофибры. – Я ведь не злодей. Я всего лишь пытаюсь раздвинуть границы возможного, Химмет.

– Химмет умер.

Тарик растерянно поглядел на него.

– Ах да. Вспомнил. Вопросы религии. Вот что в итоге загонит вас в могилу – вас, но не меня. Я больше не теоретизирую и не философствую. Быть может, в один прекрасный день ученые обнаружат, что люди могут жить вечно – когда перестанут тревожиться по пустякам, которые не касаются их напрямую. Бросят попытки перекроить собственное прошлое так, чтобы оно обрело смысл. Или предугадать все гипотетические варианты будущего, уходящего ветвями в бесконечность. Если Химмет умер, с кем я сейчас говорю?

Он вновь нацепил очки, и в них тут же отозвалось эхо его вопроса: по стеклам замелькали различные изображения Химмета.

– Не могу сказать. Наверное… наверное, вы говорите с тем, кого люди называют Химметом. С конструктом, носящим это имя.

Тарик встал.

– Химмет всегда только им и был. Мы все – конструкты. Живите, дружище. Будьте здоровы.

– И займитесь парусным спортом, – пробормотал Химмет.

Тарик одарил его зеленой металлической улыбкой.

– По-моему, вам больше подойдет садоводство. Здесь, на крыше, достаточно солнца. Немного вашей заботы – и будет красота!

Химмет ждал в маленьком скверике на Золотом Роге, между морским музеем и старой верфью. Он опять наблюдал, как причаливают и отчаливают паромы, черная вода превращается в белую под их винтами и всюду беспорядочно кружат чайки.

На пристани авторазнорабочие, скрипя гидравликой, грузили баржу. Чайки садились на их могучие плечи и вновь взлетали, менялись местами в своей вечной игре.

– Могу наблюдать за ними часами.

Химмет не слышал, как она подошла, так был погружен в свои мысли. Он предавался размышлениям уже много дней. Первое время казалось, что это начало черной депрессии, из которой ему никогда не выбраться. Но постепенно она сменилась светлой, почти приятной меланхолией. Одиночество переросло в жажду общения. Он провел на крыше несколько дней. Либо на крыше, либо в ближайших садовых магазинах, где покупал грунт, семена и рассаду. Солнце явно шло на пользу. На солнце, когда он погружал руки в землю, ему становилось лучше. И в горшках уже появились первые всходы. Он повесил на веранде кормушку и установил маленькую бетонную поилку для птиц.

Андроид была в том же сером комбинезоне и красной косынке. С ней пришли Сезгин и Камуран. А чуть позади шагала доктор Кахраман.

– Я сделал, как вы велели. Отдал ему птицу. Чтобы спасти вас.

Сезгин кивнул:

– Мы знаем.

– Только я не пойму, как мне с этим жить. Она теперь в его руках, он будет ставить над ней опыты… – Химмет взглянул на доктора Кахраман. – Я только об этом и думаю. И вряд ли успокоюсь.

– Да, – кивнула доктор. – Вы не из тех, кто способен выбросить такое из головы.

– Можете больше не тревожиться, – вставил Камуран. – Она не очнется. Это невозможно.

– Почему?

– Начав исследования, Тарик обнаружит в коннектоме некий дефект. Неустранимую ошибку. Будет казаться, что ошибка возникла еще при копировании. Будто сама Вселенная хочет, чтобы мы были уникальны, не допуская существования двух одинаковых созданий. Полагаю, Тарик пробьется над этой загадкой еще много месяцев.

– Дефект – наших рук дело. Точнее, его создал и вплел в коннектом Камуран, – добавил Сезгин. – Это подлинный шедевр. Тарику прибавилось хлопот. Вряд ли он когда-нибудь распознает подлог – тот факт, что коннектом был несовершенен и нефункционален с самого начала. Он слишком увлечется новой загадкой, а поддельный коннектом искусно замаскирован. Мало кто способен отличить его от настоящего.

– Значит, она в безопасности?

Андроид в сером комбинезоне пожала плечами.

– Насколько это возможно в мире, где опасность грозит абсолютно всем.

– Хорошо, – кивнул Химмет. – Значит, все не зря.

– Конечно, не зря, – кивнула доктор Кахраман. – Это наша общая заслуга. К счастью, нас достаточно, чтобы разделить ношу. И вы, Химмет, сделали больше остальных. Кстати, вы выглядите гораздо лучше. Последовали моим советам?

– Парусным спортом не занялся. Медитировать не начал. Зато увлекся садоводством и провожу много времени на солнце. Вроде помогает.

– Вот видите! – обратилась андроид в сером комбинезоне к врачу. – Говорю же, парусный спорт – плохая идея. У меня от одной мысли, что придется лезть в лодку, немеют пальцы.

Она улыбнулась Химмету и протянула ему руку.

– Зато я с удовольствием полюбуюсь на ваш сад. И кстати, нас до сих пор не познакомили. Меня зовут Алтынай.

– Химмет, – отозвался он, беря ее за руку.

Да. Химмет – это я.