Последние два дня декады даны, чтобы отдыхать, а не работать, – так у всех. И отдыхали и чиновники, и горожане, а порой даже селяне – и те старались отложить заботы. Лишь Орден был обязан нести службу неусыпно, потому что не бывает отдыха от службы Духам. Единожды решив себя им посвятить, слов уж не взять назад.

И в эти два последних дня кормили нищих.

У барбакана[31], что устроился на противоположной стороне ущелья, разделившего город и замок, ставили навес, лотки. Прикатывали бочку самого противного вина, какое было не взять в рот даже разбавив до едва подкрашенной воды, с замковой кухни приносили котелки с похлебкой, подсохший или же, наоборот, заплесневевший хлеб… И всякий мог прийти с миской и кружкой, чтобы получить харчи, – очередь собиралась длинная, витая.

В такие дни приютским детям позволялось сойти вниз, на третий двор, и даже выйти за ворота замка, чтоб прислуживать. При них ставили взрослых да еще серых плащей – чернь успокаивает вид мечей при поясах.

И лишь в такие дни случалось глянуть на Лиесс вблизи, а не издалека, с высоких стен, почувствовать дух улиц, одновременно родных и незнакомых, разглядеть щербинки кладки, трещины и грязь на старом фахверке[32], увидеть под ним дранку.

Город пах тем самым кислым до оскомины вином, какое брезгуешь слизнуть, случись капле упасть на руку.

Йерсена часто пялилась на убегающее вдаль мощение, натоптанное до того, что ни единая травинка не могла пробиться меж камней. Улицу уложили лишь в прошлом году – Магистр лично позаботился, а вместе с тем издал указ: под страхом штрафа запрещалось загораживать такие вот каменные дороги хоть телегами, хоть пьяным людом, выплескивать на них помои или бросать мусор; конский навоз велено было складывать в отведенные места и вывозить не реже чем в три дня.

И много же тогда случилось шума – город привыкал. Теперь уже затих.

Все потому, что на капитул собирались комтуры со всей страны, и у кого-то в том году лошадь споткнулась в яме, а другого из окна обдали. На сей же раз зеленокаменный Лиесс встречал гостей порядком – а их съехалось немало. На западе уж пару лет как снова воевали – было что всем вместе обсудить.

По улице вверх ехал рыцарь, а за ним отряд серых плащей. Йерсена чуть прищурилась – слепило солнце, хотя яркость его осень уж убавила.

Брат Бу́рхард. Белоглазый Бурхард.

Она припомнила, что ездил он в самые нижние кварталы да в застенье – вершнигов гонять. Осенью и зимой твари из года в год пытались пролезть в город. Ночные заморозки да нечищеные дымоходы оставляли им добычу даже в каменных стенах – поди заметь, что пару дней не выходил сосед или что попрошайка какой сдох в канаве, когда сам все носишься, готовишься к грядущим холодам. Жрецы не успевали хоронить всех вовремя, а брошенные без положенного погребения тела, казалось, сами манят вершнигов со всей округи.

Чернь расступалась перед рыцарем. Люди шарахались, жались к домам и к узкой полосе травы возле ущелья, опасались оступиться и упасть, но взгляды вниз бросали лишь на миг.

Йерсена понимала их. Брат Бурхард звался Белоглазым оттого, что еще в детстве оспа изукрасила его лицо своим клеймом: незрячий водянистый глаз в оковах еле движущихся век был отвратителен, но Бурхард никогда его не прятал и носил как личный герб. В сравнении мелкие рытвины на коже оставались почти незаметными.

– Брат рыцарь! – поклонились серые плащи и дети следом.

– У вас тут, как всегда, толпа, – небрежно усмехнулся он в ответ.

У Бурхарда была дурацкая привычка слишком пристально смотреть здоровым глазом, оттого Йерсена не любила быть с ним рядом. На самом деле он мог вовсе ее не заметить, только выглядело так, как будто насквозь видит.

Неудивительно, что про его глаза ходило столько болтовни.

– Как съездили?

– Недурно. Но зато с дурными новостями. – Он прищурился на чуть смотрящее вниз солнце – думал, сколько еще ждать, пока Хохмайстер и ландмайстеры сойдут из башни. – Чума разносится по бедноте быстрее, чем в ущельях ветер. Надо что-то делать.

Все зашептались, обсуждая новости; отряд неспешно потянулся внутрь замка. Чернь по новой выстроилась у лотка, Йерсена снова наполняла миски, чувствуя, как ветерок приносит запахи немытых тел, перекрывает ими кислый дух вина, – ей было наплевать, привыкшая. Работу она делала бездумно, а все мысли ее были там, в нищих кварталах.

Декады не прошло, как там убили вершнига – чумного. Вот только тварь успела перезаражать народ. Понадеялись, что обойдется и удастся потушить болезнь, пока не разошлась.

Не удавалось.

Идя обратно в замок, Йерсена обводила взглядом нижний двор. Уже пять лет она жила в Лиессе, но бывать здесь ей случалось редко – только когда отправляли кормить нищих или когда удавалось прошмыгнуть самой.

Жизнь этого двора была ей непривычна и почти что незнакома.

Полубрат Онь вычищал дерьмо из ямы, и вонь отравила воздух – даже горный ветер не спасал. Над ямой нависал Брехт – тоже полубрат – и материл того до пятого колена. «Ты зачем затеял это днем?» – вот что он спрашивал.

– Затем, что в ночь мне холодно и нихера не видно, – отвечал Онь. – А теперь поди отсюда, пока я тебя для шибкости ходьбы дерьмишком не обдал.

Лишь в хохбурге[33] три данцкера величественно выступали над долиной – с ходу и не скажешь, что в высоких башнях с тянущимися к ним арочными галереями приткнулись самые обыкновенные сортиры.

Йерсена как-то раз читала, что придумал их брат Ка́нтегерд, звавшийся Певчим Соловьем, и не могла не удивляться: в сущности, какая глупость – строить башню с галереей, только чтоб посрать.

Отвлекшись, она подошла к доске неподалеку от ворот – на ней висели жалобы и просьбы жителей Лиесса и окрестностей. С их слов записывал кто-то из братьев, а затем листы вывешивались здесь, чтоб всякий мог выбрать по вкусу и исполнить: где скотину кто-то драл, где люди пропадали, а где пакостило «страховидло».

По центру на большом листке жирно и крупно вывели: «В Кривополя́нье возле Кро́йцунга чума. Не приближаться!!!»

Ниже была приписка мельче, неразборчивей: «Кривополянье возле Ге́йно – это, мать его, другое!» «Мать его» перечеркнули, но она читалась все равно.

Йерсена думала о том, как бы было подойти сюда в черном плаще с зеленым пламенем, сорвать листок, отправиться за стены, – она не знала, будет ли ей это хоть когда-нибудь позволено.

Женщине в Орден путь один – быть знатного происхождения и с даром. Без этого всей службы – вечно мыть полы и штопать тряпки, судна подавать, а ей все это жутко надоело и сейчас. Она хотела бы встать с рыцарями наравне, чтобы никто уже не смел велеть ей идти отмывать очередную дрянь.

Йерсена не была уверена ни в чем. Прекрасно видела, что к ней относятся не так, как к детям уважаемых Родов, не поручилась бы, что кто-то вообще верит, будто она из таких. А дар и вовсе было не предугадать – быть может, он когда-нибудь появится, а может, нет.

Единственное, что ей ясно было, – без него дальше никак. Еще изрядно повезет, если останется надраивать полы, а может, стукнет ей четырнадцать, и выкинут – на улицу или же в дом терпимости, как Рунью.

С этими мыслями она оставила доску, окинула двор взглядом, убеждаясь, что никто не смотрит, и тихонечко нырнула в заросли. За ними, пригибаясь, пробралась к высокому забору, что упирался в скалы, и отогнула мох.

– Эй, Руньк!

– Я тут.

Йерсена наклонилась ниже, заглянув в дыру между камней – прогрызли крысы. С той стороны виднелся аккуратный садик с множеством цветов и трав; особенно приметны были крупные колокола дурмана – белые заплатки среди зелени листвы. Полуденное солнце золотило воздух прихотливыми лучами.

– Там Белоглазый Бурхард говорит, что все-таки пошла чума, ты представляешь?

Они не договаривались, но неумолимо следовали правилу: не спрашивать друг друга, как дела.

– Паршиво. – Рунья передвинулась, и ее стало видно меж цветов – она прикидывалась, будто полет. – Выходит, нас ждет нехорошая зима. Если, конечно, доживем.

Теперь она была совсем уж взрослой. К своим семнадцати стала фигуристой и женственной да завела привычку плести волосы сложными косами – куда сложнее, чем обычный рыбий хвост. Ее не останавливало даже то, что под чепцом прическу не видать, а без него ей не положено теперь ходить – в доме терпимости свои порядки и своя одежда. По ней тамошних женщин всякий бы узнал в тех редких случаях, когда им позволялось выйти за ограду – лишь в святилище, и то в сопровождении.

– Думаешь, разойдется на весь город?

– Я не удивлюсь. Война так и не выиграна – выходит, Духам есть, за что карать нас, Йер. А кары их всегда немилосердны.

У Руньи речь была размеренная, почти монотонная – Йерсена полюбила ее умиротворение, ее покой. Только порою вздрагивала, когда чудилось, будто они вовсе вытеснили саму Рунью – бойкую и лезущую там, где взрослые не смеют.

А может, в том и есть взросление, порою думалось Йерсене, – и тогда, пожалуй, прав брат Кармунд, вечно говорящий, что она взрослая не по годам.

А может, ей самой хотелось в это верить.

– А у тебя что слышно? – Йер не нравилось, что разговор все глох.

– Похоже, Орден ждет новый Великий комтур[34]. Братья, кто к нам ходит, говорят, что не закончили еще голосовать, но все идет к тому. Да здравствует новый брат Людеви́т! – с иронией воскликнула она. – Вот бы кто помнил, как же звали прежнего до назначения.

Ландмайстеры с избранием приобретали не одно лишь положение в малом капитуле – еще и имя. Главный госпитальер[35] всегда брат Ро́дерик, Великий шеффер[36] – всегда Ре́зуан… Все эти имена, чужие, непривычные, – наследие далекой древности. Такие были некогда у четырех народов, а теперь право на них есть только лишь у самых приближенных к Духам.

Наставник каждый раз ворчал, что в еретической Оршове, где не слышат Духи и не верят люди, все вверх дном: у них любой в Великом Доме называется в древней традиции, как будто заслужил. Его это невероятно возмущало.

– Не все равно ли?

– Ну, тебе, пожалуй, все равно. А к нам если зайдет, то как его назвать?

Йерсена не ответила – на самом деле ей было плевать. И спрашивала она про совсем другое, а теперь надеялась, что Рунья вспомнит и заговорит о том сама.

Спросить как есть было неловко.

– Говори уж, что.

Йерсена радовалась, что ее лица не разглядеть.

– А что там?..

– У Йесе́нии? Все то же. – Рунья тяжело вздохнула. – Он так и ходит раз в декаду, и за дверью тихо, только что-то говорят. Расходятся потом унылые и мрачные. Йесения… тоскливей, чем обычно, но, как водится, молчит. Не знаю, что у них там приключилось.

Зато Йерсена знала хорошо.

– Йишке тринадцать стукнуло. Последний год в приюте.

– А… И правда.

Обе знали: слабоумной Йише лишь сюда дорога – ее не возьмут женой или прислугой, и Орден в милости своей решит ее судьбу. Вот только из дома терпимости обратно не выходят. Йотван из-за этого был сам не свой.

Из сада долетели голоса. Рунья подобралась и оглянулась, коротко шепнула:

– Все, иди! – и в самом деле принялась полоть траву среди цветов.

Шлюший чепец из небеленой ткани побелел в ярких лучах.

Йерсена миновала узкий ход внутри надвратной башни. Знакомый верхний двор встречал ее тенями, наползающими на мощение, и яркими на солнце скалами. Белели облака.

После разговоров с Руньей ей каждый раз было непросто – чудилось, что, глядя в щель между камней, она, быть может, смотрит в свою будущую жизнь. Жизнь, омерзительную ей заранее.

И потому, прежде чем возвратиться в дом конвента, Йерсена побрела в святилище. Проход пещеры вел во тьму и стылую прохладу, но свет брезжил впереди. Огромный скальный зал с проломом в потолке расчерчивали косо падающие лучи – белесые, плотные, осязаемые, словно вырубленные из камня.

Их вид не мог не завораживать, когда ступаешь среди темноты, укрывшей края зала. Из-за нее казалось, что он был бесконечен, что продолжался и в тенях. В них же терялись балахоны шагавших вдалеке жрецов. Их силуэты изредка угадывались, но не сказать точно, не обманулся ли, не принял ли за них случайный блик.

По центру в крупной каменной жаровне полыхало пламя. Жрецы следили, чтоб оно не затухало, клали венок просителя и камни-символы народов, ленты вешали, чтобы любой пришедший мог бы обратиться к Духам.

Йерсена отвязала от подставки эти ленты – всех цветов. Другие так не делали, старались выбирать одну или же две, просили только тех из Духов, кто покровительствовал нужному… Знать, кого просить, – роскошь, Йерсене недоступная. И потому она бралась за все четыре ленты, путалась в них пальцами, пока шептала просьбу, и бросала ворох в пламя. До рези в глазах всматривалась, как истаивают кончики в огне.

Она всегда просила только об одном: чтоб ей был послан дар.

Бринье Йерсена соврала: сказала, что ее просил смотритель орденской библиотеки. Она старалась делать так не слишком часто, но порою удержаться было выше ее сил. Бринья рассеянно отмахивалась, мол, иди, и иногда Йерсена думала, что она знает, просто ей плевать: главное, чтобы все при деле, а каком – не так уж важно.

В замке – суета: к капитулу явились комтуры со всей страны, а с ними свиты – и все эти свиты надо разместить. Серых плащей, казалось, стало вдвое больше, куда ни глянь – они. Пока их господа сидят в зале капитула и обсуждают дела Ордена, им делать нечего – вот и слоняются. Слышно, будто в городе все то же – плюнуть некуда, везде они.

Йерсена выбирала тихие проходы, про какие чужаки не знали, – в них спокойней, все знакомые, свои. В одном играли дети, скрывшиеся от дотошных взрослых, – встрепенулись от шагов, но разглядели ее и продолжили игру.

«Пляска на слизняках» – так это называли.

В этом году их в замок наползло немерено; как с лета начали, так до сих пор и лезли – все стены и полы в блестящих мерзеньких следах. А сколько их передавили – не пересчитать. Отдраивать следы противной бурой слизи приходилось постоянно.

Детвора ловила слизней, разбрасывала, где потише, и играла: глаза завязывали, разувались и плясали. Кто раздавит слизня – проиграл; выходит следующий.

Йер не звали. Косились молча, но не предлагали присоединиться – для безродных она знатная, среди облатов – жалкая прислуга. Ей случилось поиграть лишь раз, еще в начале лета. Среди слизней бросили обрезки толстой проволоки с острыми краями. Потом она узнала – Йергерт подучил и наблюдал из-за угла. И проволоку тоже он подсунул. Поэтому Йерсена отказалась бы, предложи кто теперь, но что не предлагали – раздражало.

В библиотеке ее ожидала тишина и полумрак – дерево полок почернело за года и будто пожирало свет. В косых лучах плясали блестки пыли.

Полуслепой дедок-смотритель через раз ее не замечал. Он не давал ей книг, чтобы переписать, пусть говорил, что почерк у нее недурен, – и Йерсена зло, с упорством продолжала совершенствовать его, но едва ли верила, что ей когда-нибудь хоть что-нибудь доверят.

Вместо этого ей поручали пересматривать старые книги – искать, какие истрепались до того, что нужно менять переплет, а где чернила выцвели настолько, что теперь почти не разобрать. Йерсена не роптала и не просто пересматривала – многое читала. Среди бесчисленных трактатов и заметок ей случалось порой отыскать слово-другое про прокля́тый замок далеко на западе.

Омытый кровью Линденау. Ее родина.

Она тихонько переписывала все, что находила. Хранила в тайничке, устроенном под половицей здесь же. Едва смотритель уходил, она вскрывала пол и вычищала горсть крысиного помета – убеждалась, что не сгрызены листы…

Год выдался крысиный, твари лезли в замок стаями. Порой случалось разминуться с крысой прямо в ремтере – наглая тварь визжала и кидалась, будто это ты пришел в ее нору, а не она в твой дом. Коты – и те не помогали.

На сей раз все сокровища были в порядке, и Йерсена вытащила их, чтобы пересмотреть. Многие знала уже наизусть, но перечитывала все равно – дитя прокля́того красного замка жаждало знать все о нем.

Пока пальцы разглаживали уголки, меж ними взгляд ловил слова и фразы: «большая река Э́рхлинд, что впадает в Лунноводную на юге…», «вид на могучий данцкер над рекой», «…и ее называли „Липовые воды“ под стать краю», «…пфлегерский[37] замок Ма́йштен, славный изумительным фарфором», «…разводили изумительных ильбойских волкодавов».

Была здесь карта, что она дотошно перерисовала на глазок. На ней большое озеро, рождающее две реки; на меньшей, Озерко́вой, стоял Майштен, на большей, Эрхлинде, тот самый Линденау. Весь правый берег Эрхлинда, «Липовых вод», высокий и холмистый, а на склонах выступает известняк, и замок занял самый мощный и высокий из таких холмов. Чуть ниже по течению – большая переправа с башнями на каждом из концов; она стоит со времени войн Духов.

В угол листа Йерсена, как сумела, врисовала герб: крепкая липа, вдоль ствола вверх острием направлен меч – Длинная тень, фамильный, Линденавский. Может быть, утерянный теперь, а может, отошедший тем, кто много раз брал штурмом стены.

Но больше всего она дорожила зарисовкой, вытащенной из чьего-то дневника. С нее смотрел сам замок Линденау – стоящий на холме с известняковым склоном, с данцкером, торчащим из реки, и длинной галереей. Йерсена вглядывалась в эти линии так долго, что с закрытыми глазами могла рассказать, где что, но все равно смотрела каждый раз как в первый – жадно, пристально, не в силах оторваться.

Ей не случалось видеть Линденау в реальности, но тень про́клятого замка волочилась за ней по пятам. Йерсена много бы дала, чтобы взглянуть самой на эти стены. И знала: для того ей нужен черный плащ.

Пока же она бережно засунула рисунок в сумку и сквозь хемд и котту сжала перстень на груди. Еще одно сокровище, с каким она бы не рассталась ни за что.

Окно в уютном кабинете было забрано стеклом и выходило на кусочек среднего двора и расходящуюся вдаль долину, пересеченную рекой. Серебряная Лунноводная катила воды далеко на запад, к морю, где снова собирались мрачные предгрозовые облака войны.

Лиесса это пока не коснулось – воевали силы Парвенау, Фангела́у и Вейеры. С десяток лет назад все начиналось так же, и Йегана помнила это дурное ощущение. Порою эти мысли заставляли ненавидеть полюбившийся ей кабинет. Слишком хороший вид. И слишком тяжело не думать и не вспоминать.

Порою в снах из этого окна был виден красный замок на известняковом склоне в краю лип, и ветер полоскал знакомый стяг среди летящей золотой листвы.

Считалось, будто липа – символ правосудия.

И какова ирония, что в краю лип об этом правосудии теперь можно забыть.

– Послушай. – Йотван барабанил по столу. – Я знаю, что ты беспокоишься за Монрайта, но он вернется из предместий, все с ним будет хорошо. Хватит смотреть в окно.

Йегана в самом деле отвела взгляд от долины и взглянула рыцарю в лицо. Срал он на Монрайта и на нее – она не обольщалась. Успела уж запомнить этот его взгляд: так он смотрел, когда петух в очередной раз клевал в жопу, – прибежал из-за своей несчастной идиотки. Порой казалось, что о девке столько разговоров, будто она ей, Йегане, дочь родная.

– Что ты хотел?

– Ты знаешь. Йишке стукнуло тринадцать. Для нее это последний год.

«А я при чем?»

– Выходит, так.

– Я не хочу, чтобы она закончила в доме терпимости. Ей нужно подыскать другое место.

«Подыщи».

– И что ты хочешь от меня?

Йотван вздохнул. По виду ясно: весь уже извелся и не в первый раз об этом думал, только все одно – с годами девка в ум входить не собиралась.

– Ты ведь давно уже здесь настоятельница, много девок выпустила… Присоветуй что. Я оббежал уж всех – никто не хочет ее брать. А тут оставить не получится – Орден ее в дом терпимости отдаст. В конце концов, поузнавай – может быть, кто…

Йегана повела рукой, отмахиваясь, останавливая болтовню.

– Я поняла тебя. – Она помолчала, взвешивая, стоит ли ей продолжать. – Только сперва подумай сам: а может, ей и лучше будет там, в доме терпимости? Ведь для того эти дома и создавались. Для таких вот, как она. Тем более там она будет под присмотром матери.

Йотван мгновенно вспыхнул:

– Нет! Ты ведь не хуже меня знаешь, что ее там ждет. Безмозглую не жалко будет под любого подложить – не скажет ничего, – выплюнул он.

– Послушай, – Йегана выдохнула тяжело и утомленно, – ты же должен понимать: такие, как она, живут либо в семье, где слуги приглядят, либо в домах терпимости. Иного не дано. Не хочешь в дом терпимости – возьми себе жену, устрой ее жить в городе и сбагри девку ей, пускай заботится.

Хватило взгляда, чтоб понять ответ.

Йотван молчал и тяжело дышал. Скрипела кожа стиснутых в руке перчаток.

– Не говори такого больше никогда.

«Ах да, – подумалось Йегане, – так и было ведь в тот раз». Ей стоило бы устыдиться, что невольно ткнула в самое больное, но для этого она была слишком утомлена. Поэтому она лишь чуть скривилась.

– Я поузнаю, но только не надейся зря.

Отрывистый кивок. Косящие глаза – Йотван смотрел в окно, как прежде и она сама.

– Пообещай только одно: что в дом терпимости ты ее не отдашь.

Йегана только покачала головой – что толку обещать, если не ей одной решать.

Они сидели в тишине, и против воли она снова обратила взгляд в долину. В предместьях отдыхали убранные поля табака, а осень перекрашивала рощи и леса в красно-коричневый.

И много лет спустя Йегана не привыкла – все ждала веселой желтизны, какой расцвечивались липы в роще у холма. Сейчас там лили бы дожди, и бабы с детворой из лишке[38] бегали бы в рощи по грибы, а липкие туманы, розовеющие в догорающих лучах, лизали заливной луг в пойме рек. Так было в Линденау каждый год.

Хотелось бы ей знать, что там теперь, кто нынче правит замком. Хотелось бы ей позаботиться о нем – никто другой не станет.

– Скажи-ка мне… – негромко начала она. Раздумывала, стоит ли ей спрашивать, – всегда усердно избегала этой темы. – Та девка, что ты притащил…

– Что с ней?

В растерянности, прозвучавшей в голосе, читалось, что все его мысли о другом.

Их оборвал внезапный топот. На миг Йегане стало легче – не придется договаривать и ждать ответа. Пять лет она тихонько наблюдала за девчонкой и не знала, как с ней быть, но рано или поздно решать что-то да придется.

В дверь залетел мальчишка-полубрат, вцепился пальцами в косяк и загнанно дышал.

– Ну что там в этот раз?

– Брат Йотван… из фирмария послали… – Он вставлял речь между вдохами. – Там девка эта слабоумная…

– Что с ней? – Йотван вскочил.

– Да вроде как с коровьим пастинаком она что-то сделала… Вся морда в волдырях…

Он выскочил из кабинета, не дослушав. Йегана утомленно посмотрела вслед, прекрасно понимая: не к добру.

Фирмарий полнился особой атмосферой, залежавшейся под сводом стрельчатого потолка. Даже в моменты суеты казалось, что вокруг царил покой, и никакая беготня не прогоняла его из углов и арочных пролетов меж нервюр[39].

Так было и теперь. Просторный светлый зал делили занавеси, колыхающиеся на сквозняке, меж них мелькали силуэты. Снизу, из предместий, долетал бой мельничных колес.

Йотван запыхался, пока бежал, – с другого конца замка вышло далеко. Он чуть замешкся в дверях, чтоб отдышаться, и углубился в марево занавесей, зло откидывая их с пути.

Его ждала паскудная картина: Йишка лежала слабая и хнычущая, явно чем-то одурманенная, руки ее, забинтованные, примотали к койке, а целительница медленно возилась с терпко пахнущим компрессом на лице. Рядом сидела Вельга, помогала.

– Что с ней случилось? – Йотван подошел поближе.

Под компрессом вспухли волдыри, огромные и желто-водянистые, закрывшие собою глаз. Один или два содраны.

Женщины посмотрели на него. Целительница – утомленная, а Вельга – как обычно напряженная и нервная.

– Додумалась смотреть в коровий пастинак.

– Небось кто из приютских подучил, – добавила целительница. – По весне все время с ним играли, только прошлогодний-то он безобидный.

Вельга чуть поморщилась.

– К тому же им-то достает мозгов хотя бы уж не прислонять, а эта прямо к глазу прижимала.

– Какая сука ей такое подсказала?

Женщины уставились на Йотвана – одна с сомнением, вторая – с раздражением.

– А нам откуда знать?

– Да и какая разница. – Вельга небрежно убрала с колен плошку с раствором. – Ей-то чем поможет, если и найдешь?

Йотван присел у койки, тронул узкую полоску кожи между рукавом и толстыми повязками, сжал зубы.

– Привязали-то зачем?

– Чтоб волдыри не содрала.

Он помрачнел еще сильней. И на лицо увечной дурочки уж больше не глядел.

– И что с ней будет?

– Ничего хо…

– След останется. – Целительница перебила Вельгу. – Постараюсь сделать так, чтоб небольшой, но многого не жди. Зрение… может, и удастся сохранить, не знаю. Но валяться ей здесь долго, только волдыри будут сходить декады полторы. Будь кто другой, я, может быть, залечила да и отпустила, только этой-то не объяснишь, чтоб не сдирала корки, не чесала шрамы и вообще не трогала. Так что пускай лежит тут под присмотром.

Она смотрела Йотвану точно в лицо, открыто и спокойно. Тот смотрел в ответ. И сдерживался, то ли чтобы не перевернуть здесь все вверх дном, то ли чтоб не завыть.

Гертвиг сидел, подставив лицо солнцу – оно стало мягче и приятнее по осени. Нагретая стена фирмария уютно грела спину, ветер гладил щеки и ресницы. Из окна летели голоса.

Вельга, устало вытирая лоб, вышла на улицу, вдохнула и прижмурилась. Гертвиг ленился даже взгляд скосить – и без того прекрасно узнавал жену.

– Зачем ты его выгораживаешь? – спросил он негромко.

Он слышал все, что делалось в фирмарии, – от криков слабоумной девки до негромких разговоров, – слышал и, пожалуй, даже упивался тем, насколько же ему плевать. Густое безразличие и отрешенность сделались ему друзьями, и он высоко ценил их верность – стоило им хоть на миг исчезнуть, становилось очень плохо.

– Мальчишка должен приучаться сам нести ответственность, – добавил Гертвиг. – Даже если он и правда не специально.

Вельга не спешила отвечать. Стояла на крыльце, приглаживала волосы и щурилась. Приблизилась, остановилась рядом – так, чтоб не коснуться трости. За годы расходиться так и не сумел – в итоге просто плюнул и сроднился с палкой. Когда наплевать на все – не так уж унизительно.

– Он уже получил свое, – сказала Вельга наконец. – С декаду не присядет, маленький стервец. А остальным знать нечего – хотя бы не сейчас, когда твои здесь, на капитуле. Быть может, все-таки уговорю их его взять. Пусть учится на родине, в семье, как и положено ему по крови. Заодно подальше от войны. И нам бы с ним уехать было хорошо – болтают, что в низах пошла чума.

– Мы не поедем, – монотонно отозвался Гертвиг.

Первые пару лет он бы не смог, хотя приехавшие на капитул родственники думали об этом, а после разговоры поутихли, и он тоже не напоминал – слишком привык и примирился с жизнью жалкого калеки здесь. А в Шестиградье все будет иначе, и, пожалуй, он боялся, что опять столкнется с памятью о прошлой жизни, о бойкой и здоровой юности. Здесь она больше не тревожила.

– И Йергерта они не заберут, – продолжил он. – Он получается облатом, а они не отдали за то ни пфеньки, – кто ж откажется? Он их устраивает – каждый год взахлеб смотрит им в рот, на все готов, и никаких обид, что его отослали прочь от дома. Замечательно.

Вельга угрюмо уперла руки в бока.

– Он тут живет не ту жизнь, что ему положена. Мотается на побегушках, точно говно в проруби, а должен бы все время тратить на мечи, коней и соколов. Тебе-то самому не унизительно: наследник вот так вот живет?

– Чего наследник? – безразлично хмыкнул Гертвиг. – Младший сын младшего сына: уже я не претендую в Шестиградье ни на что, а он тем более. Ты думаешь, мне было бы позволено взять тебя в жены, если бы был шанс хоть что-то получить? Пусть Йергерт дальше несет чушь про замок далеко на юге, но не думает считать его своим.

При Гервиге мальчишка этого не говорил, но нес чушь и про еще один далекий замок – прокля́тый Линденау в краю лип, какой, как Йергерту казалось, что-то у него отнял. И про девчонку, что оттуда родом.

Гертвиг выбирал из раза в раз не слышать этих слов. Не вспоминать. Не думать. Не терять спокойствия и безразличия, чтобы потом не просыпаться по ночам от ощущения, что по ногам бежит в точности как тогда. Ему не раз казалось, что он снова просыпается в застенках.

– О чем с тобою говорить! – Вельга с досадой хлопнула рукою по бедру. – Я с братом Бурхардом поговорю – все больший прок.

– Ну говори. – Гертвиг давно уже ни с кем не спорил – ни к чему. – Он скажет тебе то же, что и я.

Она лишь фыркнула и не ответила – молча ушла.

Гертвиг прижмурился покрепче и откинулсясильней. Нагретая стена уютно грела спину, теплый ветер гладил лучи солнца на лице. Из приоткрытого окна летели голоса, возня.

Он задремал.