Запах костра.

В теле мамонта Дамира открыла для себя мир памяти, который Дамире-человеку был просто недоступен. Ее человеческая память тоже порой отзывалась на определенные запахи, но в сознании возникали не отчетливые картины, а скорее едва уловимые ощущения, обрывки и фрагменты событий, давно канувших в прошлое.

Однажды она наблюдала, как слон прикоснулся кончиком хобота к комьям навоза, оставленного другим слоном, а затем сунул хобот в рот, чтобы «распробовать» запах. Несколько секунд он стоял с закрытыми глазами и вспоминал, испуская низкий гул, уходивший в толщу земли.

Теперь, став мамонтом, Дамира поняла, что он испытывал. Слоновья память хранила не просто ощущения или обрывки давних событий. Запахи оживляли эти события целиком, во всех подробностях; для слонов картины прошлого были яркими и материальными, как нанизанные на нитку бусины. Одна вела к другой, другая – к третьей и так далее. Мир памяти был не менее полноценным и настоящим, чем мир вокруг.

Запах костра. Она вспомнила свой первый год в теле мамонта. Как она уводила Кару и остальных от степных пожаров. Выстраивала их в ряд. Учила, что от запаха гари надо бежать, спасаться, переходя вброд ручьи и отыскивая безопасные пастбища.

А потом настала суровая зима, и Дамира думала, что никто из них не выживет. Они скитались по заснеженной степи, умирая от голода и не понимая, что они созданы для этих мест, что их тела приспособлены к зиме, что они наконец-то дома. А они по-прежнему жили как выращенные в неволе слоны, наследуя культуру – и убогий менталитет плененного животного – у своих суррогатных матерей, тоже рожденных в неволе.

Дамира сумела разбить этот порочный круг. Она продемонстрировала, как доставать траву из-под снега. Она показала, что в обманчиво пустом мире можно найти пропитание, причем пищи не стало меньше, чем летом, ее просто нужно найти. Она научила их не бояться холода и снега. Она знала, что гемоглобин, содержащийся в эритроцитах мамонта, позволяет доставлять кислород к органам и тканям исполинского тела при более низких температурах. Что густая шерсть защищает их от морозов, что метаболизм мамонта рассчитан на обитание в этой среде. Чтобы выжить, они должны начать мыслить как мамонты. Не думать, что мир вокруг чужой и опасный. Это их мир, их дом.

Часть навыков, которым Дамира их обучила, были слоновьими. Долгие годы – годы своей человеческой жизни – она наблюдала за жизнью слонов в дикой природе. Теперь она принимала роды у самок и учила их вставать кольцом вокруг детенышей в случае опасности. Впрочем, до появления браконьеров мамонтам здесь ничто не грозило. Ни один современный хищник не мог побороть мамонта.

Чему-то Дамира научилась у слонов, а что-то узнала из книг и научных трудов о мамонтах. Вооружившись навыками, усвоенными из жизни и из книг, она возглавила стадо и повела его за собой.

Запах костра.

Цепь воспоминаний уводит в прошлое. В то, другое прошлое, где Дамира еще была человеком. Удивительно, что в теле мамонта она получила прямой доступ и к своим человеческим воспоминаниям. Теперь она могла буквально туда переноситься. Так, как это делают слоны, то есть оживляя прошлое во всех физических подробностях и красках настоящего. Необходимые для этого нейронные связи существовали и в ее человеческом мозгу, однако человеческие способности к воспроизведению элементов прошлого опыта значительно уступали слоновьим: та память проносилась по синаптическим путям поверхностно, вскользь, многое путала и слишком легко перескакивала с одной ассоциативной петли на другую, а восстановленные картины получались искаженными и фрагментарными. Она была ненадежна и несовершенна.

Теперь все иначе. Память мамонта мгновенно вернула ее в прошлое.

Только потянуло костром – и Дамира уже там…

Вагамунда сидел перед небольшим костром, который они только что развели. После захода солнца стало прохладно. Он увидел, что Дамира дрожит, и насобирал дров. Она хотела его остановить, но у них не было с собой ни палатки, ни спальников. Только «лендровер».

«Лендровер» сломался, когда они пересекали территорию парка в поисках стада. Здешним слонам не вживляли устройства слежения, они бродили по землям свободно и без всякого присмотра. Рейнджеры не доверяли чипам и дронам, которые по-прежнему применялись в других парках. Чипированных слонов, говорили они, браконьеры находят первыми. На стада, за которыми наблюдают с дронов, обязательно нападают. Поэтому здесь слонов искали по старинке – патрулируя территорию.

Биологи и рейнджеры выслеживали слонов по свежему помету, недавно объеденным или сломанным веткам, по следам у водопоев. Так вернее. В тот день у «лендровера» полетел передний мост и вдобавок сгорела вся электрика, включая зарядное устройство. Терминалы сдохли.

Они были одни, и путь до лагеря предстоял неблизкий. Впрочем, еды и воды было достаточно, дорогу они знали, поэтому не особо волновались. Вторжения браконьеров изрядно подпортили им удовольствие от наблюдения за слонами, и все же времена были еще не самые страшные: самих рейнджеров и биологов никто пока не трогал. Цены на бивни на черном рынке росли не по дням, а по часам, однако войны за слоновую кость, в результате которых гибли целые популяции слонов в Судане, Южной Африке и Конго, здесь еще не начались.

Природа вокруг еще не утратила своей первозданности, превращавшей это неприятное происшествие в маленькое приключение. Незапланированный поход позволил им ненадолго отвлечься от тревожных мыслей и неразрешимых проблем.

Вагамунда рассказывал Дамире о своих студенческих годах в Гонконге. Он получил стипендию и поехал изучать методы сохранения видового разнообразия в самое густонаселенное место на Земле.

– Нигде, – говорил Вагамунда, – нигде я не видел мира настолько людного, настолько урбанистического, настолько оторванного от природы и непохожего на здешние сельские края.

Отец и дед Вагамунды работали в кенийских заказниках. Сам он никогда не был городским жителем и до поступления в университет ни разу не бывал даже в Найроби.

– Метафорой города для меня стали термитники. Таким запомнился мне Гонконг – башни наподобие тех, что воздвигают термиты, только не из красной глины, а из стекла и стали. На людей там всегда смотришь сверху, а если спускаешься к ним, то попадаешь в безликую толпу. Слишком много людей, от этого они все на одно лицо. А я вырос здесь, где принято знать всех зверей и всех людей: что они делают, как живут, где их место. Учишься узнавать их издалека, по походке и силуэту. В Гонконге все сжато, перемешано, безымянно. Всюду толпы. Массы. И в этой массе я всегда чувствовал себя чужаком. Не только из-за цвета кожи – хотя это тоже сыграло роль, – скорее из-за совершенно чуждого мне городского образа жизни. Из-за плотности населения и отсутствия каких-либо связей с природой. С чем-то кроме этих бескрайних рукотворных каньонов и башен.

Однако со временем я осознал, что Гонконг тоже связан с природой. Да, у меня открылись глаза! Но увиденное мне не понравилось. Связь города с природой состоит лишь в том, что он вбирает ее, засасывает в себя. Поглощает. Гонконг был подобен водовороту: со всех концов света в него прибывали корабли, влекомые ветрами коммерции, и краны снимали контейнеры с судов, похожих на огромные плавучие города, заполненные всем, что только мог предложить мир. Я увидел поток вещей – рукотворных вещей, но не только. Там были растения, овощи и фрукты со всего мира. Срезанные цветы, даже с моей родины. Наш кофе. И, конечно, слоновая кость.

Поначалу изделия из нее попадались мне изредка. Шахматы однокурсника, которые в его семье передавались из поколения в поколение. Старинный набор для игры в маджонг в витрине магазина. А потом я стал замечать слоновую кость буквально всюду. В одном офисе на почетном месте висел за стеклом резной бивень, превращенный руками мастера в вереницу идущих гуськом слонов. Целый мир! Произведение искусства. Прекрасные и безжизненные слоны, рожденные из убитого слона, вырезанные из его тела. Когда-то это был его зуб, его инструмент, часть его жизни.

Среди небоскребов уцелело несколько старинных, забитых торговыми лавками улочек, унаследованных новым Гонконгом от старого. Эдакие заметки на полях, обойденные вниманием прогресса. И вот там, в витринах, красовались всевозможные диковинки. Куда ни глянь – всюду она, слоновая кость. Украшения, статуэтки, личные печати, давно утратившие какой-либо практический смысл, шахматные фигуры и фишки для настольных игр. Слоновая кость, превращенная в бесполезные безделушки, пропитанные кровью моей родины. Ей можно придать любую, самую причудливую и прекрасную форму, но начинается все с убийства. Нет, хуже: все начинается с убийства, которое происходит где-то очень далеко. В таком месте, где мастера, видящие в слоновой кости лишь сырье, материал для творчества, никогда не бывали. Им нет дела, что там происходит. Ведь это зона добычи.

Так началась моя политическая жизнь. Странное место для появления на свет политических убеждений молодого кенийца – среди заваленных безделушками антикварных лавок, в сердце чужого мира, на постижение которого мне не хватило бы и целой жизни. Но так уж оно вышло. Я увидел систему, в центре которой помещались города вроде Гонконга, Нью-Йорка и Лондона. Туда, как в водоворот, затягивало продукцию со всего мира. Там все превращалось в сырье. В товар. Вдали от центра, на периферии, находились такие места, как моя родина, – зоны добычи, откуда начинался сдвиг. Процесс перемещения продукции. Я видел корабли с рабами, снующие по морям подобно челнокам ткацкого станка. Видел поля сахарного тростника и хлопковые плантации. Видел чучела наших африканских животных в западных музеях. Видел редкоземельные металлы в терминалах, которыми теперь пользуются все без исключения жители Гонконга, Лондона, Нью-Йорка… Я видел все, что отбирали у природы и превращали в сырье, бездушное, обезличенное, денатурированное.

По какой-то причине – вероятно, потому что я вырос здесь, среди слонов, – мой взгляд в первую очередь всегда притягивала слоновая кость. Светлая и сияющая, она белела среди прочих объектов на витринах, как опарыши в ране. В конце концов до меня дошло: да, я знаю, каково это – жить в зоне добычи. Расти там, где у природы отбирают все ценное. А слон… слон сам – зона добычи. Так было испокон веков. Слоны громадны, но история эксплуатации их вида еще громаднее.

Вот тогда я и понял, что стану рейнджером. Постараюсь использовать полученные в университете знания для борьбы с этой эксплуатацией. Родители, конечно, прочили мне совсем иное будущее. Они представляли меня ученым в очках и ослепительно-белом халате, с приятной улыбкой на устах и шариковой ручкой в нагрудном кармане. Они думали, я буду жить в другой стране – то есть практически в раю. Там, где царит порядок, где у каждого дома свой ухоженный сад, где в магазинах с тихой музыкой продается все, что душе угодно, и для покупки достаточно одного прикосновения терминала или просто кивка. Но я больше не видел для себя такого будущего. Потому что у меня открылись глаза.

Искры от костра вспыхивали в холодном воздухе мимолетными созвездиями на фоне других, более постоянных созвездий в черном небе.

– Такова моя история, Дамира. Вот почему я здесь. – Вагамунда умолк, затем спросил: – А ты почему?

Дамира помнила, как больно резанул ее этот вопрос. Как она носила его в себе неделями, пытаясь найти ответ. Как он зрел, загнаивался и отравлял все вокруг сомнениями. Эти сомнения развеялись лишь позже, когда в парк пришла война и размышлять стало некогда.

А в тот вечер Дамира просто засмеялась.

– Потому что дядя подарил мне плюшевого слона!

Засмеялся и Вагамунда.

– Наверное, твои родители тоже хотели тебе иного будущего.

– Мне кажется, они про мое будущее вообще не думали. Поэтому я была вольна выбирать любое.

– Хм.

Вагамунда помолчал. Дамира наблюдала за его лицом: отсветы пламени превратили его в иссеченные тенями оранжево-желтые долины на темном фоне. Самые глубокие тени на дне каньонов сливались с ночной тьмой.

Она часто возвращалась в эту ночь – в это место, высеченное из глыбы забвения. Однако теперь, сидя у костра рядом с Вагамундой, она ощущала себя странницей. Гостьей из того времени, когда его уже нет в живых. И ее самой тоже нет. Дамире хотелось сказать ему: Я все помню. Теперь я ничего не забываю. Я буду помнить тебя, Вагамунда, все время, что отведено мне на этой Земле. Мы с тобой всегда будем встречаться здесь. Это наше место.

Вагамунда носком ботинка пихнул обратно в костер вылетевший оттуда уголек.

– Что ж, Дамира… думаю, есть люди родом откуда-то – как я. И люди родом из ниоткуда, как ты. И те и другие наделены силой.

Запах костра повел ее дальше, в детство, к раскрытому на кухонном столе учебнику биологии. Она подняла глаза от учебника и увидела, как через дорогу полыхает такой же старый бревенчатый дом – горит жарко и ярко, несмотря на метель.

Однако в ее памяти были и другие участки – отдельные звенья, которые больше никуда не вели. Целы ли те воспоминания? Плывут ли они в пустоте подобно планетам, преодолевшим притяжение своих систем и обреченным навеки парить в межзвездной тьме? Или растаяли со временем, рассеялись, чтобы снять с нейронов задачу по поддержанию ненужных связей?

Часть ее воспоминаний не мог оживить даже мозг мамонта. Очень большую часть.

Запах костра усилился. Она тихо шла вперед. Остальные заметили, что она старается не шуметь, и последовали ее примеру.

Уже близко.