Дом Джаббы встретил спертым воздухом. Макс, конечно, привык к тому запаху лекарств и болезни, который стоял в комнате его матери в последние месяцы. И теперь будто бы дежавю ощутил.

Чутье подсказывало ему, что лучше бы просто свалить отсюда поскорее. Зачем он вообще зашел в этот дом?

Вперед его толкала не одна только пресловутая вина и долг, но и любопытство. Неужели Джабба действительно спятил и… «усыпил» свою мать?

Сложно было представить, как он вообще все эти годы уживался с этой сварливой бабкой. Есть кошки-сфинксы, а вот старушка скорее походила на морщинистую лысую мышь.

С каждым шагом на плечи Макса наваливался невидимый груз. Как будто рюкзак за плечами становился тяжелее и тяжелее, хотя там был лишь макбук, пара футболок и триммер.

Секунды растягивались бесконечно, да и, собственно, утро растянулось будто бы уже на несколько дней. Ему хотелось прилечь и отдохнуть.

Он ступил на кухню. Свет пробивался сквозь грязные занавески. Стол, покрытый клеенкой, пара стульев. Ржавый кран, заляпанный жиром плиточный «фартук», древняя газовая печка.

Вишневые пятна лоснились на плитке пола, будто бы варенье, подернутое пленкой.

Стенки мойки покрывал желтоватый налет, внутри серела какая-то шерсть, там же валялся проволочный скребок и высохшая губка с загнутыми кверху краями. Куча надтреснутых тарелок, блюдец, кружек, ложек, вилок и прочей посуды, которую не мыли как будто бы годами. Грязные ножи. Грязные полотенца…

Макс протолкнул обратно по пищеводу кислый ком. Лишь бы здесь не вырвало – лишние следы ни к чему.

Теперь в несвежем воздухе отчетливо угадывался запах… рынка? Мясного ряда. Вогнанные в пеньки топоры, потроха тут и там, отрубленные куски. Лицо Макса кривилось в гримасе, но он этого не замечал.

Он прошел в спальню, заглянул – и тут же отвернулся. Однако картинки продолжали стоять перед глазами: комковатое одеяло, забрызганное кровью, капли ее же на обоях – эдакий дополнительный «горошек».

Обезглавленное тело старухи валялось на полу. Кажется, Джабба использовал старую телевизорную тумбу как плаху, когда рубил неподатливый хребет. Видимо, это было не совсем «фьюить».

Макс заметил, что все-таки вступил в лужу, совсем слившуюся по цвету с полом.

Ему впервые за долгое время, может быть с самого детства, захотелось кричать. Просто кричать – во весь голос, до хрипоты, до рези в горле.

Однако он так и стоял, зажимая рот потной ладонью. Сердце колотилось о ребра, а желудок продолжал бунтовать.

Снова этот привкус кислоты на языке. Воздух теперь казался не просто затхлым – он был откровенно тошнотворным, пропитанным разложением, страхом и чем-то еще… каким-то металлическим привкусом на губах.

Макс никогда не думал, что у него такой слабый желудок. Он видел немало жести в интернете, да и вообще думал, что его трудно чем-то пробить. Но теперь его просто вывернуло. Конечно, можно было списать это на выпитый вчера алкоголь…

Он пытался зацепиться за какие-то рациональные мысли, зацепиться хоть за что-то, что могло бы объяснить происходящее.

И тут он вспомнил слова Джаббы. Те, которым сперва не придал значения.

По поводу какой-то трещины…

Джабба, конечно, всегда нес бред. Показывал ему разные видосы, которые люди скидывали друг другу по цепочке. Те самые, бессмысленные, снятые на телефон – расплывчатые, странные. Макс никогда не воспринимал их всерьез.

Но почему теперь они вспомнились?

Мысль не спешила оформляться во что-то целостное. Она только зудела, царапала изнутри.

И тут он услышал звук. Какая-то возня во дворе.

Макс замер. Сердце заколотилось еще сильнее. Он медленно, стараясь не дышать, пошел в сторону кухни, обогнул стол и выглянул в окно.

Вроде никого.

Но калитка нараспашку.

Он опустил взгляд в мойку и тут же отшатнулся, выдав непонятный сдавленный звук.

Та самая «серая шерсть» в раковине…

Та самая серая шерсть была седыми волосами… а голова старухи лежала в мойке, с раззявленным в безмолвном крике ртом. Глаза подернуты молочной пленкой, кожа была как резиновая, с голубоватым оттенком.

В это же мгновение Макс услышал скрип позади себя. Он глянул на нож, лежащий у мойки. Совсем не хотелось бы его трогать – останутся отпечатки, будут вопросы…

Хотя в целом Макс осознавал, что ему просто претит идея втыкать лезвие в человека.

С вилами было другое дело, тогда Макс был на адреналине. Сейчас даже и не верилось, что он взаправду проткнул Джаббу.

Кажется, чутье было право – ему следовало просто свалить отсюда.

В следующий момент он услышал стук, а потом звук волочения.

– Я… знаю, что ты тут, – послышался булькающий натужный голос с присвистом. – Помоги… у меня кговь… вргача хоть вызови.

Макс шагнул в сторону и стал спиной к мойке, хотя при этом по коже побежали мурашки. Но ему был необходим этот барьер в виде стола.

Глянул в коридор. Джабба стоял там, опираясь на топор. Во рту у Макса тут же пересохло. Из кухни не было путей отступления, разве что окно. Но оно было маленькое – к слову, единственное во всем доме металлопластиковое.

Джабба изо всех сил делал вид, что топор ему нужен лишь в качестве трости. Повязка на бедре как будто сидела иначе и была более туго затянута.

– А, вот он ты, Максон, – улыбнулся Джабба. – У меня тут беспоргядок.

– Я вызвал скорую, – сказал Макс. Джабба меж тем сделал приставной шаг к кухне, подтягивая за собой топор.

– Это здоргово. А то ты меня хоргошенько нашпиговал.

– Ну ты сам виноват, – ответил Макс в тон психопату, стараясь звучать не особо обвиняюще. Одной рукой за спиной он пытался нашарить рядом с мойкой что-то для самообороны. – Топором стал махать.

– Да, а ты Маргкиза отпустил, – протянул Джабба с обидой. – Их всех усыпить надо было, понимаешь. Больные они, немощные. Лучше уж так: фьюить – и на тот свет, а не мучиться зазря.

Макс кивнул. Ему вдруг представилось, что старухина голова в мойке повернула глаза в его сторону и растянула губы в ехидной ухмылке.

Макс незаметно ухватил край стола левой рукой. Ладони вспотели еще сильнее.

Джабба вдруг замер, глядя Максу в глаза. А потом поднял топор на плечо и спокойно проговорил:

– Тебя тоже.

После он опустил топор, но Макс одновременно с этим толкнул стол вперед, опрокидывая его. Лезвие топора пролетело по дуге и высекло искру из плитки на полу. Макс изо всей силы воткнул вилку в кисть психа. Зубцы прошили кисть насквозь, воткнулись в дерево топора.

Джабба завыл и завалился вперед, стол издал хруст под такой массой. Жирдяй не мог отбросить топор в сторону – вилка прошила кисть насквозь и пригвоздила ее к топорищу.

Ножка стола с треском отвалилась. Тело Макса опередило разум – он подхватил ножку и принялся с размаху бить по складчатому затылку, крича:

– Получай, получай, тварь!

Не остановился он, даже когда брызги крови полетели ему в лицо.

Он бил, словно выпуская наружу злость и отчаяние, накопившиеся за последнее время.

В конце концов Макс сел на пол, привалившись спиной к дверце шкафчика. Закрыл глаза, тяжело дыша. Затылок Джаббы выглядел как клюквенный кисель. Макс подумал, что теперь-то у него есть время перевести дух. И что он, возможно, убил толстяка.

Что-то прошелестело сверху…

«Голова? Ожила голова матери?»

…Упало на плечо Максу, и он выдал очередной невнятный звук. До сегодняшнего дня он и представить не мог, что такие есть в его арсенале.

Полотенце. Это оказалось лишь полотенцем. Он отбросил его в сторону. Поднялся на ноги, опираясь на ножку стола. Зря он все-таки пошел в этот чертов дом, ох как зря.

Он перешагнул через Джаббу, готовый в любой момент опять начать его молотить, но тот особых признаков жизни не подавал.

Забрать рюкзак и валить отсюда. Забрать – и валить.

Макс вышел на порог, и солнце ослепило его. А в следующий момент он услышал:

– Лежать сука, лежать! Палку бросил, падла! Ты че, не понял?! Палку бросай!

– Да вы не так поняли, я…

– Заткнись, тварь! Мордой в землю, быстро!

Макс вдруг осознал, как он выглядит. С кровью на лице, которую он позабыл стереть. Может быть, с кровью на одежде. С окровавленной ножкой стула.

Он откинул «оружие» и неуверенно поднял руки перед собой. Сейчас неясные фигуры обрели плотность и превратились в оперативников. Один был постарше, с глубоко посаженными черными глазами. Второй – юнец с розовыми щеками, пухлый, как пирожок.

Они подлетели к нему, стали ощупывать и охлопывать, заломив руки так, что он согнулся буквой С, глядя в траву под собой. Холодные браслеты сомкнулись на запястьях.

– Д-да… вы чего… – Макс стал вдруг заикаться. – Это ж не я… Он убил мать и собаку. А потом напал на меня. Джабба этот!

– Джабба? Это ты потом следователю расскажешь.

– Мы… я сейчас не могу, мне надо на собеседование, по работе.

– Сейчас довезем куда надо, и будешь там собеседоваться. Пакуй его, Чалышев.

Скованные наручниками руки Макса дернули вверх, еще сильнее выворачивая из суставов. И потащили к машине. Краем глаза он увидел ошарашенных медиков, где-то сбоку мелькнул Маркиз.

После Макса закинули в «стакан». Дверь отрезала свет с гулким хлопком. Он в отчаянии стал бить ладонью по стенке.