Проснулся Хаято от покалывания в руке. Если честно, то болело все тело – затекло от неудобной позы, и голова раскалывалась. На мгновение мелькнула мысль, что будильник еще не прозвенел и можно поспать, но он от нее сразу отмахнулся.

Говорят, вчерашние беды утром кажутся незначительными, однако, оглядывая пустую, скудно обставленную комнату, Хаято приходил к неутешительному выводу – он попал в прошлое. Конечно, еще оставался шанс, что это излишне реалистичный сон (в супер-галлюцинацию он не верил и верить не собирался), но ни щипки, ни шлепки по щекам не приводили в чувство, да и у любого сна должен быть какой-то предел. Хаято его не ощущал. Наоборот, отдохнув, хотя бы и так, с больной головой и привкусом ночных кошмаров, он мыслил яснее – а значит, сном это быть не могло. Сон ведь изначально нелогичен, и в нем едва ли бы пришлось так напрягать извилины. Там ты просто веришь во все, что с тобой происходит.

Хаято сел и, морщась, потянулся. Дурацкие длинные волосы спутались, пальцами их расчесать не получалось, и это не добавляло хорошего настроения. Теория, согласно которой его удивительным образом занесло в какие-то древние времена, подтверждалась как раз ими, а еще болью – слишком она была… натуральная, как и все вокруг. На столе все еще лежали аккуратно сложенные горкой свитки и несколько книг, чуть заметно пахло травами и персиками – запахи, насквозь пропитавшие Ишинори, Хаято знал это.

Знал он и то, что изучает искусство оммёдо вместе с ним и старшим учеником Рюичи, будто эта информация была вшита в мозг на программном уровне. Будто он персонаж компьютерной игры и это его исходные данные.

В висках застучало с удвоенной силой, и Хаято решил отложить умственную деятельность хотя бы до того момента, как выпьет полный стакан воды и в идеале чем-нибудь перекусит.

С таким планом он заставил себя сесть, но встать не успел – сёдзи отъехала в сторону, и вместе с потоком свежего воздуха и тусклого серого света внутрь заглянул Ишинори. Хаято толком не удалось разглядеть его вчера при нормальном освещении, и сейчас он с легким недоумением отмечал детали – с уходом ночи бледная, выбеленная красота меркла, и взгляд светло-серых глаз даже немного пугал. Ишинори терпеливо вынес осмотр, поправил волосы на плече и быстрым, нервным жестом коснулся шеи с левой стороны, качнув алую длинную кисточку сережки.

– Доброе утро, – поприветствовал он. – Учитель велел дождаться твоего пробуждения, прежде чем начать ежедневную совместную медитацию.

– Медитацию? – нахмурился Хаято. – А, да… Точно. Утренняя медитация.

Он взъерошил волосы на затылке и широко зевнул. Птицы ещё только запели в лесу, а уже надо куда-то тащиться. Несмотря на неожиданно спокойное принятие того, что он каким-то образом перенесся лет на пятьсот назад, Хаято продолжал ощущать себя собой – человеком, который не мог и пяти минут посидеть в одной позе, не заснув.

Ишинори не пошевелился, чтобы уйти, и пришлось встать с жёсткого футона.

– Так и будешь меня пасти? – недовольно спросил Хаято.

– Что делать? – не понял тот.

Хаято и сам удивлялся, как в его голове переплелось столько всего несовместимого: он помнил пароль от своей электронной почты и дорогу до холодного ручья на северной части горы. Стоило только об этом подумать, и виски снова начинало ломить, так что он решил пока плыть по течению. В данном случае за Ишинори.

Рассвет только собирался тронуть первыми лучами вершину Канашиямы, но пока она тонула в тенях, прячущихся под деревьями и кустами, и небо ещё было подернуто синеватой дымкой умирающей темноты. На пороге стояли дзори[17], и больше никакой обуви не было. Хаято обулся и с любопытством огляделся. Двор, конечно, не изменился за ночь, но исчезла та настороженность, с какой Хаято вчера на него смотрел. Сейчас же он ощущал себя как дома, и это пугало.

– Тебе нехорошо? Тошнит? Давит в груди? – обеспокоенно спросил Ишинори, однако в его голосе угадывалось и любопытство.

– Нет. Чувствую себя прекрасно, – солгал Хаято.

– Аааа, – немного разочарованно протянул Ишинори. – Тогда идём. Все уже собрались у пруда.

Если выбрать тропинку из камней, что вела в сторону от дворика, огибая его и ныряя в заросли молодого багряника, можно выйти к причудливой формы пруду – сверху он выглядел как изогнутый карп кои, и его голову венчали мостки, у основания которых Куматани Акира поставил ажурную беседку. Он как раз сейчас был там – сидел, скрестив ноги и смежив ресницы. Впрочем, стоило показаться припозднившимся ученикам, как добродушные щелочки его глаз мгновенно расширились.

– Рад, что вы пришли, – сказал он. И не поймёшь, насмехается или правда рад. – Теперь можно начинать.

Трое юношей разошлись по сторонам и в один длинный прыжок оказались каждый на своем выступающем из воды гладком камне. Все произошло быстро, и Хаято не успел даже узнать, что ему делать.

– Чего застыл? Испугался? – усмехнулся Киёхико, а Рюичи вопросительно посмотрел.

– Наверное, ему ещё рано… – начал Ишинори, но Хаято в ту же секунду решил – будь что будет, и оттолкнулся от земли. Прыжок без разбега был обречён на провал, однако в воздухе что-то подхватило его и понесло к незанятому камню. Нечто теплое и, можно даже сказать, бережное. Оно поддержало со всех сторон, когда он наступил ногой на скользкую от утренней влаги поверхность камня и едва не сверзился. И только после этого пропало.

Это и есть его ки? Хаято помнил многое, но забыл, как она ощущается, и от этого почему-то стало грустно.

– Неудобство тела не должно влиять на течение вашей ки, – произнес учитель. – Восход солнца встретим здесь, и я хочу, чтобы вы вошли в гармонию с водой и воздухом, двумя из пяти элементов У-син.

Хаято украдкой оглянулся – Рюичи безмолвно повторил за учителем, удивительным образом балансируя в позе лотоса на крохотном покатом выступе. Чуть дальше неловко пытался поймать ускользающее равновесие Киёхико. Ишинори сидел с прямой спиной, Хаято мог видеть его беловолосый затылок впереди себя.

Протянуть руку и толкнуть… Но нет, слишком далеко.

Хаято помотал головой, отгоняя эти мысли, и в тот же миг соскользнул с камня и рухнул. В неглубоком пруду довольно сложно утонуть, но от неожиданности Хаято с головой ушел в холодную воду. Нащупал рыхлое дно ногами, и они по щиколотку погрузились в густой ил. До чего же мерзко! Хаято выпрямился, и проклятый камень оказался примерно на уровне его груди.

И до чего же стыдно!

– Учитель… – начал Ишинори.

– Не лезь, – рыкнул Хаято и подтянулся на руках. Занятия спортом поддерживали его в хорошей форме, и он легко вернулся на место и даже смог правильно сесть. Мокрая одежда раздражала, но ещё хуже – мокрые волосы. Густые и непослушные, они облепили лицо, тяжелый хвост оттягивал затылок.

– Помните о единении с природной ки, – мягко и плавно говорил учитель, и его голос погружал в транс.

Хаято не представлял, что и каким образом надо делать, и беспомощно озирался на других. Однако что-то внутри него знало все лучше, и тело само собой приняло нужную позу. С удивлением и даже восторгом Хаято понял – это помогала его ки. Она была теплой, даже горячей, от нее в животе будто разливалась согревающая жидкость. Хаято сконцентрировался на этих ощущениях, и голову повело. Ещё немного, и он бы снова упал, однако его окутала дымка, похожая на мерцающее марево. Она превратилась в кокон, будто прилипший к камню.

Учитель не обратил на его манипуляции внимания, а вот Ишинори обернулся. Всего на миг, за который выцветший взгляд добрался до самого нутра, сила в Хаято возросла. Запахло теплым паром и дымом…

А после Хаято всё-таки упал.

В плеске и брызгах потонули ругательства. Снова нащупав ногами вязкое дно, он выпрямился и зло выплюнул воду. А потом развернулся и, помогая себе руками и задевая толстые стебли лилий, побрел к берегу. Без разницы, что о нем подумают. Как же бесит! Они как будто издевались над ним – знали, что у него не получится, и все равно притащили сюда. Разве этот мелкий паршивец Ишинори не убеждал, что Хаято ещё «болен»?

Настроение становилось все хуже, и Хаято стрелой пронесся обратно к домикам. Теплое золото рассвета стремительно расплывалось по небу. Хаято с удовольствием полюбовался бы им, но не сегодня. Он ворвался в дом, не разуваясь, и взгляд сразу упал на стол Ишинори. Среди всего прочего там лежал тонкий нож.

Хаято смотрел на нож, а нож смотрел на Хаято.

Через полчаса ученики вернулись с медитации и застали Хаято на террасе в окружении влажных волос.

– Он с ума сошел… – тихо выдохнул Киёхико. – И что нам теперь с ним таким делать?

Ишинори просто смотрел, не отрываясь. А Хаято всего лишь решил немного постричься.

Ладно, он решил основательно постричься.

Он обрезал последнюю длинную прядь и бросил под ноги. Из-за спин замершей троицы появился учитель.

– Хо-хо, – забавно хохотнул он, сложив руки на груди. – Готов поклясться перед богами, что такого оммёдзи я ещё не видел.

– Такого дикого, – буркнул Киёхико, и Рюичи отвесил ему подзатыльник.

– Зачем ты это сделал? – отмер Ишинори.

– Потому что так удобнее.

– Не разговаривай с ним, а то заразишься. – Снова прыщавый.

– Удо… бней? – с запинкой переспросил Ишинори и беспомощно оглянулся на учителя. Куматани-сэнсэя единственного, разве что кроме держащего молчаливый нейтралитет Рюичи, ситуация в большей степени веселила, чем шокировала. Он подошёл ближе, посмотрел на Хаято с одной стороны, потом с другой, загадочно покачал головой и…

Пошел к себе.

– И вы ничего не сделаете? – крикнул ему вдогонку Киёхико. Вот же липучка!

– Ни одному оммёдзи не по силам прирастить то, что однажды было отрезано, – ответил учитель. – Даже если это всего лишь волосы.

С этим философским изречением он и скрылся с глаз за пышными зарослями магнолий. Киёхико схватился за голову, будто боялся, что следующим делом Хаято возьмётся за его шевелюру, и практически убежал. Рюичи похлопал Хаято по плечу с неожиданно сочувствующим вздохом и тоже ушел. И только тогда Хаято с опозданием сообразил, что если и правда находится в далеком прошлом, то рискует стать первым добровольно остриженным мужчиной в Японии.

Кстати.

– А какой сейчас год? – спросил он у оставшегося рядом Ишинори.

– Может, ты ещё и забыл, как называется империя Ямато? – смешливо фыркнул Ишинори и протянул раскрытую ладонь. – Это мой нож. И на нем, между прочим, мог остаться какой-нибудь яд. Ты же помыл его перед использованием?

– Нет…

– Ничего, если не чувствуешь острой рези в желудке и в глазах еще не темнеет, считай, пронесло. – Ишинори дождался, пока Хаято вложит нож в его ладонь, и улыбнулся. – Тебя ведь не тошнит?

Хаято как раз почти почувствовал тремор в пальцах, поэтому поспешно сжал их в кулаки.

– А ты не раскидывай свое добро где попало!

– Это и мой дом тоже. А теперь давай садись. Надо привести тебя в… порядок, – неуверенно закончил Ишинори, глядя на шевелюру Хаято с очень заметным сомнением. Отсутствие зеркала сыграло свою роль, и, проведя по затылку ладонью, Хаято убедился: стричь себя чужим ножом – вовсе не то же самое, что сходить к парикмахеру.

– Ну? – поторопил Ишинори. – Или боишься?

Хаято сразу сел на край веранды, Ишинори зашел ему за спину и опустился на колени, мягко шелестя одеждой. Внутри все напряглось в ожидании удара. У Ишинори было оружие, а Хаято сам позволил ему подойти сзади. Захотелось вскочить, развернуться, встретить врага лицом к лицу…

– Светлые ками, – выдохнул Ишинори и запустил пальцы в самую гущину на макушке. – С чего же начать?

В детстве мама так же причитала, если Хаято наотрез отказывался идти к чужой тете стричься. Та мама, которая осталась непонятно в каком времени-пространстве.

– Прости, пожалуйста, – заранее извинился Ишинори и натянул одну из непослушных прядей. Через пару секунду натяжение ослабло, и Ишинори выдохнул. – И все же Сога-кун прав, ты сумасшедший.

Хаято сидел с нереально прямой спиной, и Ишинори пришлось погладить его по плечам, чтобы заставить немного расслабиться.

– Ты любишь наших родителей? – спросил Хаято вдруг. Сам от себя не ожидал, если честно.

Наших – это тех, кто приютил пару бродяжек и назвал своими детьми. Тех, кто когда-то – в будущем? – сгорел во всепоглощающем пламени. Здесь и сейчас они казались Хаято более реальными, чем все, что он помнил о настоящем себе.

Руки Ишинори замерли.

– Люблю. Почему ты спрашиваешь?

– Мы всем им обязаны, ты ведь помнишь, да?

– Всем, что мы имеем, – подтвердил Ишинори. – Что ты на самом деле хочешь сказать?

Едва сдерживая вдруг вспыхнувший гнев, Хаято смял ткань хакама на коленях.

– Я убью каждого, кто захочет причинить им зло, – произнес он тихо и твердо.

– Едва ли такие люди найдутся, – в голосе Ишинори ощущалась улыбка. Он натянул новую прядь и чиркнул ножом, перерезая жесткие волоски. Он не понимал? Или притворялся? Хаято и рад бы просто смириться с тем, что, похоже, вернулся в прошлое, и прожить эту жизнь спокойно, но пока он не поймет, как так вышло и откуда в нем взялись другие воспоминания и знания, спокойствия ему не видать.

– Вот и все.

Ишинори убрал руки, и Хаято ощупал результат.

– В комнате есть зеркало, – Ишинори поднялся, – тебе надо посмотреть на себя.

Он скрылся в доме. Хаято все еще витал мыслями где-то далеко, поэтому не сразу последовал за ним. Мутное круглое зеркало из отполированной бронзы отражало хмурое лицо в обрамлении коротких вихров, отливающих на солнце рыжим. Вечно сонный из-за тяжелых век взгляд придавал ему недобрый вид, и Хаято не сразу узнал себя.

– Куматани-сэнсэй отправляет меня осмотреть больного, это довольно далеко отсюда, – донесся до него негромкий голос Ишинори. – Он велел мне взять тебя с собой на случай, если в мое отсутствие твое состояние ухудшится. Если ты готов, мы покинем гору, как солнце минует зенит.

Хаято все еще изучал себя в зеркале, будто видел впервые. В некотором роде так оно и было. Он, старшеклассник, сейчас выглядел куда взрослее, чем ожидал, хотя внешне оставался тем же.

– Меч, подаренный учителем, давно не покидал ножен, – продолжал Ишинори, ничего не замечая. – Возьми его с собой, вдруг по пути появятся силы вернуться к тренировкам.

– Меч?

Хаято нашел взглядом подставку для оружия у дальней стены. Память шепнула, что это обычная катана, довольно новая. Кажется, учитель велел выковать ее специально для своего последнего ученика.

– А когда появился этот, – Хаято поморщился, – как его там? Киёхико.

– Он пришел к учителю раньше нас с тобой, следом за Рюичи. Ты что? Забыл?

Это становилось опасным. Хаято задавал вопросы, которые могли навлечь на него неприятности, поэтому он раздраженно дернул плечом и отмахнулся.

– Много чести про него помнить.

Ишинори, кажется, это не убедило, но он не стал настаивать на честном ответе.

– Тогда, если все помнишь, разделим с остальными последнюю трапезу перед уходом.

Ишинори поднялся с колен и бесшумно вышел, а Хаято вернулся к изучению себя в зеркале. До этого момента он не сильно задумывался, каким образом получилось, что он не просто оказался в прошлом, но и выглядит точно так же, как и обычно. Ну, кроме бесячих длинных волос, но раньше никто не стригся коротко, по крайней мере, до Реставрации Мэйдзи[18] точно. Немного запоздало он понял, почему остальные так отреагировали.

«Нельзя, чтобы они что-то заподозрили, – подумал Хаято. – Сначала надо самому понять, что со мной случилось».

А ведь это была та еще проблема. Хотя проснувшись, Хаято уже не впадал в панику, как вчера, даже стало казаться, что все вокруг правы и он просто тяжело болел и горячечный бред теперь выдавал за истину.

Ками-сама! Он же не собирается поверить в эту чушь про лихорадку?

– Хаято-кун! – раздалось снаружи. – Поспеши!

Хаято перевернул зеркало отражающей стороной вниз и вышел на улицу. Только сейчас он заметил, что на некоторых деревьях темно-красным набухли бутоны – приближался сезон цветения сакуры. Точно, сейчас же март. Скоро начнется учебный год. Где-то…

Несмотря на хаос в голове, ноги сами привели его в один из зальчиков длинной постройки по правую сторону двора. Подобно забору, она огораживала его от буйной зелени Канашиямы и тонула в ее тени. Хаято знал, что здесь они ели, когда собирались все вместе: три ученика и учитель. Но нынче учеников было четверо, однако никого, кроме несчастного запутавшегося Хаято, это не беспокоило. И мест за низким столом тоже приготовили столько, сколько необходимо.

Куматани Акира восседал во главе на небольшом возвышении, а четыре подушки располагались друг против друга, с одной стороны уже сидели Ишинори и Рюичи, напротив предстояло сесть Хаято, рядом с Киёхико. Тот тоже не обрадовался соседству и чуть сдвинулся, когда Хаято, кивнув собравшимся, опустился на колени.

– Вот же бесстыжий, – буркнул Киёхико. Хаято решил сделать вид, что не слышал.

– Хаято-кун, как ты себя чувствуешь? – спросил учитель. – Готов перенести небольшое путешествие?

Серые глаза Ишинори сверлили Хаято, и это нервировало.

– Да, сэнсэй, – ответил Хаято, передернув плечами. – Я в полном порядке.

– Замечательно. Движение тела приведет в движение и застоявшуюся ки. Чем скорее ты нагонишь товарищей, тем лучше.

Ишинори выдохнул так, будто боялся, что Хаято плюнет ему в лицо вместо ответа. Образовалась неловкая пауза, и Рюичи молча посмотрел на учителя в ожидании. Никто не приступал к еде, пока Куматани-сэнсэй не начнет первым. Хаято тоже проголодался и сразу же после этого схватился за палочки. Отправил в рот кусочек маринованной рыбы, прожевал.

И это было… отвратительно.

Хаято научился готовить в раннем детстве, его отец родом из Осаки, и в доме всегда была очень разнообразная пища, со всевозможными специями и маринадами. И как можно так испортить рыбу, будто она плавала не в реке, а в радиоактивном болоте, он даже представить не мог. Во рту появился мерзкий горький привкус, а соли категорически не хватало. Хаято закусил рисом, но тот был слишком жестким, лип к зубам и комом вставал в горле. И тогда Хаято заметил, что не один за столом ест без удовольствия.

И только Киёхико уминал тошнотворное блюдо за обе щеки.

– Сегодня очередь Соги готовить, – сказал Ишинори, с трудом проглатывая недоваренный рис. Хаято помнил про очередность домашних обязанностей на горе, просто в воспоминаниях не было Соги Киёхико. Может, память стерла его, защищаясь от такого жуткого кулинарного таланта?

Пока он заставлял себя проглотить еще хоть кусочек, Рюичи стоически справился с обедом и даже не скривился. Если бы не скорость, с какой он избавился от дурно пахнущей рыбы, можно было бы заподозрить, что ему понравилось.

– Нам там не пора? – спросил Хаято, отодвигая от себя тарелки.

– Сначала все доедим, – шепнул Ишинори, наклонившись к нему через стол, – надо быть уважительными к еде.

Уважать помои перед ним Хаято ну никак не мог. Он вспомнил рамен на свином бульоне из закусочной их соседа по улице Эмото Го, какуни[19] по рецепту бабушки, куриный намбан[20] мамы. Да даже отец не мог так испортить продукты, когда готовил собу с овощами, решив устроить семье сюрприз.

Но делать нечего, надо доедать, иначе они просидят тут до заката.

– Мне гораздо больше нравилось, когда готовкой занимался только ты, – признался Ишинори позже. Ученики собрались во внутреннем дворе попрощаться с теми, кто уходил. Сборы не заняли много времени, Ишинори все необходимое уже собрал в походный мешок и деревянный короб на лямках, а самому Хаято и брать-то было особо нечего. Он вообще пока до конца не понимал, куда, а главное, зачем он идет. Он – едва разбирающийся в собственной голове.

Рюичи уверенно кивнул словам Ишинори.

– И ты туда же?! – обиделся Киёхико. – Вот и готовьте себе сами! Я из рода Сога, берущего начало у императоров древности, готовить должны слуги, а не я.

– Простите, юный господин, – притворно извинился Ишинори и отвесил неглубокий поклон.

Хаято наблюдал за ними со стороны, пытаясь разобраться, какие тут между всеми отношения. Несмотря на крики, Сога Киёхико не обиделся всерьез, а Ишинори подтрунивал над ним без злости. Они походили на группу школьников, а это Хаято было отлично знакомо. Он повернулся к Рюичи, и тот чуть приподнял брови и плечи, как бы говоря «что с них возьмешь».

– Хаято, если тебе больше ничего не нужно, то идем, – Ишинори закинул короб за спину и расправил сбившийся хвост, спадающий на грудь, хотя он и так был идеально гладким.

– А учитель…

– Он не любит прощаться, ты же помнишь.

Если честно, такого Хаято не помнил.

Они вышли в передний двор и, помахав на прощание пустому крыльцу, прошли под перекладиной торий и ступили на тропу, уводящую вниз с горы. Утреннее солнце, ярко освещавшее просыпающуюся землю, потускнело после обеда, зато не так сильно припекало. Без гривы спутанных волос стало гораздо удобнее, но теперь Хаято мешал меч. Сначала он пробовал нести его в руке, потом засунул за пояс хакама, но при ходьбе ножны задевали бедро, и это раздражало. Он почти решил сказать Ишинори, что отнесет меч обратно, пока они не ушли далеко, но тут в уме всплыли удивленные и пораженные лица, с которыми все смотрели на его стрижку, и решил потерпеть. В конце концов, раньше почти каждый носил оружие, было бы странно, откажись он от него без причины.

– Ты много молчишь, – заметил Ишинори. Тропа шла все ровнее, скоро появится развилка.

– О чем мне с тобой говорить? – буркнул Хаято.

– Например, о том, что у тебя после болезни провалы в памяти. Ты же не думал, что я этого не замечу?

А вот и та самая развилка: одна дорога сворачивала к деревне, другая вела прочь от горы. Им нужна была вторая, и Ишинори свернул на нее, вынуждая Хаято следовать за собой. В тусклом дневном свете нежно-розовое кимоно поверх красной оокатабиру и белых кукури-хакама, подвязанных под коленом, делали его силуэт каким-то нереальным, воздушным. И Хаято знал каждую его черту, каждый жест – но видел едва ли не впервые в жизни. Он был сбит с толку и не понимал, что чувствует и что должен чувствовать.

– Долго придумываешь ответ, – усмехнулся Ишинори и, зайдя вперед, обернулся. – Не бойся, я ничего не расскажу учителю и остальным. Сначала хочу понять, что это за недуг и как его лечить.

– Эй! Я тебе не подопытный кролик!

Ишинори беспечно пожал плечами и поспешил вперед, будто мнение Хаято его не особо-то и заботило. Он всегда был таким, но легче от этого не становилось.

«Он обманщик. Обманщик и хитрец, – зудело в мозгу. – Он улыбается тебе, как лучшему другу, но он уже однажды обманул. Теперь он твой злейший враг».

Хаято схватился за голову и надавил на виски. Как избавиться от этого внутреннего голоса, говорящего гадкие вещи? Да и был ли он? Звучал точно как сам Хаято, это были его собственные мысли, и он не контролировал их. Но не хотел, чтобы они начали контролировать его.

Разговор никак не продолжился, а Ишинори и не настаивал. Они вскоре добрались до идзакаи[21] на обочине, где их ждала крытая повозка с хмурым здоровенным возницей, отправленным доставить их к месту назначения. Ишинори первым забрался внутрь по приставным порожкам, за ним Хаято. Повозка тронулась.

– Окамото-сама весьма щедр, – заметил Ишинори, покачиваясь в такт движению. – Вернее будет сказать, весьма нетерпелив.

– Кто он такой? – спросил Хаято. Сидеть на коленях было неудобно, и он согнул одну ногу, а другую свободно вытянул, почти касаясь примостившегося напротив Ишинори. Тесновато, но все лучше, чем тащиться пешком не пойми сколько.

– Я думал, ты уже и не спросишь. Окамото Такаюки – богатый купец, сделавший себе состояние на торговле с заморскими странами. По происхождению не из старых родов, но говорят, что спеси в нем хватит на целого императора.

– И чего этому торгашу надо?

Ишинори приподнял светлые брови.

– Ну… Можно быть сколь угодно богатым, но останутся вещи, которых не купить за деньги. Куматани-сэнсэй сказал, старик болен, и никто не может найти причину недуга.

– А ты можешь?

Хаято не скрывал недоверия, и Ишинори сразу напрягся.

– Вот и посмотрим, могу или нет. Учитель бы не отправил меня просто так.

Глядя на его возмущенное лицо, Хаято испытывал удовлетворение. Захотелось еще как-то задеть, но так долго думал, что задремал. Повозку мягко покачивало, от Ишинори сладко пахло персиками, а ночь выдалась непростой, так что Хаято не стал бороться с сонливостью и закрыл глаза, продолжая сидеть, опираясь на ножны с мечом.

Ему не снилось ничего, только вязкая серая хмарь, в которой он тонул, как в трясине, и, проснувшись, чувствовал себя безумно уставшим, будто прожил во сне целую жизнь. А судя по настроению, была она не очень счастливой. Ишинори, кажется, тоже дремал, так и не сменив позы, но стоило Хаято пошевелиться, как он тут же уставился на него немигающим взглядом. И в полумраке закрытой со всех сторон кабинки на миг почудилось, что глаза у него пронзительно голубые.

– Когда ты так пялишься, у меня мурашки по всему телу, – пожаловался Хаято и размял затекшую шею. Снова не получилось по-человечески поспать. Вот бы у этого Окамото были нормальные кровати…

– Мы подъезжаем, – сказал Ишинори спокойно и постучал в заднюю стенку. – Эй, уважаемый! Высадите нас в деревне, мы прогуляемся.

– Куда ты гулять собрался? – начал было Хаято, но Ишинори шикнул на него, а тут и повозка встала, качнувшись напоследок вперед-назад. Пока Хаято выглядывал за занавеску, Ишинори проворно выбрался наружу, не дожидаясь подножки. Звук, с каким он приземлился, Хаято не понравился. И действительно – недавно тут прошел сильный дождь, и дорогу, никогда не знавшую асфальта, размыло, и она превратилась в хлюпающую грязную жижу. Тут Хаято и порадовался, что их хакама ниже колена затягивались шнурком, иначе на светлой ткани остались бы коричневые брызги.

Возница поторопил лошадку, и повозка, поскрипывая двумя большими колесами, покатилась по единственной улице вперед и вверх. Хаято не понимал, зачем им месить грязь, если их ждут в другом месте, но Ишинори деловито осмотрелся и пошел по следам колес.

Хаято давно не бывал за городом. Впрочем, все стало неважно, когда он сделал с десяток шагов под хлюпанье, с которым сандалии погружались в быстро затягивающиеся лужи за его спиной. Эти ощущения, запах мокрой земли были ему знакомы не по картинкам из памяти, а на каком-то другом, более глубоком уровне. Он так задумался над этим, что чуть не врезался в Ишинори, замершего посреди дороги.

– Я чувствую болезнь, – сообщил он, втягивая носом влажный воздух.

– Ты собака, что ли? – хмыкнул Хаято.

– А ты принюхайся, тоже залаешь. – Ишинори снова пошел вперед.

Хаято и правда принюхался, но запах ему просто не понравился, поэтому он решил предоставить это другим.

Деревенька была небольшой, вытянутой вдоль дороги, поднимающейся на холм, унылой и как будто заброшенной. Не дома – нищенские хибары. Хаято поежился, ощутив на себе невидимые взгляды. Здесь точно обитали люди, и они напряженно следили за чужаками из глубины своих жилищ. Ладонь сама собой легла на оплетку катаны. Оглядевшись, он заметил колодец недалеко от крайних домов. Он торчал из земли и буквально приковывал к себе взгляд.

– Смотри, – Хаято кивнул на него. – Странный он какой-то.

– М? – Ишинори едва удостоил его вниманием. – Колодец как колодец.

И пошел дальше. Хаято напоследок еще раз оглянулся, не понимая, что заставляло его испытывать беспокойство. Впрочем, было бы странно в его ситуации не нервничать.

Ишинори ушел вперед, осторожно выбирая места почище, и у него даже отчасти получалось. Хмурое, низко нависшее небо пожирало дневной свет, которому и так осталось жить недолго, и разлившаяся вокруг серость будто нарочно выделяла его фигуру из однотонного пейзажа – такую вызывающе светлую.

Интересно, как со стороны выглядел сам Хаято?

Тут Ишинори вдруг ускорился, наплевав на брызги, осевшие на белых штанинах, свернул направо и остановился возле чьего-то дома. Хаято услышал тихий стон, а после разглядел лежащего на земле человека. Сначала он даже не разобрал, мужчина это или женщина – все видимые участки его тела покрывали нарывающие язвы. Их было так много, что казалось, будто вся кожа содрана и кровоточит. И запах… Только подойдя достаточно близко, Хаято уловил сладковатый душок гнили, тошнотворный до невозможности. Он отшатнулся, а Ишинори, наоборот, наклонился к бедолаге и тронул за плечо.

– Где вы живете? Мы отведем вас домой.

Хаято опомнился и застыл, пристыженный. Человеку плохо, брезгливость тут неуместна.

Ишинори пришлось низко наклониться, почти прижимаясь ухом к слабо шевелящимся губам, чтобы услышать ответ. Он поманил Хаято, и вместе они подняли человека на ноги. Это оказался мужчина, и жил он за соседним забором, не добрался до дома буквально с десяток шагов.

Запах болезни – тот, о котором говорил Ишинори, – пропитал темное помещение. Зайдя с улицы, Хаято вообще ничего не смог увидеть, потом появились очертания предметов: округлая печь камадо, возле нее емкость для воды под крышкой, какие-то чаны и кувшины, у другой стены свалены соломенные корзины. Утоптанная земля заканчивалась у деревянного настила с расстеленным на нем одеялом. Тонкая полоска света падала из окна под потолком с неплотно прикрытой ставней. Одним словом, все было хуже, чем Хаято мог себе представить.

– Где ваша семья? – спросил Ишинори, укладывая мужчину на настил. Разулся и, перед тем как опуститься на колени рядом, поднял ставню и подпер прутом.

– Нет… никого, – раздался в ответ слабый шепот. – Все умерли…

Хаято поёжился и опустил взгляд. Таким горьким смирением веяло от этих слов, что хотелось оказаться как можно дальше. Мужчина сам не мог поднять руку, и Ишинори бережно взял его за запястье, чтобы проверить пульс. Кожа там была расчесана до кровавых, незаживающих борозд, но на лице Ишинори не отразилось ни капли брезгливости.

– Уходите… – простонал больной и попытался оттолкнуть Ишинори. – Мы прокляты!.. Берегите свои души!

Крик отнял последние силы, и мужчина затих, видимо, потерял сознание. Ишинори отпустил его руку и озадаченно нахмурился. Потянулся к ленте, стягивающей волосы, но так не дотронулся.

– Что это за болезнь? – рискнул спросить Хаято. – Она заразная?

– Вполне возможно.

– Тогда надо позвать врача! То есть я хотел сказать, лекаря.

– Я лекарь, – ответил Ишинори и, прижав рукав к носу и рту, наклонился к больному и по очереди поднял ему веки, повертел лицо за подбородок, разглядывая в тусклом сером свете. Хаято и со своего места видел, насколько жуткое было зрелище. Будто кислотой облили.

– Если это какое-то заражение, то оно зашло уже слишком далеко, – наконец изрек Ишинори и отстранился. – Я в силах облегчить боль, но спасти его могут только боги. Надеюсь, он усердно молится.

– А его семья… – Хаято вдруг понял. – Они умерли так же?

– «Мы прокляты», – процитировал Ишинори, спустился с настила и обулся.

– Ты же не веришь в проклятия?

– Проклятия – это темная сторона оммёдо, странно в них сомневаться. – Ишинори подошел к баку с водой, зачерпнул, чтобы омыть руки, но так и замер с ковшом. – Проклясть могут люди и не люди тоже. И второй вариант не так страшен, как первый.

– Почему? – опешил Хаято. Даже не стал спрашивать, что значит «не люди». Призраки, что ли?

– С людьми гораздо сложнее договориться, а человеческое слово – самая сильная магия на свете.

Пока объяснял, отставил полный ковшик, достал из своего короба маленький керамический флакончик и перелил часть воды в него, плотно закупорил. Хаято следил за его действиями с недоумением.

– Зачем тебе чужая вода? У нас с собой целая фляга.

Ишинори улыбнулся.

– Я рад, что хоть в чем-то ты не изменился. Все такой же недогадливый.

– Следи за словами, – мигом набычился Хаято.

– А в чем-то изменился, – спокойно продолжил Ишинори и прошел мимо на выход. Желание толкнуть его в спину стало таким сильным, что Хаято пришлось снова воспользоваться ножнами бесполезного меча, чтобы занять руки. Затевать драку сейчас будет глупо.

Снаружи стало будто бы еще пасмурней и тоскливей. Заморосил мелкий дождик, больше похожий на мокрую пыль, пленкой покрывающую кожу, волосы и одежду. Из-за такого не откроешь зонтик, но он делает все, что дальше десятка метров, размытым и серым. Да и зонта у них с собой не было. Ишинори задумчиво скользил взглядом по двум рядам домишек по бокам от дороги, и пальцы его левой руки беспокойно постукивали по локтю правой.

– Думаешь, я совсем тупой? – начал Хаято издалека. – Люди могли заразиться какой-нибудь инфекцией, напившись грязной воды.

– Я сказал «недогадливый», а не «тупой», – поправил Ишинори, даже не взглянув на него. – Это значит, что ты соображаешь медленнее, чем я. И да, большинство поветрий распространяется из-за плохой еды и воды, а также из-за грязи.

– Грязи тут достаточно.

– Но воду я проверю, когда появится возможность.

Хаято с трудом представлял себе, как он собирается проводить анализ питьевой воды в этом дремучем средневековье, но Ишинори уже пошел дальше по улице, и теперь его шаг стал широким и торопливым. Пришлось поспешить, чтобы не отстать.

За пределами деревни дорога повела их на холм с причудливым строением на самом верху, похожим на множество коробок, установленных в беспорядке друг на друга. Ниже холм опоясывал высокий каменный забор с башнями-бойницами, он вился серпантином, создавая многослойную защиту. А само авангардное строение тянулось к набухшему небу шестигранной башней с обвисшим в безветрии полотнищем на шесте.

– Что это за уродец? – не сдержался Хаято, хотя подумал, что явно видел что-то похожее прежде. Впрочем, красивее от этого строение не стало.

– Не ляпни такого в присутствии хозяина. Этот стиль называется «андзэн»[22], его привезли в Ямато лет двадцать назад. Кстати, очень распространенная архитектура среди феодалов и богатых землевладельцев. Кому делать нечего, так те перестраивают родовые усадьбы, лишь бы поспеть за модой.

– Выглядит кошмарно, – не оценил Хаято. В хаосе липнущих друг к другу пристроек и надстроек не было ни красоты, ни вкуса. Хаято жил в Киото и насмотрелся на замок Нидзё – вот где настоящее величие.

В очередной раз в голову закралось сомнение – куда на самом деле Хаято попал? Если это прошлое, почему такое странное? Почему ему упорно кажется, что все идет не так, как должно? Но, как и присутствие на горе четвертого ученика и немота Рюичи, авангардная постройка местного богача не вызывала у того же Ишинори никаких вопросов.

Хаято мысленно зафиксировал еще одну пока неразрешимую загадку (будто их и так было мало) и кивнул в сторону виднеющихся в ранних сумерках ворот.

– Да уж, безопаснее некуда. Его разве что с воздуха бомбить.

Ишинори бросил на него странный взгляд и пожал плечами.

– Спокойные времена заканчиваются. Может, только мы на своей горе до сих пор этого не заметили.