В приютской спальне вечером царило оживление. Не монотонная мышиная возня из шорохов и шепотков, но взбудораженное, улеем гудящее движение, что будто разгоняло дрожь по стенам.

Дети спать не собирались, вместо того распахнули ставенки на мелких окнах и нетерпеливо ждали. По полу гуляли сквозняки.

К вечеру распогодилось, туман к земле прибило – он осел и скомковался, а затем исчез, оставив лишь воспоминание о синеватой дымке. Ветер разошелся, вытравил из воздуха всю влагу.

Предпоследняя ночь месяца гнала на небо яркую луну, чей ровный круг разлил едва заметный желтый ореол по поволоке тонких облачков.

Мгновения отсчитывались гулким ритмом завороженных сердец.

Не только детских – этой ночью в небеса смотрело все предместье, весь Лиесс. И каждый ждал, как ждут известий о ребенке, возвратившемся с войны, или же о жене, что наконец-то разрешилась после долгих родов. И это ожидание стерло границы и сомкнуло пропасть между благородным и безродным, между бедным и богатым, между грешником и праведником – ждали все. Смотрели вверх и нищие из перекошенных ночлежек, и братья-рыцари из ремтера, и шлюхи из дома терпимости.

Смотрела и Йерсена.

Смотрела и не понимала, отчего все так трепещут. Одеяло продувалось едким сквозняком. Возня лишь утомляла.

– Началось!

«Что началось?» – тоскливо думала она, глаза вверх обращая…

И невольно замерла. Там, в темноте окна, ночь озарилась вдруг странным неровным светом – он как будто бы дышал и лился не с небес, а снизу, с крыш раскинувшегося под замком города. Все они слабо замерцали – то разгоралось пламя, блеклое по первости.

Лунный Огонь.

Он был сине-зеленый, цвета малахита, и не вился, не плясал, лишь только колыхался. Не занималась от него солома и не вспыхивали листики, застрявшие меж черепиц на память о багрянце осени…

Лунный Огонь зажегся над Лиессом – символ веры, что сумел согреть столько сердец, что вместе они породили Орден, а тот уж много лет яростно бился и лил кровь на службе Духам и во имя их извечной воли.

Память о Лунном Огне оставляла след навеки, порабощала душу всякого, кому случалось видеть это чудо.

Йерсена не могла отвести взгляда, даже не моргала. Мирное зарево сменяло в нем ее родное злое пламя – и вместо яростного пламени, что готово было все пожрать и все испепелить, разлилось наконец спокойствие.

С улицы долетел хор голосов – жрецы покинули святилище и завели тягучий монотонный гимн на древнем языке. Под его звуки затихал и забывался голос матери, и новый день лишь отвращал – едва ли он сумеет принести хоть что-то, кроме ярких и болезненных воспоминаний о Лунном Огне, дрожащем песням в такт.

В его зеленом свете Йерсене было все равно, сколько еще ей подбирать объедки и драить полы и сколько долгих лет минет в труде. Неважно было, что капитул на год лишит Йотвана плаща, что Кармунд будет безнаказанно навязывать ей разговоры. Что не прекратит к ней лезть и ненавистный Йергерт и что Рунью за ее ослиное упрямство все-таки отправят в дом терпимости, едва в четырнадцать она перерастет приют. Что мало кто захочет быть любезен или добр с дитя чумного еретического края. Что эту самую чуму в столицу все же принесут.

Все это растворил и выжег без следа Лунный Огонь. Когда над Лиессом поднималась полная луна, даже Йерсена беззаветно верила, что Орден прав. С той самой первой ночи.