У первого снега был особый запах. Словно степная трава, тронутая первым морозцем, испускала последний сладкий вздох лета.

Тяжелые влажные хлопья снега летели на землю с серого неба, окаймленного желтым у горных пиков.

Всю ночь они шли молча. Дамира гадала, как остальные восприняли случившееся. Она всегда чувствовала эту пропасть между ними и собой. Да, она знала, чему надо их обучить, но не представляла, что творится у них в голове – насколько развито их мышление, что они способны понять, а что нет. Они не переставали ее удивлять как своим сходством с ней, так и отличием.

В последнее время эта пропасть начала сужаться. Дамира теперь лучше понимала их мысли, не облеченные в слова, – мысли, больше похожие на картинки, нежели на предложения. Она чувствовала общее настроение клана, ощущая в собственной крови вибрацию их шагов. Усталость. Страх. Печаль. Смятение.

Они оказались способны убивать, но это было против их природы. Животные миролюбивые и беззлобные, они не понимали, почему сначала им велели топтать людей – причем делать это вновь и вновь, – а потом перестать. Ведомые своим матриархом, они привыкли слушаться Дамиру во всем и шли бы за ней до последнего, покуда она жива. Она велела им убивать, и они убивали. Недоумевали, страдали, боялись, но все же убивали. Дамира надеялась, что больше не придется. Это было слишком невыносимо, даже для нее.

Пока они шли сквозь ночь, она то и дело проваливалась в прошлое.

Вот она у себя дома, в Томске, сидит на кухне с мамой и ест рыбу с рисом.

Они ели молча, сидя на табуретах друг против друга за кухонным столом. В комнате стояла жара и духота – несмотря на разгар зимы – и мучительно давили стены, хотя вокруг на многие километры расстилался самый большой лес на планете.

Дамира приехала из Москвы домой на каникулы. Несколько дней тряслась в дешевом плацкартном вагоне – другого билета не могла себе позволить, – где воняло немытым телом, перегаром, едой, табаком и туалетной химией вперемешку с дерьмом.

Все это она легко вытерпела, потому что соскучилась по маме, которую не видела много месяцев. Но сейчас она вдруг поняла, что им не о чем говорить.

Мама встретила ее на вокзале. Домой ехали на автобусе, который долго петлял по узким улицам, окаймленным грязными сугробами, и пятна света от фонарей желтели в лужах талой воды.

Мама расспрашивала Дамиру про учебу, биологию и однокурсников. Но ответы как будто не слушала.

Через некоторое время Дамира поняла, что не так. Дело не в том, что мама ее не слушает. Она просто ничего не понимает. Ей нечего сказать, потому что она никогда не училась в университете и не бывала в Москве.

Она вообще нигде не бывала. Окончив девять классов местной школы, она поступила в техучилище на повара. Поваром устроиться не вышло, и тогда она стала торговать на рынке рыбой. Этим всю жизнь и занималась. Когда она в последний раз выезжала из Томска? Дамира не знала.

Она взглянула на красную, обветренную руку матери, сжимавшую вилку. Изменилась не мама – та как раз ничуть не изменилась. Значит, изменилась Дамира.

Когда она приезжала сюда в последний раз, то была просто собой. Теперь же ей казалось, что ее – двое: одна Дамира сидела с мамой на кухне и молча ела, а другая наблюдала, как они едят. Она словно вышла из собственной жизни и смотрела на происходящее со стороны.

С этой странной позиции наблюдателя она, казалось, впервые увидела собственную мать – невысокую темноволосую женщину, торговку с рынка с распухшими и покрасневшими от труда руками. Эта женщина редко смеялась. Никогда не шутила. Не читала, разве что изредка просматривала газеты. Рано ложилась спать, чтобы с утра пораньше встать за прилавок. Эту женщину бросил мужчина, которого она никогда не вспоминала. Она вырастила дочь одна, даже не догадываясь, что творится у дочери внутри. Не понимая, что вообще-то ей полагается знать такие вещи.

Дамира осознала все это в одну секунду, соскребая вилкой остатки еды с тарелки. Вот что делает с человеком образование. Оно наделяет способностью видеть и подмечать. Анализировать. Обрабатывать увиденное. Мир вокруг оказался не просто так устроен – то был лишь один из многих способов устройства мира. И теперь Дамира видела множество других. Она больше не чувствовала себя взаперти в этой душной комнате – и в собственной жизни тоже, да, вот только перестать анализировать свою жизнь она не могла. Не могла жить, не пытаясь разъять каждое явление на части и внимательно изучить изнутри.

Образование дало Дамире очень много, но и многого ее лишило. Она утратила способность просто быть.

Вот почему она теперь чувствовала, что ее двое: одна Дамира сидела за столом, другая наблюдала. Обе они были ею, но та, что сидела с мамой на кухне, медленно умирала. Ее постепенно заменяла другая.

Ее жизнь в Томске закончилась. До нее только сейчас дошло, что она никогда сюда не вернется и, возможно, никогда больше не увидит мать.

Мама подняла голову и сказала:

– Ты изменилась. Но я рада, что у тебя появились новые друзья.

– Может, ты как-нибудь приедешь погостить ко мне в Москву?

Она знала, что мама не приедет. Так Дамира пыталась сказать: «Сама-то я никогда сюда не вернусь».

Мама странно на нее посмотрела. Тогда Дамира не поняла этого взгляда, но позже до нее дошло: так смотрит мать, осознавшая, что потеряла дочь – дочь, которую никогда толком не знала.

– С удовольствием!

Конечно, мама не приехала. И Дамира действительно больше не бывала в Томске. С матерью общалась по телефону – то были короткие бессмысленные беседы о житейских мелочах двух совершенно разных миров.

Беседы не причиняли боли. Если бы Дамира прекратила эти звонки, то тем самым признала бы, что у них с матерью не осталось ничего общего. А время от времени позванивать маме ничего ей не стоило.

Мать же поняла, что должна оттолкнуть от себя Дамиру, не подпускать ее близко, не привязывать к миру, который в конечном счете задушит и погубит ее. В этом выражалась ее любовь к дочери.

Мать пережила ту Дамиру-человека, но и она умерла много десятилетий тому назад.

Одни воспоминания тянули за собой другие. Дамира вновь очутилась в комнате с дядей Тимуром, снег мягко стучал в окна, ветер выл за стенами старого деревянного дома, свистел и стонал в щелях.

Мозг мамонта позволял ей проникать в собственное прошлое. Но сейчас что-то изменилось. За теплыми раскатами дядиного голоса она слышала поступь мамонтов, бредущих по ночной степи. Она знала, что если встанет и подойдет к окну, то не увидит на улице ни фонарей, ни домов. Лишь бескрайнюю степь, тонувшую в снегу, и очертания сородичей, разгребающих снежный покров в поисках заиндевевшей травы, а затем продолжающих путь по одному и тому же извечному маршруту.

Дамира начала терять нить дядиных слов. Порой они переставали быть словами и превращались в последовательности звуков, напоминавших утробный рокот мамонтов.

Вскоре, догадалась Дамира, стены исчезнут окончательно. Окно канет в небытие, а с ним и весь дом. И кровать, и ковер на стене, и абстрактные тропические заросли на обоях, и голос дяди Тимура.

Останется лишь снег, непрерывное движение стада, тепло издаваемых сородичами вибраций, что проходят сквозь землю и отдаются в костях.

Дамира будет только здесь, с ними, и другой Дамиры не останется. Она будет знать их, а они будут знать ее.

– Я построю хижину, – говорил шагавший рядом мальчик. – Я перезимую здесь, с вами. Если браконьеры вернутся, я смогу вам помочь. Мы их прогоним.

Очень осторожно – потому что людей так легко сломать – она опустила голову и боднула его, выталкивая из стада.

Сначала он не понял. Пришлось толкнуть его еще много раз, даже применить силу. И все равно он шел за ними очень долго, то и дело окликая ее по имени – по имени из прошлой жизни.

Она не отвечала.

Когда он попытался догнать остальных и пойти рядом, они стали выталкивать его из стада по очереди.

Мальчик кричал и топал ногами. Еще много дней он шел следом, на небольшом расстоянии.

В конце концов, как и Койон несколько лет тому назад, мальчик сдался и пошел своей дорогой. Он уходил все дальше и дальше, пока ветер не перестал доносить до мамонтов его запах.