Это только теперь, милый мой мальчик, у Слона есть хобот. А прежде, давным-давно, никакого хобота не было у Слона. Был только нос, вроде как лепешка, черненький и величиною с башмак. Этот нос болтался во все стороны, но все же никуда не годился: разве можно таким носом поднять что-нибудь с земли? Но вот в то самое время, давным-давно, жил один такой Слон, или, лучше сказать, малышка Слоненок, которая была страшно любопытна и кого, бывало, ни увидит, ко всем пристает с расспросами…

Дамира вновь попала в свое детство. Дядя Тимур читал ей сказку. То был дар мамонтов и слонов – находиться в нескольких временах одновременно. В настоящем и прошлом. Видеть не сон или обрывочные картинки, подобные минималистичным театральным декорациям, что возникают в человеческом сознании при попытке вспомнить былое: кусок лестницы, простыня в цветочек и книжный шкаф на черном фоне забвения. Нет. Дамира перенеслась в прошлое по-настоящему. Тимур сидел на краю ее кровати и читал книжку в простенькой матерчатой обложке – по такой ни за что не догадаешься, какие чудеса сокрыты внутри. Рядом действительно стоял шкаф, а еще на стене висел ковер с цветочными и геометрическими узорами, пахший пылью и шерстью. Обои были светло-зеленые, с узором из листьев еще более светлого оттенка. В этом лесу Дамира порой оказывалась по ночам, когда погружалась в сон.

Сейчас она слушала теплые вибрации дядиного голоса, рисуя в воображении мир, который дядя ткал из слов, и клевала носом. Если хорошенько прислушаться, она могла различить мягкий стук снега по стеклу – россыпи пунктуационных знаков между киплинговскими строками.

Она приставала к Страусихе, своей долговязой тетке, и спрашивала ее, отчего у нее на хвосте перья растут так, а не иначе, и долговязая тетка Страусиха давала ей за это тумака своей твердой-претвердой ногой. Она приставала к своему длинноногому дядьке Жирафу и спрашивала его, почему у него на шкуре пятна, и длинноногий дядюшка Жираф давал ей за это тумака своим твердым-претвердым копытом. Но и это не отбивало у нее любопытства. И она спрашивала свою толстую тетку Бегемотиху, отчего у нее такие красные глаза, и толстая тетка Бегемотиха давала ей за это тумака своим толстым-претолстым копытом. Но и это не отбивало у нее любопытства. Она спрашивала своего волосатого дядьку Павиана, почему все дыни такие сладкие, и волосатый дядька Павиан давал ей за это тумака своей мохнатой лапой. Но и это не отбивало у нее любопытства!

Прежде. Давным-давно. В те времена, когда дядя Тимур был жив и мама тоже была жива. В те времена, когда зимой снега наваливало столько, что узкая тропинка до школы превращалась в извилистый белый каньон. В те времена, когда ее личность еще была облаком пылинок-возможностей, готовых начать формироваться вокруг любого другого угодившего в него скопления пыли. Когда подаренный дядей плюшевый слон, обретя гравитацию, начал притягивать к себе эти пылинки и они все уплотнялись, пока не произошел взрыв. И получилась звезда, света которой хватило на всю ее жизнь.

Сидя на полу в своей комнате, дальний конец которой растворялся в красной пустыне, она увидела, как Вагамунда пихнул в костер вылетевший оттуда уголек. «Что ж, Дамира… думаю, есть люди родом откуда-то – как я. И люди родом из ниоткуда, как ты. И те и другие наделены силой».

Тогда, у костра, эти слова больно задели Дамиру, хотя Вагамунда не пытался ее обидеть. В Африке она всегда ощущала непрочность своего положения. Он был родом оттуда. А она нет. Она ходила в школу, учеба в которой длилась вечность, а потом поступила в университет, где изучала слонов (и параллельно биологию с экологией), узнавала подробности о слоновьем мире, казавшемся ей тогда чем-то туманным, расплывчатым и невесомым. Эдакой колониальной Африкой Киплинга – сказочным миром, созданным на потеху белому европейцу. Миром, далеким от настоящих проблем жителей и обитателей настоящего континента, имя которого носит.

Однако с годами слон обрастал плотью и кровью. Слон, который поначалу был для нее лишь плюшевой игрушкой, потом картинкой в книжке, а потом предметом тщательного изучения, наконец стал живым зверем, которого можно потрогать. Он стал настоящим. Стоило ей однажды прикоснуться – под бдительным присмотром махаута – к шкуре живого слона, она пропала. Пути назад не было. Потрогав слона, Дамира поняла, что останется с ними навсегда. Останется в их настоящем, не сказочном мире. Сперва она работала в лесах Мьянмы, где осматривала и взвешивала слонов, выводила им глистов. Затем переехала сюда, в Кению, на берега Васо-Ньиро, чтобы патрулировать территорию национального парка и собирать образцы слоновьего помета и крови.

А потом – хотя она изо всех сил пыталась задвинуть эти воспоминания подальше – она сражалась бок о бок с друзьями, пока все ее друзья не погибли.

И она тоже погибла.

Да, так и есть: Дамира умерла. Это существо, которое носило имя Дамира и помнило детскую комнату, где маленькая девочка в полусне слушала дядино чтение, было другим существом. И та Дамира, что сидела у костра и боялась никогда не найти себе места рядом с любимым другом, – это больше не она. Дамиру убили в лагере, в десяти километрах от клочка красной земли, где горел тот самый костер. Дамиру изрубили на куски, а ее голову отправили президенту Кении в дешевом полиэтиленом мешке из-под риса.

Эта же Дамира, это существо, сохранившее множество воспоминаний, было лишь картой сознания давно умершей женщины – картой, вложенной в тело и мозг мамонта, в его массивный скелет, плоть и сенсорную систему. Эта Дамира…

Нет, осеклась она. Тот, кто помнит, – жив. Та Дамира жива, она настоящая. Я здесь. И этого довольно. Я здесь, в степи, и в комнате, где дядя читает мне книжку. И у костра с Вагамундой, чьи истории о Гонконге по-прежнему живы в моей памяти. А значит, он тоже живет – во мне.

Я изменилась, это правда. И даже воспоминания мои изменились, ведь теперь я все воспринимаю иначе. Однако я здесь.

А Вагамунда ошибался: мы все родом откуда-то. У всех есть прошлое. Мы возникаем из наших воспоминаний; когда их набирается достаточно для прочной опоры, мы делаем шаг вперед и идем – в будущее, которое сумели представить благодаря им. Мы постоянно черпаем силы в прошлом, оно формирует и преображает нас на протяжении всей жизни, а мы формируем и преображаем его.

В самом деле, вспоминая теперь во всех подробностях подаренного дядей слона, она заметила одну странность. Игрушка была несуразная, ее наверняка сшили на какой-нибудь фабрике под Томском, где прошло Дамирино детство, а придумали люди, никогда в жизни не видевшие живьем ни слонов, ни других зверей, которых они пытались изображать. Дешевый плюш, темные пластиковые глаза и толстые белые бивни, которые быстро обвисли, когда набивка внутри слежалась.

Однако плюшевый слон был не серый, а коричневый. Тогда она не придала значения цвету: в конце концов, бывают ведь и розовые плюшевые слоны, и фиолетовые, и салатовые.

Теперь же Дамира увидела, что круг замкнулся. Тимур подарил ей вовсе не слона. Той первичной пылинкой, вокруг которой позже сформировались ее представления о собственном будущем, был мамонт.

А теперь она сама превратилась в мамонта.

В той комнате, из прошлого, Дамира встала с кровати и подошла к окну. Издалека доносился треск костра, и Вагамунда тихо рассказывал ей про Гонконг. Еще дальше, в темноте, патрулировал территории парка Муса, который пока что был жив.

Дамира подошла к окну и положила ладонь на раму.

Снег падал отвесно сквозь пятна света вокруг фонарей. Шкуры мамонтов, стадо которых толпилось под окнами, были усыпаны белыми хлопьями. Новорожденный мамонтенок, которому не исполнилось еще и месяца, бегал туда-сюда от мамы к тете, хоботом подбирая снег с тротуара и подкидывая его в воздух.

Они тоже там были. Были всегда. Даже прежде, давным-давно.

– Они все еще там.

Рядом стоял мальчик Святослав. Он опустил на глаза визор и стоял, слегка раскинув руки в стороны, управляя дроном движениями запястий и пальцев.

– Они все еще там. Нашли два перевернутых «Бурлака» и трупы водителей. Тот, которого остальные зовут Владимиром, хочет уходить как можно скорее, а доктор Асланов… Не знаю. Он молчит, за последний час ни слова не проронил. Тот, что с винтовкой, Энтони, взобрался на крышу «Бурлака», который мы не тронули. Несет караул или вроде того.

Темене таскала по траве куртку Константина, поддевала ее бивнями и хлопала себя ею по спине, как будто проверяла, насколько удобно отмахиваться ею от мух. Мамонтенок по имени Боронгот то и дело подкрадывался к валявшейся на земле винтовке, трогал ее хоботом и тут же давал стрекача, превратив свой страх в игру.

Мальчик, Святослав, повел рукой и снял с головы гарнитуру. У него на коленях лежал обруч «Александр» и наушник от него, найденный в степной траве.

Бежать охотник даже не пытался – только один раз пальнул из винтовки в воздух и замер в ожидании. Надеялся на пощаду?.. Он тоже назвал ее по имени. Совсем как Святослав минувшей ночью. Только на сей раз она не остановилась, хотя Константин отшвырнул винтовку и примирительно поднял руки. Даже шага не замедлила.

Святослав старался не смотреть, что осталось от Константина. Куртка, винтовка, обруч – все это уцелело. Но самого человека, который несколько минут назад проводил им инструктаж, попросту сровняли с землей.

Наушник принадлежал не ему. Его обронил в траву кто-то из убежавших, а нашел мамонтенок. Он осторожно подобрал его хоботом и принес Святославу. Тот же самый детеныш теперь обследовал брошенную винтовку, валявшуюся всего в нескольких метрах от растоптанного трупа. Видимо, он обнаружил наушник по запаху. Святослав никогда бы не разглядел в траве такую мелочь.

Сейчас он вертел штуковину в руках: черная блестящая ракушка с изгибом, повторяющим изгиб ушной раковины. Дамира дотронулась до наушника хоботом, и Святослав поднял на нее глаза.

Вопрос так и напрашивался. Однако он не посмел его задать.

Почему вы меня пощадили?