Ночь была глухая, и луна уж шла на убыль. Ее тесно обступали облака и норовили заслонить, все меньше оставалось яркого светила и все больше – мутного зеленоватого гало.

Весь лагерь спал. Лишь караульные несли дозор, до рези в глазах всмаривались в темноту, пытались разобрать хоть что-то в ее мареве.

В абсолютной тишине этой ночи Йер пробудилась за мгновенье до того, как твердая широкая ладонь легла ей на лицо, зажала рот.

Духи знают, что заставило ее проснуться: может быть, почти неразличимая в звенящей тиши поступь, потонувшая в плешивых шкурах на полу, быть может, взгляд, невыносимо пристальный, а может, едва слышное дыхание, что просочилось в стылый воздух чародейского шатра с призрачным эхом сквозняка.

Йер вздрогнула, перепугалась – до зашедшегося сердца и до вьедливого копошения червей в кишках, каким казался охвативший ужас, – но еще мгновение спустя ей стало ясно: это Йергерт. Она различила запах его кожи, холода промозглой, зимней уже ночи, искр из походного костра, металла, меха и еще тоскливо-терпкую, щекочущую ноту – табака.

В непроницаемо густом мраке шатра Йер не могла его увидеть, только смутно различала силуэт, но и сама не знала, не игра ли то воображения. Она старалась совладать с собой и уж почти зажгла магический светляк, когда Йергерт склонился к ней настолько близко, что встопорщенные со сна волосы дрожали от дыхания, и шикнул. Может, палец прижимал к губам – во тьме не разобрать.

– Вставай и собирайся, мы выходим, – еле слышно прошептал он в ухо.

Йер еще не отошла – ни от испуга, ни от пробуждения. Виски пульсировали, мерзкая дрожь в глубине кишок сменилась липким холодом.

Она нахмурилась и ожидала пояснений, будто Йергерт смог бы разглядеть вопрос в ее глазах. Опомнившись, кивнула, и тогда лишь он с сомнением убрал ладонь и отстранился.

– Куда именно выходим? – выдохнула Йер почти беззвучно; ее голос словно именно для этого был создан: отойди на шаг – не разберешь и звука.

– В бой. Где твой доспех? Я заберу, оденешься потом.

Йер будто онемела, но кивнула в сторону мешка. Опомнившись, вложила горловину в ощупью отысканную руку.

Ей сказали загодя, что создали отряд, в каком ей командиром – Йергерт. Не сказали, для чего и что ей в том отряде делать, но предупредили, чтобы подчинялась безо всяких возражений. Йер тогда еще подумала: какая глупость, он же пьет как про́клятый и вовсе не способен повести кого-нибудь сейчас.

И вдруг ей стало ясно: от него не пахло перегаром.

Она ясно помнила, как он шатался по углам, не выпуская горлышко бутыли, как блевал и нес пьяную чушь, в какую она не могла или же не хотела верить, и теперь отчетливо осознавала: он ведет себя сейчас совсем не так.

– Никого не разбуди, – шепнул он напоследок и убрался из палатки, волоча мешок, чтоб тот не звякнул.

Она догнала его чуть позже, на ходу застегивая гамбезон и стягивая волосы в привычный рыбий хвост.

– А остальные?

– Будут. Забирай мешок и жди у коновязи.

Он исчез в густом и плотном мраке за несчастные пару шагов – луну совсем закрыли тучи, толком было ничего не разглядеть. Лишь факелы горели тут и там. Йер потащилась к коновязи почти наугад.

Отряд собрался мрачный и невыспавшийся, но настроенный серьезно. Коней заседлывали полуощупью, угрюмо – те не понимали, для чего их беспокоят в этот час, тревожно фыркали, мотали головами и сжимали челюсти, мешая сунуть трензеля.

Йергерт раздал пайки и фляги, и отряд покинул лагерь, только обменявшись с караульными парой кивков. Те прошептали вслед «Хранят вас Духи», и лишь треск ночного инея знаменовал путь всадников.

Когда урочище осталось позади, внизу и за ветвями, Йергерт разрешил зажечь огни – Йер с облегчением пустила добрых два десятка светлячков. Сделалось хуже: свет слепил, сгустилась тьма, почти что осязаемая, – оставалось лишь гадать, что в ней скрывалось.

Лишь теперь стало понятно, кто в отряде. Десятка два мужчин – Йер никого не знала лично, но они успели примелькаться ей за время жизни в лагере, – да женщина немолодая, угловатая, массивная и мало от мужчины отличающаяся, – колдунья.

В свете огней их лица превращались в черепа – туго обтянутые кожей, неживые.

Йергерт во главе казался щуплым и нелепо молодым. Он то и дело бросал взгляд на небо, но сгустившиеся тучи уж не расступались, и еле заметное пятно луны едва ли можно было отыскать. Плохая ночь – чернильная и не годящаяся для поездок.

Дорога поднималась из оврага, снова круто опускалась, вилась мимо к мощению.

Чуть-чуть не доезжая до него, они остановились, и по хмурой собранности Йергерта Йерсена мигом поняла: хорошего их ничего не ждет.

– Мы едем к переправе, – сказал он, заставив развернуться скакуна. Казалось, эхо низких отзвуков расходится вокруг. – Приказ был ехать скрытно, без огней, но мы не доберемся в такой темноте. Оставьте пару, сделайте бледнее – только чтобы лошади не спотыкались – и молитесь, чтоб нас не заметили.

– Зачем нам к переправе?

– Я скажу на месте. Так приказано.

Все переглядывались и мрачнели лишь сильней, но слова не сказали.

Отряд двинулся по тракту. Стук подков казался слишком громким, Йергерт то и дело проверял огни и хмурился. Путь проходил в молчании.

Порой из леса по другую сторону дороги долетали звуки: птица била крыльями, садясь на ветку с громким треском, где-то вдалеке пел лось, а стадо кабанов невыносимо шумно терлось о стволы и продиралось сквозь подлесок – тихое похрюкивание сменилось вдруг ожесточенным ревом. Как-то раз едва не на обочине взвыл волк. Всадники перепугались чуть ли не сильней коней – те понесли, и даже когда удалось их усмирить, продолжили тревожно прясть ушами и храпеть.

Йер лишь теперь заметила, насколько тише к северу от тракта – там, где ухал вниз крутой обрыв, усиленный подпорной стенкой. За густой и непроглядной чернотой внизу скрывалась топь, рождающая вязкие туманы.

Путь до переправы занял с час – невыносимо долгий и мучительный, исполненный тревоги. В деревеньке на развилке они бросили коней мальчишке-полубрату и взвалили на спины мешки с броней.

– Ну и куда нам дальше? – хмуро уточнила чародейка.

Йергерт все смотрел на небо, но луна не высунула даже бока. Йер смогла понять: им очень нужен ее свет.

– Нам надо ниже по течению, но, если мы пойдем с огнями, нас заметят, а в такую темень мы без них переломаем ноги. Ожидали, что ночь будет лунная.

Чувствовалось, что он не решается отдать приказ – и сам не знает, что здесь лучше сделать.

– Может, переждем здесь, в доме? Уж найдем каморку.

– Нам не полагалось здесь задерживаться.

– До рассвета несколько часов. Луна не выглянет – пора уже усвоить, что над этой про́клятой землей так просто тучи не расходятся.

Он долго колебался, но в итоге сдался, и все поплелись к домишкам. Йер приметила нервозность, непривычную для Йергерта, но он был трезв и больше похож на себя, чем в дни, минувшие с их памятного разговора. Она хотела верить, что, какой бы им приказ ни дали, он заставил Йергерта оправиться быстрей.

И что все, сказанное про чумную деву, было пьяным бредом. В это было легко верить, зная, что чумы в лагере нет. Пока.

Покинутый хозяевами и обжитый братьями домишко был нелеп – как будто в нем сошлись два мира, каким не положено соприкасаться.

Йер зашла под крышу, осмотрела комнатки и ощутила вдруг щемящую тоску – в убогости каморок с выщербленными стенами что-то показалось ей родным, знакомым.

Она села подле очага и жадно изучала то, что оставалось от хозяев: в углу куколка из кукурузы с кровью поперек мордашки, поверх ворох женских юбок с вышитым узором в западной традиции – край пущен на тряпье; расколотая миска – один черепок у очага, у острого конца засохли струйки крови, будто им кого-то порешили…

А меж всех этих примет, смотрящих словно бы из дымки Повелителя Туманных Троп, выглядывало орденское настоящее: точильный камень и древки стрел, оставленные на просушку сапоги, а на стене углем намазан кривенький Лунный Огонь, как на гербе.

Отряд рассыпался по комнаткам и по полатям. Одни легли и мигом захрапели, кто-то взялся чистить без того блестящий меч, а кто-то, как и Йер, забился в уголок. Колдунья вышла на крыльцо – оттуда вскоре потянуло отвратительно вонючим, не Лиесским табаком.

Лишь Йергерт все не мог приткнуться – то садился, то вставал, то прислонялся к стенке. Порою подходил к огню, протягивал ладони, а в другой раз замирал возле окна, распахивал кривые ставни, заедающие в раме, и смотрел наверх, в густую черноту.

За ним следили. Наконец-то один брат не выдержал:

– Не мельтешил бы ты уже – быстрее утро не придет. Присядь. В ногах нет правды.

– В заднице, выходит, есть? – угрюмо огрызнулся Йергерт, но и правда сел.

Устав за ним приглядывать, Йер подняла примеченную куколку, чтоб рассмотреть поближе. Силуэт по светской моде: пышный лиф до ребер и подол в два слоя – верхний до колен, а нижний в пол. На голове селянская косыночка, а волосы под нею сделаны из рыльцев кукурузы – свалялись до того, что толстая косичка и не думала распасться, хотя ленточка с нее куда-то делась, лишь залом остался.

Йер могла поклясться: ей случалось поиграть с такой, но только, хоть убей, не помнила когда – в памяти сохранились только кривенькая рожица и удивительно приятная шершавость листьев. Что-то будто бы маячило на грани восприятия, но чем сильней она сосредотачивалась, тем сильнее оно ускользало, и Йер утомилась. К чему мучиться, пытаясь вспомнить, если без того понятно: это ее земли, ее родина.

Она еще немного повертела куклу: сзади весь подол в крови насквозь – уже никак не вымыть. Йер на миг сделалось жалко, но затем она лишь отмахнулась и рассеянно швырнула куклу в угли очага. Поменьше станет хлама.

Наконец-то дождались. Нет, не рассвета – только первого его предвестника – чуть зеленеющего неба на востоке. Где-то там уж скоро зашумит Лиесс, начавший пробуждаться, забурлит его привычная возня, столица станет оживленной и веселой.

Здесь же, в землях про́клятых и нечестивых, Йергерт, что вконец извелся, поднял всех, не выжидая больше. Отряд взял мешки и двинулся в дорогу, быстро растворился в только-только начавших сереть потемках.

Они сделали петлю, и лишь потом, когда укрылись за деревьями, вернулись к руслу Эрхлинда. Направились вниз по течению.

Не выходили совсем к берегу, чтобы себя не выдать, но журчание звучало даже сквозь тяжелое дыхание и звон металла. Волочить на собственном горбу мешки было непросто, уж тем более – через подлесок, когда под ногами то нора, то выпуклый вертлявый корешок, но ни один не жаловался.

От реки тянуло сыростью и холодом, шуршал иссохший на зиму рогоз, по руслу разносился стук докучливого мельничного колеса. Комковатое небо торопилось посветлеть, унылые рябые сумерки сменились еще более унылым утром.

В блеклом свете очертился, а затем стал виден дальний берег – кряжистый, крутой, изъеденный промоинами. Через траву пробивались крупные пласты известняковых выходов – белесых, ноздреватых, осыпающихся мутными полосками на склонах.

Наконец-то Йергерт встал и сбросил с плеч мешок. Заметно выдохнул.

Уж рассвело, но скупо и паскудно – чудилось, что солнце позабыло встать, застряло где-то по пути. Воздух рябил, не расставался с серостью, и, может статься, так и будет целый день.

Отряд стоял в изгибе русла. На сыром песке подобно оттискам на сургуче остались полосы следов зверья, ходившего на водопой. В засохших стеблях путались витушки ивовых листков – расставшиеся с ними ветки силились достать желтыми кончиками до воды.

С той стороны под скатом сгладившегося холма тянулась узкая полоска берега – ее затягивала небольшая роща.

Йергерт посмотрел вверх по течению, и Йер невольно повторила, тут же замерев с нелепо приоткрывшейся губой.

Через поток шагали арки переправы, а их сестры в отражении дрожали, вспоротые суетной стремниной. Позади, на вспухшем выше всех холме, стоял большой краснокирпичный замок.

Линденау.

Йер не в силах была оторвать глаза. Яркие стены презирали бледность умершей природы, поволоку раннего утра. Ни крови, ни ворон.

Ни звука, ни души, ни огонька.

Йер поняла вдруг Йергерта, сказавшего, что замок не такой, каким ты ожидаешь его видеть, что он удивительно обычный. Он был грузный, крупный и… ее.

Его внушительные стены, высящиеся над ними крыши, склон с извившейся на нем дорогой – это все принадлежало ей. Йер не способна была ни принять это, ни позабыть.

– Спустите лодку, – выдернул ее из мыслей Йергерт.

Он раздвинул плотные кусты и обнажил суденышко – корытце с веслами. Рыбацкое, должно быть, с низкими краями и отполированными деревяшками боков. В лодку бы поместилось трое-четверо.

– Переправляемся по группам. Грести тихо, чтоб ни плеска, ни удара. На той стороне стоянка.

Не сказать, чтоб кто-то удивился: давно уж начали подозревать, но миг, когда все стало явью, все равно обескуражил.

Тишина стояла мертвенная, лишь река журчала да стучало мельничное колесо. Все двадцать человек у берега осознавали, что их ждет.

– Что нужно будет сделать? – глухо уточнила чародейка.

– Ждать начала боя.

Йергерт не смотрел на них.

– А после?

– Перебить всех командиров, знаменосцев. Если сможем – больше.

Все обдумывали это.

Гарнизона замка в точности никто не знал. Должно быть, дело было к тысяче – сюда стеклось немало еретических ублюдков, верящих, что Линденау нужно удержать любой ценой. И даже если лучники все будут заняты, а конница увязнет в битве с Орденом… Даже тогда еретикам с лихвой достанет войск, чтоб вырезать один докучливый отряд.

Едва ли кто-то ожидал их возвращения: под Линденау вера в лучшее – первейший признак дурака.

– Поэтому молчал? – спросил один из рыцарей. – Боялся, убежим, если сболтнешь пораньше?

– Потому что приказали, – резко поднял глаза Йергерт. – Лезьте в лодку.

Все неловко переглядывались, пока хмурая колдунья не харкнула под ноги, не бросила мешок к корме и не шагнула через борт. Она с заметным вызовом уставилась на остальных.

Тот самый рыцарь, что до этого задал вопрос, небрежно уронил мешок под ноги.

– А вот хер! Идите-ка вы сами. Ладно сдохнуть в битве, с честью и с мечом в руках, но так? Ползти как крыса со спины, чтобы потом как крыса же и умереть? Нет уж, спасибо. На хер!

– Хочешь дезертировать?

– Хочу в нормальный бой. А не вот в это вот говно.

– Лезь в лодку. Или умри здесь, – отрезал Йергерт.

Он коснулся рукояти – ясно было, что шутить не собирался.

– Ну и ну… – чуть усмехнулся рыцарь и демонстративно его осмотрел.

И вдруг пустился со всех ног бежать.

Йергерт рванулся следом, но Йер ухватила его за рукав и удержала.

Рыцарь все учел: им некогда за ним гоняться и ловить, да и шуметь нельзя. Не выстрелят – шли, поснимав тетивы. И Орден не узнает: приползет потом и скажет, будто чудом выжил, – кто оспорит?

Рыцарь все учел. Помимо одного.

И потому, как только ветви заслонили его силуэт, он вспыхнул – быстро, точно щепка, – и почти мгновенно разлетелся черным пеплом. Прежде чем смог закричать. Лишь кости глухо шлепнулись на листья да стальные пряжки звякнули по обнажившемуся в пламени мечу.

Йер медленно сглотнула, опустила руку и сдержалась, чтоб не помассировать ее, – пальцы упорно не хотели разгибаться. Она постаралась не заметить взгляды.

Уж что-что, а наказание для дезертиров уяснила навсегда.

Выше по течению вдруг завопила шилохвость – кряканье со скрипом и мяуканьем. Стихло; снова проступили тихое журчание реки и шелест камыша, но следом утка завопила снова.

Йергерт осторожно подошел к воде и вдруг почти идеально повторил ее скрипучий крик – но ниже и совсем чуть-чуть неловко. А затем взглянул на подобравшихся членов отряда и кивнул: настало время выступать.

Они прождали долго – и позавтракали, и округу осмотрели. Отыскали место, чтоб подняться от реки, и полосу кустов, что скроют их путь к полю боя. Кто-то даже начинал бурчать на холодрыгу и пошучивать, как будто позабыв, зачем сюда явился:

– Как хотите, а я в сапоги нассал, чтобы теплее было!

Ни смешка в ответ брат-рыцарь не дождался.

Первые часы на этом берегу Йер провела как будто оглушенная – настолько сложно было осознать, что здесь они – под носом у еретиков и что, скорее всего, это их последний бой. Она пыталась как-то уместить в пустой и бестолковой голове, что вечером уже не будет у костра ждать миску и вдыхать густой и вкусный аромат колбасок, смальца и капусты, не поглядит на сумерки без всякого заката, не ступит в стылый и сырой шатер, чтобы лечь спать.

Она вроде и знала, что отправили их умирать, но неспособна была до конца это осмыслить. И даже поднимаясь и идя за всеми, она будто все еще не понимала, что сейчас начнется битва.

День в самом деле так и не рассвел. Висела хмарь – одна спускалась с неба, а другая ползла от реки, и только на холмах еще осталась полоса, в какой хоть что-то можно было разглядеть.

Они поднялись, как сказала чародейка, на всех четырех костях, цеплялись за кусты, чтоб оползающий под ними грунт не утянул обратно вниз. Преодолев склон, не вставали в полный рост – нырнули в плотные кусты и поползли на четвереньках среди веток, силясь уберечь лицо.

Разок Йер глянула в просвет – на противоположном берегу стояла Армия. Не просто войско, не отчаянное ополчение, а настоящая пугающая сила, одним видом выбивающая из груди смятенный дух.

Она не знала, как еретики могли смотреть на эту силу и решаться противостоять ей, как они шли в бой, когда столь грозный враг шел против них.

В конце концов отряд добрался до границы поросли и затаился. Йер не видела пока еретиков, но видела, как рыцари снимают луки из-за спин, готовятся.

– Все строятся, – шепнул один из них.

– Вон там командующий на пригорке.

– Сука, далеко…

– Ищите остальных, – распорядился Йергерт. – Если надо будет, подберемся ближе. Как начнется бой, всем будет не до нас.

– Еще вон знамя. Это Ле́меттена! Эти суки, стало быть, тут окопались, как мы выкурили их из той прокля́той крепостишки…

– А на том холме вон конница, как в прошлый раз.

– До этих точно не достанем, это ж противоположный край. А если эти суки снова понесутся, наши снова захлебнутся на мосту, как в прошлый раз.

Угрюмый Йергерт тронул чародеек.

– Ну а вы?

Вторая в раздражении сцепила зубы, пожевала губы, но в конце концов качнула головой. Йер спешно повторила.

Йергерт сидел мрачный, как предгрозовая туча, мерил взглядом выбеленные известняком холмы через туман, косился на тот берег, где он размывал контуры армии. До боя оставалось всего ничего.

– Бери-ка половину, Шва́йгер, и идите вон в ту рощу, – вдруг распорядился он. – Условный знак – магический светляк или огонь, пущенный в небо. Если пламя, то снимаем знамя атакующего войска, если светлячок, то всех, кого достанем.

Нисколько не обрадованный рыцарь посмотрел на старые кривые липы.

– Вряд ли мы успеем до того, как конница пойдет в атаку.

– Зато, если нас заметят, сможете закончить дело. Отправляйтесь.

Йергерт сам решил, кто остается, кто идет. Йер не решилась спрашивать, из-за чего он предпочел ее оставить, а вторую чародейку отослать, и поэтому без слов разглядывала резкий и суровый профиль, пока десять человек поспешно уходили по своим следам, теряясь в белой пелене.

Она гадала, как так вышло: вот они, извечные враги, сидят здесь, и удары сердца исчисляют их последние часы.

Теперь ей было видно, как построились еретики: линейка конницы вдали, фаланга пеших на равнине перед переправой, лучники в три ряда по бокам от башни.

Наконец-то зазвучало пение трубы, и волочащееся время понеслось прыжками.

Началось все с орденских стрелков. Их залп заставил лучников еретиков укрыться без возможности толком стрелять в ответ – лишь изредка летели стрелы с этой стороны. Йер радовалась: значит, хоть колдуний в Линденау почти нет.

Мелькнул соблазн поджечь стрелков – она бы запросто спалила всех, кто сгрудился по эту сторону от башни, но приказа не было, и оставалось только выжидать с досадой.

Под прикрытием летящих стрел по переправе шел отряд, выставивший щиты и катящий перед собою мантлет[65]. В основании высокой башни их встречал отряд еретиков, но тех мгновенно разметало колдовством – Орден послал с войсками чародейку. Они перешли и выстроились в мутной тени башни, спрятались за мантлетом, из-за него обстреливали конницу. Большого залпа сделать не могли, но все-таки сумели положить коней достаточно, чтоб остальные заплясали, раскрошили строй.

Вперед качнулось знамя, и в атаку пошли пешие. Отстреливались и от них, но толку не добились: даже пламя чародейки только растеклось по еретическим щитам – добыли где-то зачарованные. А тем временем на склоне всадники проворно восстанавливали строй.

На переправу уже заступили орденские рыцари – сплошная череда шла через мост, порывы колдовского ветра защищали их от редких стрел еретиков.

Тут в небо полетела вспышка пламени, и Йергерт тут же тронул одного из рыцарей.

– Снимай командование пехоты.

– Знаменосца вижу, а вот командир…

– Скорее всего, рядом.

– Знаю, но не вижу. Сраный, мать его, туман…

– Ну, значит, знаменосца.

Натянулась тетива и свистнул выстрел. Йер прищурилась, пытаясь рассмотреть, что вышло, но лишь поняла, что небо будто опустилось ниже и туман сгустился окончательно.

И все-таки она сумела разобрать: стрела ударилась о шлем и отскочила.

– Сука! Целиться в таком тумане – издевательство!

Казалось, это разбудило гнездо ос: заозирался знаменосец, и вокруг него взбурлила суета. Йер чудилось, что в любой миг столкнется взглядом с кем-то из врагов.

– И что теперь? – угрюмо спросил кто-то.

– Ждем. Вдруг повезет и примут за случайный выстрел от моста.

– Совсем другое направление.

– В тумане, может, и не разобрали. Сделаем хоть что-то – точно себя выдадим.

И оставалось только замереть, следя за суматохой еретиков.

Вдруг капнуло. Разок, другой – и вскоре мерзкая дурная морось опустилась пологом. Не ливень, но и этого хватило, чтобы воздух стал еще белей и гуще.

– Может, я попробую? – с опаской предложила Йер. – Я думаю, получится поджечь их прямо там, и мы себя не выдадим.

– Они узнают, что мы тут, наверняка. Огонь уж точно не списать на что-нибудь другое.

– Могу ударить молнией.

– Грозы нет, все равно поймут, – кривился Йергерт, но в итоге сдался. – Сделай, как удобнее.

Йер подалась вперед, сощурилась, надеясь поточнее разглядеть не только знамя, но и человека, что его держал, людей вокруг…

Сквозь дымку мороси все смешивалось и плыло, но Йер не отступала, руку подняла, сосредоточилась, до боли и до дрожи натянула пальцы. В миг, когда они скривились, словно судорога завязала всю ладонь узлом, и знаменосец, и возвышенность, и все, кто оказался рядом, вспыхнули. Пламя пылало в самом сердце сил врага невыносимо ярко, вызывающе и говорило: Орден здесь, и он пришел за вами.

– Они не сумеют отозвать пехоту. Если вздумают пустить коней, затопчут и своих.

– Посмотрим, – хмуро отозвался Йергерт. Он пытался разобрать, не ищут ли их. – Духи бы побрали эту сраную погоду. Ни хера не вижу.

Дымка в самом деле стягивалась все плотней – еще виднелось догорающее знамя, но все прочее сливалось в силуэты.

– Нужно подбираться ближе, – высказался кто-то. – Так мы и сигналов не увидим.

Йергерт медленно кивнул и указал на заросли травы по пояс.

Выбираться из-за веток было страшно – слишком зыбкой чудилась вуаль тумана, слишком ненадежной. Только видно в самом деле стало лучше: рыцари у башни бросили коней и шагом шли против пехоты, новые же прибывали и выстраивались в линию – она сметет все что угодно, если только соберется.

Вот у переправы вдруг вспыхнул огонь, не делающий разницы между своими и чужими. В выжженный просвет в атаку пошла первая шеренга всадников, из рыси поднимающаяся в галоп, а после и в карьер, – остатки пехотинцев разметало, силуэты растворились в дымке.

Над холмом на дальнем берегу опять расцвел огонь – через туман он обратился в мутный рыжий ореол, но что он значил, стало ясно, только когда из тумана вылетела конница еретиков, разбившая фланг орденской, – и дальше было только месиво.

Разобрать, кто свой, а кто чужой, теперь случалось лишь вблизи, и даже так густой белесый воздух иссушал цвета. Размеры размывались, скрадывались расстояния, терялись ориентиры. Лишь тогда, когда в каких-то десяти шагах пронесся первый воин, отряд осознал вдруг, до чего же близко оказался бой. Знамена было больше не видать, сигналы – уж тем более, и только призрак арок переправы с башнями висел над пеленой.

Отряд взялся отходить по собственным следам. Хоть ждали, что, скорее всего, вынуждены будут биться, со стоянки вышли все же налегке, на скрытность уповали больше, чем на силу. Шлемов не было ни у кого, как и щитов, а кто-то выбрал не надеть и латных рук. Теперь же оказаться в самой мешанине схватки было страшно.

То ли заплутали, сбитые туманом, то ли бой настолько разошелся, но вскоре они снова оказались чуть не под ногами войск. Еще раз попытались выбраться – и поняли, что заперты в кольце.

Йер в первый раз увидела, как бьются армии – как вовсе бьются, если не считать налета на обоз, что затерялся меж туманов про́клятого Полуострова.

Ей снова было страшно, снова захотелось спрятаться – укрыться за телегой, в промороженной траве, в клоках тумана, – лишь бы не заметили и не убили. Только в этот раз страх все же был не оглушающим и не безумным. Ей хотелось верить, что бой все же обойдет их, но какой-то уголок души уже готов был достать меч.

Йергерт хлопнул ее по плечу:

– Поджечь траву сумеешь? Чтобы кругом разошлось?

Она кивнула и коротким жестом очертила две дуги, что мигом вспыхнули и поползли вперед. За ними оставалась чернота, валил противный дым. И сквозь него десятка выступила, точно призраки минувших дней из вечного небытия белесой дымки Повелителя Туманных Троп. С мечами наголо, с оскалами людей, готовых увести с собою многих, прежде чем умрут.

– Держись поближе! – крикнул напоследок Йергерт. – Сдохнешь по неопытности.

Если бы она и вздумала ответить – он бы не услышал. Лязг и топот затмевали все, в ушах гудело.

Йер припомнила все то, что хорошо усвоила с обоза: не лезть в гущу и не мериться умениями с мужиками втрое больше, тяжелее, опытнее. Вместо этого она держалась чуть в сторонке, пока удавалось, и без жалости и страха колдовала: с неба били молнии, и взмахи ее рук указывали, кому умирать; зашитые в металл враги тряслись в конвульсиях и корчились; на ком-то плавились доспехи, раскаленные настолько, что на них шипела морось, и еретики метались и орали, налетали на своих и обжигали их, напарывались на мечи…

Йер первый раз так остро ощущала мощь, какую подарили Духи, то, чего всем стоит опасаться. Чародеек редко отпускали в бой вот так, но если уж это случалось, то, пока их не зажмешь, они – прекрасное оружие, уничтожающее все, что видят.

Йер почувствовала себя этим восхитительным оружием и упивалась силой.

Бой был мерзок и уродлив. Чей-то шлем сминался под ударом шестопера, чей-то меч отыскивал лазейку, и кровь густо проливалась сквозь кольчугу, кто-то оступался – и его раздавливало весом уймы ног, бесславно, страшно, жалко – но весь этот ужас и вся бойня меркли рядом с той безумной мощью, от какой враги вокруг Йерсены будто оседали сами. Один взмах руки и шепот древних слов – и всякий падал замертво…

Как будто одурманенная этим чувством, почти пьяная, она не замечала, как кольцо стянулось, как встали плотней люди – вот уже со всех сторон летит удар или тычок, на каждом шагу запинаешься о чьи-то ноги… Времени на колдовство едва хватало, думать стало некогда – Йер только стискивала меч и силилась не подставляться.

И в конце концов она ошиблась и запнулась, рухнув на колено посреди дерущейся толпы. Немедленно кто-то споткнулся об нее, перевалился через ее спину, вынудив сильнее вжаться в землю. Ряды сомкнулись, и уже неясно было, как здесь встать, как не попасть кому-то под руку.

Она зажалась. Закрывала голову и чувствовала то тычки с пинками, то удар-другой, не пробивающий кольчугу, но наверняка дарящий синяки. В лицо летели брызги, на них липли пряди.

Именно тогда, меж чьих-то тел и рук, она увидела, как крупный, нашпигованный шипами шар врезается Йергерту в ногу и тут же, только-только он припал, бьет по плечу. Колени подогнулись. Завязки лопнули, наплечник отлетел.

Лишь чудом Йергерт отмахнулся от других ударов, устоял, но скрючился, и левая рука повисла плетью. На лице осталась красная царапина – шип кистеня задел. Тяжелое дыхание заметно сотрясало тело, и он жмурился так сильно, что, казалось, брови могут лечь на скулы.

Если Йер повезло быть мелкой, почти незаметной среди толчеи, то крепкий и высокий рыцарь, вставший вдруг столбом, мгновенно стал мишенью. Грубое копье в руках простого кнехта распороло спину, запросто преодолев кольчугу. Йер отчетливо – отчетливей, чем ей хотелось, – представляла, как под натиском расходится живое мясо и как наконечник разбивает кости, если им не повезло попасться на пути.

Нелепо покачнувшись, Йергерт дернулся вперед и с ужасающей медлительностью оглянулся. Снова больше отмахнулся, чем ударил. Кнехт неловко бросил древко, отшатнулся, и то стало волочиться по земле. Йергерт каким-то чудом отразил еще удар, попробовал достать копье, но не сумел. Стоял, казалось, только на упрямстве.

В голове у Йер за жалкое мгновение сменилась сотня мыслей – ни одна не сформулированная – обрывки: наконец он сдохнет… мы пришли сюда погибнуть… почему же на моих глазах?.. на поле боя так обычно и бывает… почему из всех – он?.. почему же я?..

За этот миг Йерсена разглядела, как заносится над его головой топор, и знала, что без шлема та расколется едва не пополам. Как знала, что не сможет ничего успеть и ни за что не хочет видеть, как кость раскроится и как хлынет кровь меж глаз, а крупные кусочки мозга бугорками изуродуют ее поток.

И на одном лишь этом нежелании она рванулась изо всех своих немногих сил, вскинула меч ударом снизу вверх, как будто верила, что этот бестолково рваный взмах сумеет вовремя остановить удар и что саму ее никто не отпихнет и не зарубит…

В следующее мгновение она увидела, как кончик лезвия пропарывает Йергерту лицо: скулу, глаз, бровь, – как принимает на себя удар и только чудом не летит обратно вниз. Топор скользнул вдоль по клинку, слетел до самой гарды, высекая искры, и в конце концов сорвался в сторону – куда-то в землю.

Йер гортанно заорала, чувствуя, как кровь бежит в перчатку. Она выронила меч, схватилась за руку и с ужасом нащупала обрубок кости там, где полагалось быть мизинцу. Он не оторвался до конца – болтался тут же на полоске кожи – не понять, своей или перчаточной. Со рвущим горло визгом Йер попробовала отшвырнуть его подальше от себя.

Сквозь боль, истерику и черноту в глазах она успела разглядеть, как краснотой вспухает лицо Йергерта и полумаска крови заливает половину. Через рокот боя Йер нечетко различала крик, что вторил ее собственному, только ниже и звучнее. Йергерт завалился на колени и зажал лицо ладонями. Кровь меж пальцев била так, как будто кожи там уж не было – сплошная рана.

На мгновение она успела испугаться, что сейчас их кто-нибудь добьет, но тут вдруг жуткий рокот перекрыл все звуки.

Поначалу то был гул, что наползал волнами, сотрясая землю, а затем его сменил невыносимый грохот с плеском, разрывающий, казалось, целый мир.

Все еще стонущая, Йер сумела запрокинуть мокрое лицо и, как и все, уставилась на звук. Бой замер. Сперва видно было только дымку, что неспешно колыхалась, но потом…

Все войско видело, как переправа рушится: просаживаются и складываются пролеты арок, осыпаются клыки высоких башен и все это оползает в густоту тумана, спрятавшего воды Эрхлинда. За ним не было видно никаких деталей, только общий силуэт, стремительно крошащийся, но оттого все стало лишь величественней и трагичнее. Казалось, можно разобрать, как лошади и всадники летят вниз наперегонки с камнями, давятся в полете в кашу. Чудилось, что можно слышать крики, ржание и скрежет не выдерживающего жуткого давления металла…

И еретики, и орденские – все смотрели и не верили, что в самом деле это видят, что туман не вздумал сыграть злую шутку.

А потом вдруг кто-то вскинул меч и закричал, и тут же следом полетели вопли дикого восторга, счастья, что испытываешь, когда видишь лучшее, что только можешь в этой жизни углядеть. К невидимому небу полетело и оружие, и голоса – в триумфе.

А Йер осознавала: переправы нет. Нет Ордену дороги к замку и нет ей пути обратно на тот берег. Не вернуться.

Она лишь теперь ужасно ясно осознала: она правда здесь умрет. Под Линденау.

Откуда-то из-за тумана полетели звуки боя, быстро обернувшиеся криками, вибрирующими агонией и болью. Братьев резали как скот – и стоило ли ожидать иного от еретиков? Их подгоняло ликование, а братья больше не имели сил сражаться.

В самом деле, толку драться, если путь назад отрезан? Им не перебить сил Линденау только теми, кто на этом берегу. Нет командиров, нет приказов, нет знамен и строя – ничего. Лишь умирать и оставалось.

Линденау снова собрал жатву, и она была обильна и щедра. Еще раз липы напитались кровью – Орденской и праведной, уплаченной за веру.

Йер таращилась на остов переправы. Руку жгло невыносимо, но потерянность как будто отгоняла боль.

Здесь не возобновился бой. Немногие живые братья не пытались браться за оружие – кого-то резали, но большей частью те, кто опустился на колени и сидел понуро и бессильно, мало интересовали обессилевших еретитков.

Вдруг кто-то протянул Йер руку.

– Вставай, девочка. Вставай. Еще детей мне не хватало убивать.

Мужчина перед ней был из врагов. Сюрко в крови, но сквозь нее угадываются цвета – зеленый с желтым Мойт Вербойнов, вышитая липа. По ней брызги – молодой листвой.

Йер уронила взгляд. Ей в этот миг понадобилось посмотреть туда, где Йергерт, скрюченный, но все еще живой, валялся без движения. Он чуть дышал, таращил уцелевший глаз. Она не знала, видит он ее или уж в забытьи, но поняла: ни в коем случае. Не перед ним.

– Лучше добей, – сказала она глухо. – Выкуп за меня не выплатят. Добей.

Она заставила себя поднять глаза. Из них сочились слезы – попросту от боли: руку жутко жгло, на месте пальца – так совсем невыносимо. Йер сжимала ее, не решаясь отпустить, – казалось, палец отпадет совсем.

Мужчина ничего ей не сказал. Стоял, смотрел – и вдруг над полем боя запел рог. Йер догадалась: то еретикам командуют отход.

Мужчина глянул на нее последний раз, дал ей еще мгновение, чтоб передумать, и, качая головой, поплелся прочь.

Йер думала о том, что он не знал: он ведь почти что спас наследницу этих земель и замка. И кольцо, что было с ней так много лет, едва не возвратилось в стены, где ему и полагалось быть.

Она еще раз уронила взгляд на Йергерта.

– Забавно, да? – Ответа она не ждала.

Решившись отпустить больную руку, Йер несмело подползла поближе, прикоснулась к разметавшимся по грязи русым волосам.

– Так много лет друг друга ненавидели, собачились – и вместе сдохнем. Ведь смешно.

Его ресницы дрогнули. Он чуть моргнул и будто попытался шевельнуть губами, но Йер только покачала головой и даже рассмеялась, тут же сжав зубами щеку изнутри – почувствовала, что смешок сменяется рыданиями.

– Что бы ты там ни хотел сказать – уже неважно. Даже если не хотел вообще.

Вокруг лежали и сидели люди. Парочка стояла. Но все те, кто был еще здоров и цел, бежали в рощи, растворялись среди лип.

Туман как будто ослабел и истончился, только рваные клоки висели над холмами. Йер увидела, как к ним по склону кто-то приближался – нелепо одинокая фигура. Шлема нет на голове, растрепанные волосы полощутся…

То был мужчина, явственно побитый, но без крови и заметных ран. Он замер, потоптался, не спеша снял с рук перчатки, размял пальцы…

Йер все не могла понять, что он такое делает, пока не ощутила расходящуюся грань – из-за нее вот-вот должна была политься ужасающая мощь.

Тогда-то стало ясно: это маг. И он пришел избавиться от всех, кто оставался. Йер в последний раз взглянула на распластанного Йергерта и только и могла, что рухнуть сверху и зачем-то потянуться к грани – ей не потягаться с магом. И густая чернота перед глазами это только подтвердила.