В сем мире бренном что есть «я» и «ты»? Решетки в лампе, льющей Свет из темноты.

МЕРТВЫМ СМЕРТЬ

Слова были наспех намалеваны красным на бетонном вазоне. Весной в вазоне расцветут тюльпаны. Для тех, кто может позволить себе весну, будут солнечные дни и толпы. Но пока в вазоне была лишь грязь.

Местный дворник в комбинезоне на несколько тонов темнее моросящего неба быстро стер надпись химсалфеткой, не оставив от послания и следа.

Того, кто это написал, уже наверняка арестовали. К чему так рисковать? Тебя оштрафуют, поставят галочку в личном деле – ради чего? Бессмысленный протест. Мир останется таким же несправедливым и жестоким, хоть испиши его бранью целиком.

Через дорогу, за оголенными зимними садами, возвышались минареты Голубой мечети. Дождевая пыль слегка размыла их контуры, проглотила острые кончики. В открытом кафе было холодно даже рядом с обогревателем. Знакомый холод мгновенно воскрешал в памяти Регины образы зимнего Стамбула: снег с шипением падает в воды Босфора, тает на крыльях чаек; утром кутаешься в плед, наблюдая, как дождь на стеклах искажает очертания кораблей в проливе; ледяной, отполированный веками мрамор мечетей; и, конечно, чай – душа и символ города, в грушевидных стеклянных стаканчиках, с тающим на дне кубиком сахара, обжигающий пальцы, всегда горьковатый на вкус и всегда разный. Мысль о том, что скоро все эти славные чудеса повторятся, успокаивала. Они были раньше и ждут ее впереди.

Регина стиснула свою загорелую мускулистую руку. Первый стакан чая она пролила, неуклюже задев этой самой рукой. Так хотелось скорей добраться до кафе, ощутить вкус Стамбула, крепкого черного чая в промозглый день, что она даже не стала ждать, пока сознание привыкнет к новой оболочке – по рукам и ногам бегали иголки, то и дело что-то сбоило. Старый официант лишь пожал плечами и принес ей новый стаканчик.

– Не беспокойтесь, бейефенди, – сказал он, протирая стол тряпкой. – Это бесплатно.

Второй стакан она подносила к губам осторожно. Да, вот тот самый долгожданный вкус! Теперь очередной стамбульский год официально начался.

Регина увидела Илькай, шагающую по тротуару своей неровной полусонной походкой. Та оглядывала столики, искала подругу. В этом году Илькай была блондинкой и настоящей красавицей, длинноногой, с изящным овальным лицом и точеными скулами. Но Регина узнала бы ее в любом обличье. Как и Илькай – ее. Обведя столики растерянным и озабоченным взглядом, она наконец приметила Регину и улыбнулась.

– Ого, – сказала Илькай, когда они обнялись и налюбовались новыми лицами друг друга. – Вот это поворот!

– Плохо, да? – спросила Регина, стараясь, чтобы ее голос звучал легко и беззаботно, однако в глубине души ощущая, как тревога разъедает чистую радость от встречи с Илькай. «Все сгинет, все смоют волны перемен// Ход времени источит даже камни…» – строчка из стихотворения, которое она когда-то учила. Имя поэта, как и многое, многое другое, она навсегда забыла.

Илькай улыбнулась, показав мелкие ровные зубки и краешек розовой десны. Улыбка не такая, как в прошлом году, но за ней – неизменность.

– Нет. Совсем неплохо! Наоборот, будет для нас что-то новенькое.

Подошел и тихо замер у столика официант. Илькай повернулась к нему.

– Мне два кофе. Принесите их вместе, пожалуйста. – Она поудобнее устроилась в плетеном кресле. – В первый день мне никак не проснуться.

Все хорошо, мысленно уверяла себя Регина. Пусть руки тяжелые и неуклюжие. Пусть нервы шалят. Все прекрасно.

– Ну, рассказывай! – воскликнула Илькай. – Рассказывай все. Над чем сейчас работают в твоей высотке?

– Ты не поверишь. Мы взяли заказ у комиссии ООН по анализу исторических конфликтов. Им нужен максимально подробный анализ Пелопоннесской войны. Весь год мы корпели над битвой при Пилосе – прорабатывали в деталях обмундирование, пищевой рацион солдат, погодные условия, сидели в симуляциях по двенадцать часов кряду. Понятия не имею, что мы ищем – от нас это скрывают, чтобы ненароком не повлиять на симуляцию условий, – но от уровня детализации просто крышу сносит! Лично я снова и снова прохожу симуляцию битвы на острове Сфактерия. Полуголодные, пытаемся держать фалангу. Меня, спартанского гоплита, уже столько раз брали в плен и увозили на корабле в Афины, что мне впору требовать надбавку за риск! Хотя изначально мы думали, что уложимся в шесть месяцев, прошел уже год, а мы и половины работы не сделали.

– Ну, оболочка у тебя суровая. В бою от тебя явно есть толк.

Регина вспыхнула:

– Когда меня перевели на новый стамбульский дистр, кто-то ушел в оболочке, которую я заказала. Ну и меня поставили перед выбором: или эта, или ждать еще. Я была в бешенстве. – Она взглянула на свою волосатую руку. – Ужасно, да? Нам в этом году урезали зарплаты на десять процентов. Старый дистр мне теперь не по карману, а новый просто кошмарен. Когда я пришла в себя, иголки бегали по всему телу, и я два часа не могла пошевелить пальцами! Шаталась как зомби, на улице все на меня оборачивались… И никто в дистре даже не извинился за накладку.

– Да брось, все отлично. – Илькай так быстро заглотила свой турецкий кофе, что над безупречной верхней губой осталась тонкая полоска гущи; она изящно стерла ее салфеткой. – Фортуна непостоянна, а мы все целиком зависим от IT-высоток. Я бесконечно счастлива, что ты оказалась здесь, когда я пришла в себя. Боялась, что тебя не будет… Что тебя задержали, вызвали обратно или поставили в список ожидания, а то и…

Илькай в первый день всегда была такой ранимой. Всегда рисовала себе какие-то катастрофические сценарии. Вообще-то она могла купить таймшер и получше – весной, когда цветут тюльпаны, а то и вовсе махнула бы в Протекторат Сан-Франциско, – но она из года в год выбирала недорогое межсезонье в Стамбуле, чтобы встретиться с Региной. Если уж на то пошло, именно Илькай была самой уязвимой, самой неуверенной, именно она всегда боялась за них. Деньги, напоминала себе Регина, еще не все, хотя многим кажется иначе – особенно тем, у кого их нет. Илькай работала в засекреченной высотке, отрезанной от остального мира, где решала сложнейшие вопросы безопасности, которые можно было распутать только с помощью логики, интуиции и невероятных усилий высококвалифицированного и опытного ума. Для Илькай, весь год лишенной каких-либо контактов помимо рабочих и вынужденной – из соображений той же безопасности – проводить таймшеры исключительно в Западных Протекторах, деньги совершенно точно были не главным. Она боялась потерять дружбу даже сильнее, чем Регина.

– Не волнуйся из-за новой оболочки. Будет… интересно. Новый опыт. Ладно, не вот прямо новый, но такого у меня не было уже очень давно. И я счастлива, что ты рядом – несмотря ни на что!

– В смысле?

Глаза Илькай едва заметно расширились, и Регина поняла: она проболталась. Выдала то, что не должно было покидать пределы засекреченных бункеров, где перерабатывались самые грязные слои мировых данных. Неудивительно, что ее так редко выпускали на волю: может, она и лучший в мире спец по вопросам кибербезопасности, но врать, увы, не умеет.

Илькай быстро взяла себя в руки.

– Правда, будет весело! Вид у этого парня серьезный. Даже опасный. Бог его знает, чем он занимался, пока не пришли мы. – Илькай коварно улыбнулась. – Буду представлять, что ты проделала путь длиной в тысячи лет и прибыла сюда с Пилоса…

– В каком-то смысле так оно и есть.

С одного из минаретов раздался зов муэдзина. Прорезав полный дождя воздух, уверенное и мощное контральто звучало так громко и властно, словно лилось из колонок, однако стамбульские законы запрещали использование каких-либо устройств для усиления человеческого голоса. Илькай и Регина дослушали песнь до конца, молча глядя друг на друга. Это повторялось из года в год и никогда им не надоедало. Когда муэдзин допел, Илькай поймала взгляд молодого официанта и жестом попросила принести счет. Юноша кивнул – без намека на улыбку. Благожелательный дедушка, который обслуживал Регину сначала, куда-то исчез.

В принесенном счете значилось два чая.

– Простите, – обратилась она к юноше. – Другой официант мне сказал, что за первый чай можно не платить…

Парень мотнул головой.

– Вы же сами пролили. Ваша вина. Вы и платите.

Регина попыталась возразить:

– Конечно, я заплачу, просто…

– Нет! Слушайте сюда, – прошипел юноша. – Мне плевать, что он вам сказал. Вы, оболочки, думаете, что вам все позволено. Руки не слушаются – значит, можно проливать чай и не платить. Можно не оставлять чаевые, ведь в следующий раз вас никто не узнает. Ну уж нет! Будьте добры платить за все, как остальные. Как настоящие люди…

– Да все нормально, мы заплатим, – вмешалась Илькай. – Приберегите свою речь для других.

Ошарашенная враждебностью молодого официанта, Регина ощутила, как внутри нее поднимается, туманя взор, волна химических реакций, вызванных яростью. Это было что-то новенькое: всплеск неуправляемой злобы, встроенный будто непосредственно в мышцы и кости, внезапное осознание собственной силы и желание ее применить – невероятно сильное желание, мешавшее трезво мыслить. Хотелось ударить этого официанта кулаком по лицу. А лучше – стулом.

Илькай повела ладонью над чеком.

– Все оплачено, включая стандартные чаевые.

Официант пожал плечами.

– Мне каждый день приходится обслуживать таких, как вы. Впору просить вдвое больше.

Он пробормотал им в спину что-то еще, но Регина не разобрала слов, зато увидела, как вспыхнули щеки Илькай.

Уходя, Регина обернулась на террасу кафе, в котором они встречались уже столько лет. Молодой официант стоял, скрестив руки на груди, и смотрел им вслед. Регина встретилась с ним взглядом, и тогда он, продолжая смотреть ей прямо в глаза, демонстративно плюнул на тротуар.

– Идем. Нас ждет…

Регина перебила Илькай:

– Что он бросил нам вслед?

– Не имеет значения.

– Нет, скажи!

Илькай мягко улыбнулась.

– Смотрю, тебе будет непросто сладить с мужской оболочкой. Ты же в такой раньше не бывала?

Регина помотала головой:

– Никогда.

– Попробуй ее оседлать. Как лошадь. Не позволяй гормонам и адреналину брать над тобой верх, не то отдача помешает трезво мыслить. Затуманит разум.

Регина потрясла головой, словно пытаясь очистить ее от всего лишнего.

– Да, я уже это чувствую. Так что он сказал?

Они зашагали в сторону собора Святой Софии. В этот ранний час тротуары и площади города были почти безлюдны. Лишь изредка из легкой дымки, не спешившей превратиться в настоящий дождь, проступали силуэты местных жителей, спешивших по делам.

– Я скажу, – отозвалась Илькай. – Если ты пообещаешь расслабиться.

Регина остановилась, взяла себя в руки.

– Конечно. Прости. Я так быстро завелась. Стыдоба!

Илькай игриво ткнула ее кулаком в плечо.

– Не забудь потом добавить это в свою симуляцию. Уверена, солдаты на Сфактерии испытывали точно такие же приливы адреналина и разум у них точно так же туманился от ярости.

Регина заулыбалась.

– Я подумала о том же. Аналитик аналитика видит издалека.

Илькай потянула ее к входу в собор, громада которого, окруженная массивными каменными контрфорсами, возвышалась впереди.

– Он сказал: «Вот вам, мертвым, в могилах не лежится!»

Регина услышала скрежет собственных зубов.

– Мы это заслужили. Обе. Мы много работали. Всю жизнь оттачивали свои навыки, двигали науку, трудились на благо общества и страны. Я не какая-нибудь богатенькая наследница, рассекающая на скоростном катере у берегов Корсики. Мы честно боролись за свои места в высотках и получили их заслуженно. Мы трудились в поте лица. И вообще… разве они не знают, кто обеспечивает их безопасность? Кто тратит здесь свои деньги, поддерживает работу их ресторанов? И… – Ее голос оборвался.

– Все, давай забудем об этом, – сказала Илькай. – Лучше заглянем в церковь, которой две тысячи лет, а тлен пусть остается тленом.

Дом, который сняла для них Илькай – старинный деревянный ялы на берегу Босфора, – был похож на свадебный торт, который только-только достали из холодильника: весь облитый, как глазурью, белой краской, нарядный, ажурный и ледяной. Во всех помещениях от подвала до крыши стоял нестерпимый холод. Система отопления с ним не справлялась. Илькай с Региной затопили в спальне камин, нашли в сундуке шерстяные одеяла и заказали очень поздний обед.

Когда привезли еду, обе умирали от голода. Закутавшись в шерстяные одеяла, как в супергеройские плащи, они мазали инжирный джем на свежий хлеб и смотрели, как мокрый снег летит над Босфором и залепляет окна белой слякотью. На бурлящих водах пролива качался маленький ржавый баркас: рыбак в черном дождевике и сапогах упорно пытался добыть из воды хоть немного белка. Из-под зюйдвестки торчала только его окладистая черная борода с проседью и громадный нос, похожий на топор.

Регина промокнула губы салфеткой.

– Подумать только, эти люди живут так же, как много веков назад жили их предки. Да, современные технологии немного помогают – эхолокация для обнаружения рыбы, точные метеопрогнозы… Но для рыбака, которому по-прежнему приходится ловить рыбу в любую погоду, мало что изменилось.

– Физические явления – само перемещение материи – остались неизменны, – согласилась Илькай, аккуратно намазывая джем на ломтик хлеба. – И наши тела это доказывают. – Она широко улыбнулась. – Поэтому мне так важна наша дружба. Это помогает не забывать о главном, о том, что лежит в основе жизни и мира. Конечно, наша работа тоже важна. И тот мир, и мы в нем – настоящие…

Регина закончила за нее:

– Однако все это слишком абстрактно. Нематериально. Конечно, там наши действия тоже имеют последствия…

– Не прямо сейчас, не в моменте, – вставила Илькай, а затем, помолчав немного, добавила: – Регина, мне ужасно этого не хватает. Весь год. Поэтому я пытаюсь столько всего запихнуть в эти несколько недель. И каждый год меня одолевает один и тот же страх.

– Чего ты боишься?

– Что в следующем году я не найду тебя в кафе. Эти несколько недель посреди зимы… Они для меня – все. Не просто отдых, а сумма и суть всего, что дорого мне в жизни. Я не говорю, что не ценю свою работу. Я по-прежнему верю в проект, он действительно спасает жизни. Сотрудники нашей высотки следят за порядком в полном бед и несправедливости мире, который ежеминутно пытаются разорвать на куски очень жестокие люди. Иногда мне кажется, что работа разъедает меня изнутри. Это как смотреть на тень под водой: ты знаешь, что бояться нечего, просто течение колышет безобидные водоросли, и тем не менее… А вдруг это акула? Вдруг у тени есть зубы и воля? Чем сильнее ты в нее вглядываешься, чем упорнее пытаешься различить очертания, тем больше убеждаешься, что видишь акулу. И в конце концов начинаешь в это верить. Постоянное наблюдение разрушает чувство безопасности. Разъедает рассудок. Раньше я боялась рассказать тебе об этом, думала, что стоит мне произнести это вслух, как все… рухнет. Исчезнет непринужденность, легкость, все будет уже всерьез…

– Я всегда буду ждать тебя в кафе. Каждый год.

После обеда погода не улучшилась. Босфор вздувался и бурлил, дождь лил стеной. Можно было долго сидеть за столом и разговаривать. Ужин приехал в мокром пакете, с которого текла вода, и они заплатили девушке-курьеру двойные чаевые. Солнце село, в темноте между бурлящей водой пролива и небом покачивались лишь огоньки рыбацких баркасов. Сразу после восьми утра кто-то позвонил в дверь. Регина и Илькай сидели у камина и пили чай. Илькай сразу напряглась, как кошка, заслышавшая вдали собачий лай.

На пороге стоял мужчина в длинном сером плаще, черных резиновых сапогах и прорезиненных штанах. В этом низкотехнологичном городе особенно жутко смотрелся его абгланц под зюйдвесткой, превращавший лицо в вихрь мерцающих и переливающихся узоров.

– Добрый вечер, – обратился к Регине синтезированный голос. – Простите меня за вторжение, я постараюсь отнять у вас как можно меньше времени. Мне необходимо поговорить с Илькай Авджи. Увы, дело неотложное.

На поверхности абгланца возникло удостоверение сотрудника Службы безопасности Стамбульского Протектората.

Сзади подошла Илькай.

– Входите, инспектор. Повесьте здесь все мокрое.

Пока он раздевался, Регина успела заметить крупное бордовое родимое пятно на тыльной стороне его кисти – оно расползалось картой неведомых континентов от запястья до первых костяшек пальцев. Стоило бы и руку прикрыть абгланцем, подумала она. По этому пятну я узнаю его где угодно.

Они прошли в гостиную.

– Извините, – обратился инспектор к Регине, – в связи с конфиденциальностью нашей беседы я попрошу вас ненадолго надеть вот это. Только на время разговора. – Он достал из кармана рубашки тонкий металлический шнур маскиратора. Как бы они ни старались придать шнуру безобидный вид (этот был веселенького желтого цвета), все равно он напоминал удавку. Регина села в кресло и позволила инспектору надеть на нее маскиратор. Он сделал это бережно, как муж, застегивающий колье на шее жены.

Она оказалась в парке Гюльхане, в самый разгар фестиваля тюльпанов. Цветы – крупные и идеальные, почти как искусственные – были всюду. Красные, белые, оранжевые, бордовые, фиолетовые и кремовые, они образовывали на клумбах яркие узоры. По дорожкам бродили редкие туристы, но в основном парк был пуст. Стоял прохладный весенний день, воздух пах сырой землей. Такого Стамбула Регина не видела с тех пор, как много лет тому назад начальство высотки урезало ей льготы и отпускные. Зато, подумала она, нагибаясь к китайскому тюльпану с оранжевыми лепестками и кремовой серединкой, потеряв эту красоту, она обрела Илькай. Оно того стоило. И все же было приятно – пусть ненадолго – вновь ощутить в воздухе теплое дыхание приближающегося лета, зажмурить глаза и видеть солнце сквозь сомкнутые веки.

Интересно, где кончается симуляция? Можно ли выйти за пределы парка? Лицо проходившей мимо туристки оказалось размытым, глючным. Нет, здесь наверняка только парк, крошечный островок цветов, зеленых дорожек и хорошей погоды. Регина пошла вглубь. Удастся ли добраться до Готской колонны? Хотелось взглянуть на этот древний памятник, по весне всегда окруженный цветами. Тут ворона, перелетавшая с ветки на ветку, заглючила прямо в воздухе, и ее крик исказили цифровые помехи.

Регина вновь сидела в кресле. Стоявший рядом инспектор прятал маскиратор обратно в карман рубашки.

– Не вставайте сразу, посидите минутку. На всякий случай. Еще раз приношу извинения за доставленное беспокойство. В благодарность за содействие Служба безопасности Стамбульского Протектората перечислит на ваши счета небольшую компенсацию. Увы, сумма скромная, но хватит на приличный ужин в каком-нибудь ресторанчике на Галатском мосту.

Илькай стояла у камина и грела руки.

– Мы вам очень признательны, инспектор. Позже я непременно оценю ваш визит и поставлю ему пять звезд.

Когда инспектор ушел, они обе почувствовали себя такими измотанными, что даже не стали ждать, пока прогорит огонь в камине. Регина не стала спрашивать, зачем приходил инспектор. То было негласное правило их дружбы: Регина никогда не спрашивала Илькай о работе. Та могла что-то рассказать сама, но вопросы не приветствовались.

– Пожалуй, в следующем году нам стоит выбрать другое место. Пора что-то менять.

– Что-то случилось? – Внутри у Регины опять закипала ярость. Перед глазами возник непрошеный образ: молодой официант сплевывает на тротуар.

– Ничего, – ответила Илькай. – Ничего не случилось. Очередное обострение конфликтов… Или слухи об обострении. Все как обычно: тени под водой. Просто водоросли… Акул почти не бывает, помнишь? Но за тенями надо наблюдать, это моя работа. И я ужасно от нее устала, Регина. Я устала бояться. Почему мне не оставят хотя бы эту малость, эти несколько недель в году? Неужели я не заслужила немножко покоя?

Утро пятого дня было ясным и холодным. Небо отливало перламутром. Обволакивающая все вокруг дымка поднялась и превратилась в тончайшую пелену между солнцем и землей. Регина и Илькай сели на террасе кафе у подножия Галатской башни, поближе к обогревателю, пили чай и кофе, неспешно завтракали – масло и мед на теплом хлебе, белый сыр, помидоры и яйца вкрутую. За соседними столиками сидели и другие оболочки – вместе и поодиночке, они смеялись или тихо читали газеты. Настоящие газеты на настоящей бумаге – одна из визитных карточек Стамбула.

Оболочки сидели на террасе, не обращая внимания на холод – только обогреватели их и спасали. Официант же стоял внутри, за стеклом, наблюдая за посетителями и потирая озябшие руки. То был стареющий мужчина средних лет, с редкими, зачесанными назад волосами. Местные воспринимают холод иначе, думала Регина. Для него эти холода длятся месяцами, приходят всегда слишком рано, а уходят слишком поздно. А для оболочек на его террасе это экзотика: после года симулированной жизни в высотках они всему рады. Кто все эти люди? Айтишники, конечно. Разработчики всех мастей, специалисты по работе с большими данными. Есть тут и математики-теоретики, и финансовые аналитики, ученые, астрономы, астрофизики и специалисты по качественному историческому анализу. А еще такие, как Илькай и Регина, с более эзотерическими специализациями.

Регина никогда не задумывалась о разнице между отдыхающими здесь оболочками и коренными стамбульцами – «местными», как их называли некоторые, но не Регина, которой нравилось и себя считать местной. Это ведь и ее город, раз она столько лет сюда возвращается, так? Они с Илькай уже совершили традиционный «обход» – посетили, невзирая на скверную погоду, все свои любимые места. Полакомились свежей рыбой на Галатском мосту (спасибо Службе безопасности Стамбульского Протектората), прогулялись вдоль морской стены, которая тысячу лет защищала империю, павшую более тысячи лет тому назад. На третий вечер они наблюдали с парома, как межзвездный передатчик на дальних холмах отправляет в космос сознание очередного отважного добровольца – на лазерном луче, навстречу фиаско и неминуемой гибели. Туристы на пароме аплодировали и ликовали. Местные словно не замечали происходящего.

Для них все было иначе. Официант дул на замерзшие руки и равнодушно оглядывал посетителей, которые мазали медом хлеб и смеялись. Он просто хотел тепла, хотел, чтобы наконец наступила весна. Для него время шло своим чередом – и чем быстрее, тем лучше. Да, туристы – это его хлеб. Зимой многие столики пустуют. Летом они заполнятся. За всеми столами будут сидеть оболочки. Они захватят город, отыщут самые аутентичные кафе, взвинтят цены, вытеснят местных в переулки и подворотни. А межзвездная программа все буксует… В ней заняты тысячи умов со всего мира, сотни корпораций, но уже много поколений подряд она не приносит никаких новостей, прорывов и результатов. Пять миллиардов человек в большинстве своем просто игнорируют обещания ученых, ведь куда больше их волнует своя нынешняя жизнь, а не гипотетические дома в других солнечных системах.

На дальнем конце террасы сидевшая одна за столиком женщина с темной косой беседовала с местным подростком, проезжавшим мимо на велосипеде. Тот нарисовал на листке бумаги карту и показывал на ней что-то пальцем. Затем вручил карту оболочке, и та стала изучать ее, улыбаясь ровными белыми зубами. Вдруг паренек сунул руку в карман, выудил оттуда маленький красный баллончик с распылителем и брызнул женщине прямо в лицо.

Регина среагировала моментально: вскочила, кинулась через террасу, повалила паренька на пол и принялась с размаху бить его руку об пол, снова и снова, пока не вышибла баллончик. Тот покатился прочь, подпрыгивая на булыжниках мостовой. Паренек ударил Регину по лицу – очень сильно и неожиданно больно. Но тут подоспели остальные, с улицы и из-за соседних столиков. Раздались свистки. Паренек мгновенно скрылся в толпе. Илькай принялась лить воду из бутылки на лицо пострадавшей. Глаза у женщины опухли и покраснели, она кашляла, задыхалась. Люди рядом терли глаза, пытаясь избавиться от раздражающего спрея. Какой-то мужчина предложил Регине салфетку, и только тут она заметила, что у нее идет кровь. Она прижала салфетку к щеке и почувствовала под пальцами биение фонтанчика. Стоявший рядом полицейский укладывал в герметичный пакет маленький окровавленный складной нож. Хозяин кафе стоял посреди опрокинутых столов и разбитых чашек, в отчаянии ломая руки.

В клинике ею занялся молодой медбрат, бывший военный, с серебристым двенадцатипалым протезом вместо правой руки. Он ловко и бережно накладывал Регине герметизирующую повязку, не переставая жизнерадостно болтать:

– Вам еще повезло, страховка покроет весь ущерб. А то иногда в полисе мелким шрифтом такого понапишут! То нельзя, это… В каждом пункте десяток подпунктов. У вас нож лишь задел скулу, обошлось без перелома. Большинство людей думают, что уж в оболочке-то можно позволить себе всякий экстрим: ноги себе ломают, занявшись парапланеризмом, или в драки лезут. А потом им выкатывают огромные счета за ремонт или предлагают замену, которая им не по карману. Но вы выбрали полный пакет, и правильно сделали. Наверное, давно вступили в программу? Цены на такие пакеты сейчас просто астрономические. Это удовольствие для министров и, конечно, посмертников. Ну, все готово. Через несколько дней лицо у этого парня будет как новенькое. Только постарайтесь особо не улыбаться. – Он ласково погладил Регину по щеке, затем размял все двенадцать пальцев протеза и невольно им залюбовался. – Господи, ну и штука! Если пытаться найти что-то хорошее в падении Бейрута, то это, ей-богу, моя рука. Шедевр!

В это время в другой комнате Илькай давала показания. Подняв глаза, Регина увидела инспектора из СБСП: он стоял в дверях, одетый в обычные брюки и футболку поло. Его абгланц странно мерцал под больничными лампами. Она узнала его по родимому пятну цвета граната.

– Надеюсь, с вами все в порядке, – сказал он. – После такого приключения.

Регина едва заметно кивнула.

– Посидите смирно еще чуть-чуть, – сказал молодой медбрат. – С этого края надо подклеить.

– Боюсь, нам придется отнять у вас еще немного времени. То есть у Илькай. Вы ведь сможете добраться до дома сами? Если нет, я пришлю к вам человека, он вас подвезет. Мы вернемся, как только сможем, но увы… – Пестрый щиток его лица повернулся к медбрату: – Если вы закончили, можете ненадолго выйти?

Медбрат пожал плечами и вышел в коридор.

– Увы, без вашей подруги и ее навыков нам никак не обойтись. Она нужна нам на несколько дней. Мы оказались в весьма… щекотливом положении. Нужно хорошенько все проанализировать. Политика жесткой экономии вынудила нас сократить штат. Вы не представляете, какая для нас удача, что Илькай отдыхает здесь – такую возможность мы просто не можем упустить. Ее навыки…

В дверях возникла Илькай.

– Инспектор, можно мы с ней побеседуем наедине?

Когда инспектор ушел, Илькай подошла к Регине. Легонько провела пальцем по герметичной повязке.

– Отличная работа. Просто класс! – Она заморгала. – Господи, ну ты и идиотка. Видимо, слишком много времени провела в этом своем симуляторе… Или новое тело виновато.

– Не знаю, что на меня нашло, – серьезно проговорила Регина. – Наверное, что-то витает в воздухе. Реакция была моментальная, я даже опомниться не успела.

– Что ж, – сказала Илькай, – больше так не реагируй. Я вернусь через день. Максимум – через два. Тем временем постарайся, пожалуйста, не геройствовать. И я жду подробный отчет обо всех твоих приключениях. Главное… – Она понизила голос: – Береги себя, ладно? Будь осторожнее… Тебе сейчас лучше держаться подальше от туристических мест. Сможешь?

Регина кивнула.

– Ах да. – Илькай дотронулась пальцем до ее подбородка, поросшего колючей щетиной. – Почаще брейся.

Они познакомились здесь много лет тому назад. Стамбул тогда был другим, в нем царил оптимизм, подумала Регина. Впрочем, нет, не царил. Никакой оптимизм не мог затмить присущей городу меланхолии, тоски по былому и давно утраченному величию. И все же город тогда казался светлее и ярче, как будто его подсвечивала изнутри надежда на лучшее. Многие годы в воздухе стоял ее эфемерный свет – словно потемневшие от древности камни покрыли свежей побелкой. На сотнях новых планет были развернуты релейные станции, и мощный передатчик на дальних холмах отправлял к звездам сознания отважных исследователей-добровольцев. Вот в какую славную пору они познакомились. Это случилось в воскресенье, в соборе Святого Георгия. Регина, никогда не верившая в Бога, решила сходить на службу. Тогда она пробовала много нового – медитации, мантры, молитвы… Куда податься человеку, который потерял все, возродившись из ничего? Монотонный голос священника и запах ладана – запах, тысячелетиями пропитывавший позолоту и гранит, – успокоили ее. Плоские лики святых с мудрыми глазами, тишина. В первые годы адаптации это было единственное, что помогало ей удержаться на плаву.

Илькай нашла ее во дворе собора. Она занималась тем же: бродила по храмам, мечетям и церквям в поисках покоя и смысла. Они как-то сразу совпали, сразу заговорили о сокровенном, медленно поднимаясь на вершину холма по древним улицам, где осыпающиеся дома и обгорелые остовы соседствовали с отреставрированными жилищами. Потом Регина и Илькай обедали в маленьком семейном ресторанчике, столики которого стояли под открытым небом, среди разрушенных, оплетенных плющом стен давно сгоревшего дома. Эта совместная трапеза для Регины была сродни причастию. Кто-то нашел ее и сделал целой. Без борьбы, без сомнений и жертв. С того дня они больше не расставались и решили в следующем году встретиться снова. И все.

Регина не сомневалась в Илькай. Если завтра она не придет, то такое может случиться лишь по одной причине: ее больше нет. Нет совсем.

Регина продержалась три дня, сидя в ледяном доме и стараясь не покидать азиатскую часть города. Некоторое утешение ей принесла книга, которую она откопала в букинистической лавке неподалеку: всеми забытый трактат об архитектуре насекомых. На цветных иллюстрациях – сложные постройки, возводимые разными букашками. То был труд какого-то англичанина, страстно увлеченного своим делом. Регина часами разглядывала слегка отсыревшие страницы, вдыхая ванильный запах разлагающейся бумаги. Илькай присылала ей ободряющие сообщения, полные фирменного сарказма, в которых выражала надежду на скорейшее возвращение. А время шло и неумолимо ускользало. Заплатит ли Стамбульский Протекторат за ущерб отпуску? Едва ли.

На четвертый день Регина решила вернуться на европейскую сторону. Людных мест она будет избегать, следуя заветам Илькай. На ипподроме, в соборе Святой Софии и Голубой мечети очень много туристов, а самая большая толкотня, конечно, на Большом базаре. Туда она не пойдет.

Собор Святого Георгия был на удивление маленьким. С каждым годом его посещало все меньше паломников и туристов, хотя раньше по великим праздникам он с трудом вмещал толпы верующих. Паломники битком набивались в небольшой, пустующий теперь дворик. Скромный серый фасад скорее мог принадлежать жилому дому, чем собору, однако во внутреннем убранстве было много золота и света.

Регина не стала заходить внутрь. Во дворике стояли, окружив невидимого гида, несколько оболочек. Под ногами у них разгуливали голуби.

– Самые ценные реликвии собора, уцелевшие в многочисленных пожарах, – звенел над головами туристов голос экскурсовода, – это патриарший престол, датируемый пятым веком, редкие мозаичные иконы и мощи двух святых: Григория Богослова и Иоанна Златоуста.

Регина подошла поближе, чтобы лучше слышать. Пришло сообщение от Илькай: «Регина, где ты?»

– Часть мощей этих святых, вывезенных из Константинополя во время Четвертого крестового похода в тысяча двести четвертом году, была в две тысячи четвертом возвращена папой Иоанном Павлом Вторым. Сегодня собор представляет собой музей…

Теперь Регина видела экскурсовода, стоящего в полукруге лиц – бледных, с покрасневшими от холода носами и синими губами. Большинство скучало и тихо переговаривалось, не обращая внимания на рассказ экскурсовода. Зачем они вообще сюда пришли, если им неинтересно?

«Я там, где мы познакомились, – ответила Регина. – По-прежнему не высовываюсь и жду тебя».

Экскурсовод был в теплом пальто и шапке. Он заметил подошедшую Регину и поднял глаза.

– …однако паломники по-прежнему его посещают.

Это был тот самый молодой официант из кафе, плюнувший им вслед. Он узнал Регину и саркастически улыбнулся.

– Они возвращаются каждый год…

И вновь сообщение от Илькай: «УХОДИ ОТТУДА!»

Экскурсовод воздел руки к небу.

– И будут возвращаться, пока мы их не остановим.

Все поглотил огонь.

Трирема сорвалась с якоря и начала медленно разворачиваться вправо. Весла взбивали серо-голубую воду. Регина сидела на палубе, солнце жгло ее обнаженную шею. Руки были связаны за спиной. На досках темнели капли крови, брызнувшей из раны на ее щеке, полученной в последнем бою.

На борту царил хаос, и многие солдаты побросали щиты, но она почему-то продолжала сражаться, пока один из афинских гоплитов не ударил ее плашмя мечом по голове. Тогда она рухнула, оглушенная, и не смогла подняться на ноги. Враги выбили из ее руки меч, прижали ее к земле и наконец скрутили запястья кожаным ремнем.

Кровь все еще стучала в голове после удара, да и давали о себе знать сотни других ссадин, порезов и синяков. Вдали исчезал узкий берег Сфактерии, за который они бились так отчаянно и так дорого заплатили: границы симуляции таяли, распадались в перламутровые клочья. Вскоре осталась только трирема да призрачный плеск весел, рассекающих несуществующие волны.

Подошел афинский гоплит, протянул ей воду. Регина не взяла: чувства и ощущения уже покидали ее. Она все равно не почувствует ни вкуса, ни прохлады воды. Рана тоже перестала болеть и исчезла. Кровь еще темнела на палубе, и солнце еще окрашивало доски в теплый цвет, но самого тепла не было.

– Думаешь, они в самом деле могли так сражаться – даже когда стало ясно, что все пропало? – Афинянин перерезал ее путы маленьким бронзовым ножом.

Регина легла на палубу. Еще секунду назад она чувствовала изнеможение и жар. Теперь – ничего, лишь едва ощущались под спиной твердые доски. Она закинула руки за голову и уставилась в сизую муть, заменившую небо.

– Да, – сказала она. – Многие сдались бы. Но всегда находятся те, кто сражается вопреки доводам разума, не думая о последствиях. Они бьются до последнего, даже когда это бессмысленно и невозможно. Они руководствуются лишь ненавистью, страхом и яростью. В прошлом году я забыла написать об этом в своем отчете. Об упрямстве, о том, что выходит за рамки стратегии.

Астрид, игравшая афинянина, а теперь вновь превращавшаяся в Астрид, немного помолчала, стянула шлем и бросила его на палубу. Тот упал без стука и исчез. Она со вздохом села.

– Ты права, наверное. Но я так устала заниматься этим каждый божий день! Хотелось бы знать, что они ищут. Где ключ к разгадке? Очередной год прошел, а конца по-прежнему не видно. Таймшер у тебя опять в Стамбуле? Неужели готова туда вернуться – после всего, что случилось в прошлом году? Тебя чуть не убили. Оболочку уничтожили. Ты чудом спаслась.

Утром, до начала рабочего дня, Регина получила сообщение от Илькай: «Я на месте, прибыла на день раньше и уже жду тебя».

Регина улыбнулась в пустое фальшивое небо, представив стаканчики с черным чаем, булыжные мостовые, пропахшие ладаном камни, шипение снега под крыльями чаек и подругу – множество лиц, оживленных ее присутствием, всегда разных и одновременно одинаковых.

«Конечно, я вернусь. И завтра, и через год, и через много лет. Это мой дом».