В то утро их подняли спозаранку и погнали прочь из лагеря.

Йер снилось уж не в первый раз, как она тихо пробирается по темноте или туману, опасаясь быть замеченной, блуждает средь болот, холмов и перелесков, почти ослепленная и постоянно ожидающая, что вот-вот откуда-нибудь выступят еретики, бросятся касны или же на узкой тропке встретится йерсиния, и на рассвете наконец с трудом выходит на прогалину, откуда открывается вид на прокля́тый замок.

Каждый раз ее что-то будило прежде, чем она его увидит.

Было так и в этот раз, и, быстро одеваясь, выходя на стылый воздух раннего утра и мрачно ковыляя с остальными чародейками куда-то прочь, она не в силах была не надеяться, что все-таки его увидит. Йер измучилась.

Подняли только молодняк. Недалеко шла рыжая Йоланда со своей прислужницей-подругой Дрегой, рядом то и дело норовила поскользнуться в топкой грязи заспанная и помятая Геррада, тут же были остальные, кого Йер случилось знать еще с обоза.

– Ну! Вас долго ждать, кривые клуши? Шевелитесь! – рявкал поднявший их рыцарь, пока они силились подать друг другу руки, чтоб преодолеть особо скользкие и топкие места.

Он вел их узкой, плохонько натоптанной тропинкой, убегающей вдоль склона вверх среди кустов. Побитые морозом лопухи цеплялись за плащи репьями, дудник трогал волосы иссохшими соцветиями, а бессменный, опостылевший туман был полон мороси промозглого дождя – не капает-то толком, едва брызжет, но от мелкой взвеси влагой наполняются и волосы, и ткани, а на коже оседает надоедливый липкий налет.

Брат-рыцарь шел как по сухому, даже не шатаясь, пока чародейки то и дело упирались в землю или же хватались за кусты и ветки. Йер смотрела, как по черному плащу бьют волосы под цвет – небрежный хвост давно не чесан и свалялся в пук. Над ухом шрам – длинный и лысый, видный даже сзади.

Наконец наметился просвет. Они продрались сквозь последние, особенно густые заросли, все сплошь в лишайнике, и вывалились на полянку на холме. Со всех сторон их прятал лес и даже пуще укрывал туман. Йер силилась увидеть хоть бы силуэт над лысыми ветвями, но все зря.

– Построиться!

Учения у чародеек уже были, и они исполнили без суеты и толкотни, но вид у них, помятых и небрежных, чуть ли не зевающих, был жалкий.

Под сапогами хлюпало, и вдавленные в землю травы быстро прятались под набегающей водой. Весной здесь комарье сжирало бы до мяса.

Брат-рыцарь медленно прошелся вдоль шеренги, взглядом смерил каждую колдунью. Йер теперь лишь рассмотрела его – искоса, опасливо, чтоб не столкнуться взглядом.

Ему было, может быть, за тридцать, и ни нитки седины не тронуло волос. Шрам, видный со спины, тянулся от виска – удар, что должен был убить, оставил только след, какой носить теперь до смерти. В лице, жестко и грубо вытесанном, в его желтоватости и выпуклых нависших веках явно можно было различить черты южанина, и только губы выбивались – полные, бескровные.

– Взгляните на себя. Не чародейки – свиньи. – Хоть он говорил спокойно и негромко, голос все равно звучал так, будто он орет.

Скупым тычком он обозначил тех, кому велел шагнуть вперед. Йер видела Йоланду, держащуюся спокойно и уверенно, как и всегда, Герраду, что тряслась заметной крупной дрожью, словно в лихорадке, и других – кто мялся и неловко опускал глаза, кто силился вести себя смелее и нахальней, кто храбрился, не умея спрятать страх.

Никто не знал, зачем этот мужчина их сюда привел, но что-то в нем казалось угрожающим.

– Кто впереди – все на колени, – приказал он.

Де́вицы замешкались, запереглядывались. Некоторые несмело стали опускаться, а Геррада плюхнулась с размаху, наплевав на грязь. Йер радовалась, что не ей такое приказали.

Рыцарь исподлобья осмотрел всех тех, кто не послушался. Взгляд задержался на Йоланде – с этой сталось бы не отвести глаза. Яркая солнечная медь ее волос была особенно заметна посреди белесого тумана.

– Почему стоишь? – Мужчина подошел – был выше, может, на ладонь, но все же нависал скалой.

Йоланда напряженно огляделась в поисках поддержки, но ответила решительно:

– Здесь грязно.

– Ну и что? Ты ведь и так не человек – свинья.

По двум шеренгам прокатился «ох». За парой исключений вроде Дреги здесь как на подбор стояла знать. И хоть их учили быть колдуньями и сестрами, но были они также дочерьми своих Родов и не терпели оскорблений. В первый раз, когда мужчина ни к кому в отдельности не обращался, – ладно, но теперь сказал это в лицо – совсем другое дело.

Он позволил себе лишнее, и опасение и страх сменялись возмущением и даже злостью.

– Я дочь Дома Мойт Охайн, – заметно вскинув подбородок, отчеканила Йоланда. – И никто не смеет звать меня свиньей и ставить на колени в грязь. Кто вы вообще такой?

На сей раз по шеренгам прокатился смутный гул поддержки, одобрения. Йер все смотрела, как дрожит Геррада, и невольно начинала заражаться страхом и тревогой. Прочие прекрасно знали, что их больше, что они колдуньи и уже поэтому склоняют головы лишь добровольно, потому что сами выбрали служить и быть покорными. Йер опасалась, что все кончится нехорошо.

– Я Ро́тгер Сорс Геррейн. Лиесский конвент, Гейно, – с гаденькой кривой ухмылкой сказал он. – И, если ты не знала, мы здесь все по жопы знатные в черных плащах. Твой, к слову, бурый, как та тряпка, какой я подтер сегодня зад.

Йер именно сейчас заметила, что чуть торчащие меж прядей уши у Йоланды красные – от холода, от возмущения или же от стыда? И еще мысленно кивнула: и действительно, южанин. Удивительно, что был отправлен в Гейно, а не, как и большинство облатов, жил в столице.

– На колени, – повторил еще раз он. – Узнаешь свое место, свиноматка.

– Свиноматка высрала тебя на этот свет.

Повисла удивительно пронзительная тишина. Никто не ждал ни что ей хватит дерзости, ни что она вообще способна будет огрызаться так.

Брат Ротгер ухмыльнулся и с оттяжкой плюнул ей в лицо, а после, прежде чем она утерлась, засадил в живот. Пока она хватала воздух, крючась, он без усилий, почти невесомо надавил ей на загривок, вынуждая опуститься в грязь.

Два ряда чародеек охнули и дрогнули. Строй разорвался, кто-то прикрывал руками рот, распахнутый в неверии. Геррада затряслась сильней и одержимо пялилась себе под ноги.

– Повторю: на колени!

Девки ошалело переглядывались, и Йер знала, что в глазах друг друга они силились увидеть ответ на вопрос: поддаться страху или гордости? Многие не ждали – уже опускались, но другие сцепливали зубы. Даже среди тех, кто оказался сзади, некоторые рухнули в грязь.

– И вы послушаетесь?! – Все еще держащаяся за живот Йоланда поднималась. Взгляд ее горел, когда она осматривала всех. – Мы орденские сестры и клялись служить и подчиняться воле Ордена и Духов, чтить устав и знать статуты, но никто из нас не обещал сносить такое. Ни один статут не говорит нам унижаться перед непонятно кем!

Йер тягостно сглотнула. Почти неуловимо фоном ко всему звучал скулеж – Геррада, ткнувшаяся в землю чуть ли не лицом, почти что выла.

И Йерсена вспомнила вдруг: она ведь из Гейно, как и Ротгер.

Он, что самое ужасное, не злился. Наблюдал, как поднимается Йоланда и как остальные вскидываются, и улыбался предвкушающе, почти что благодушно. Дал им время осознать ее слова и лишь тогда легко, непринужденно дал ей по лицу и снова уронил на землю. На сей раз он наступил ей на голову, и Йер против воли потянулась к горлу, вспоминая, каково это – когда грязь с каждым вдохом забивает рот.

– Остановитесь! – пискнула испуганная Дрега.

– А то что? – глумливо уточнил брат Ротгер.

И девчонка – из простых, не знатных, в самом деле знающая свое место – мялась и металась, разрываясь между тем, чтоб броситься помочь подруге, и боязнью пойти против брата-рыцаря. Но время шло, Йоланда вырывалась все слабее, и тогда с нелепым писком Дрега кинулась вперед.

Он отшвырнул ее, точно щенка.

– Смотрите и запоминайте, – сказал он. – И чтобы ни единая другая сука с места не сошла.

Но было поздно. Этого хватило, чтобы взбунтовались почти все, и девки, позабывшие про колдовство, огромной кучей понеслись на рыцаря, вопя и вереща, как стая касн.

Йер точно приросла к земле и, все еще касаясь шеи, наблюдала, как толпа захлестывает Ротгера, дерет ему лицо, рвет волосы, – и дальше можно было разобрать только возню и крики. Йер силилась понять, как поступить – помочь ли чародейкам или рыцарю, бежать ли за подмогой? Что ей, орденской сестре, на самом деле полагалось сделать? Полагалось ли вообще?

Вдруг что-то громыхнуло, и суету сменили уж другие крики. Йер отлично знала это чувство, когда мир как будто бы застыл и воздух замер, морось зависала каплями, что перестали лететь вниз, – так колдовали маги. Грань разорвалась огромной трещиной, и чародеек просто разметало в стороны.

Брат Ротгер поднялся. Небрежно провел пятерней по волосам, отбрасывая их с лица, смахнул с плаща несколько комьев листьев и земли и лишь тогда с презрением окинул взглядом чародеек, что барахтались в грязи. Демонстративно перебросил полу за плечо и приподнял рукав, чтоб в мутном свете зыбкого утра продемонстрировать айну на загорелой коже.

Не просто маг – высокий Род, иначе не показывал бы так.

За это время чародейки стали подниматься. Он с гортанным хохотом махнул рукой вниз – и порыв шквального ветра со стеной воды вдавил их в грязь и распластал.

Йер с удивлением осознавала, что ее не зацепило. Рядом с ней лежали те, кого макнуло в жижу, но она не ощутила ничего, кроме огромной силы заклинания. И так же не задело и Герраду.

Колдовство отхлынуло, но в этот раз никто не встал. Обессиленные, чародейки сплевывали грязь, пытались утереть ее с лица, и было видно: он вбил в них покорность.

– На колени и ползите. Снова в два ряда, как и стояли, – приказал брат Ротгер.

И они ползли.

Перед глазами Йер колдуньи, что не разговаривали с ней за то, что она Мойт Вербойн, как чернь барахтались в грязи. И в этот миг она не чувствовала жалости – одно презрение.

Она и раньше знала: люди любят стоять на коленях, до смешного любят. Почему-то думают, что смогут так расположить к себе тех, кто сильнее, но на самом деле – это было видно в глазах брата Ротгера – могущественным просто нравится смотреть, как кто-то унижается, нравится упиваться властью. Коленопреклоненных не жалели, не прощали, уж тем более не исполняли их желаний.

И в следующий раз он сыщет новый способ их унизить и поставить на колени.

– Вам сегодня полагалось уяснить одно: если приказано, то вы без возражений исполняете. Не думаете и не препираетесь, а просто делаете. Если вы не в состоянии подняться, натянуть одежду и пойти за командиром, не уляпавшись по самую макушку, то вам тут не место. Если хочется играть в любимых дочек знатных папенек, то я напоминаю: будь вы им нужны – никто бы не отдал вас в орденские сестры. Выдали бы замуж, и вы высирали бы сейчас по пятому, десятому, какому еще выблядку, а не торчали здесь. А раз вы тут, то значит это лишь одно: на вас всем срать. Подохнете вы или под наемника подстелитесь – кому какое дело. Я бы мог хоть тут велеть вам отдаваться мне в порядке очереди и прирезать всякую, какая станет спорить. Выкину потом в кусты, и кто докажет, что то – не зверье и не заблудший еретик?

Он снова обводил их взглядом, и Йер верила – так не смотрели на людей. Он видел инструменты, нужные лишь для того, чтоб воевать: как нож строгает, как стучит кузнечный молот, как разит стрела – без мыслей и без возражений.

Это видели и чувствовали все, но Йер, в отличие от остальных, осознавала, что не злится. Может, потому что в глубине души отлично знала: этого хотят и Духи, этого они и добиваются, когда лишают всякого, что может помешать служить, – чтоб человек стал инструментом их великой воли.

Ротгер посмотрел вдруг точно на нее.

– Ну, эту знаю, – он небрежно кивнул в сторону Геррады, – а вот кто у нас такой послушный тут?

– Йерсена Мойт Вербойн, – немеющими из-за холода губами выговорила она.

– Ну кто бы сомневался! Ни подругам не пошла помочь, ни командиру. Это Мойт Вербойны любят – вроде как и тем, и тем зад подлизнула, да?

Он пошел к ней, перешагивая через распростертых чародеек. Встал напротив, взял за подбородок и небрежно повертел.

– А жаль. На рожу миленькая, только никакого интереса – без меня уж сломанная. – И он отпустил ее и повернулся к остальным. – А вам скажу: как орденские сестры вы – говно, причем говно бездарное и бесполезное, но девок годных среди вас отыщется. Надумаете извиниться за сегодняшнее или же потом еще за что – по вечерам в своем шатре я склонен слушать и прощать. Хоть так на что-нибудь сгодитесь.

День так и не разошелся, так и оставался мрачным, пасмурным и полным серости, но оживленная возня хоть чуть его облагораживала – а возни той возле котла кашевара было много.

Йер с другими чародейками стояла в длинной очереди. Она силилась не замечать, как снова стала среди них чужой и как даже доселе дружелюбная Йоланда избегает сталкиваться взглядом.

Настроение было поганое, как и у всех. Колдуньи улучили время чуть отмыться, но нисколько не приободрились. Кто-то всхлипывал и все никак не мог остановиться. Еще кто-то сломленно шептал:

– В чем он неправ? Мы – матери и жены, а не… это…

В ответ ее приобняли, и кто-то так же тихо взялся бормотать слова поддержки. Йер неловко было понимать, что, как бы ни хотела, она неспособна разделить их чувства.

Да, ей было страшно – из-за брата Ротгера и из-за них самих: ей Йергерт много лет показывал, как можно обвинить в любой своей беде того, кто совершенно ни при чем. Но страх ее, похоже, был иным. Она к тому же не испытывала злости или отвращения и не была унижена. И, ко всему, не видела себя ни матерью, ни чьей-нибудь женой – уж про нее брат Ротгер был неправ во всем.

Геррада все вилась вокруг Йоланды и заламывала руки.

– Вы не понимаете! Я ведь из Гейно, и я знаю его! Он… Он… жуткий. Вы не станете ведь злиться на меня за страх?

Йер раздражало то, как та заискивающе заглядывает мрачной рыжей чародейке в хмурое лицо. Йоланда не рыдала и не причитала.

– Знаешь, говоришь… – пробормотала она, явно размышляя. – Ну так расскажи нам.

В ней, конечно, что-то поменялась – она стала то ли холоднее, то ли собранней, и с этой переменой сделалась, пожалуй, устрашающей.

Другие сгрудились вокруг, желая слушать.

И Геррада, запинаясь, рассказала, что брат Ротгер был из тех, кто упивается мучениями, что он всякого всегда готов унизить и сломать и что ей лично доводилось видеть четверых, кто предпочел убиться из-за страха перед ним. И еще сколько-то сбежали – их потом судили. Говорила и про то, что не было полусестры, какую он не взял бы силой, равно как он брал селянок или вовсе любых девок. И еще добавила, что не встречала никогда кого-то столь жестокого и столь бесчеловечного.

– Однажды в замок пришла девка из какой-то деревеньки, попросила брата Ротгера и рассказала, что после того, как он с ней… Словом, она понесла. И он оставил ее при себе и развлекался с ней, а как живот ее стал уж совсем большим – так он вспорол его, отнял обе ее руки и за ногу болтал перед ее глазами чадо, вырезанное из ее чрева, пока та истекала кровью!..

– И ты лично это видела? – не утерпела Йер.

Все чародейки обернулись, и взгляды их были остры и холодны.

– Нет, так рассказывали. Это было до того, как меня батька отдал в замок.

– Мало ли, чего рассказывают, – буркнула Йерсена. Не могла поверить, чтоб он оставался в Ордене после такого. Ладно на войне, но в собственном конвенте – просто невозможно. Да и ей самой не приходилось ни про что такое слышать, хотя сплетни пфлегерских и фогтских замков братья то и дело привозили – уж такое громкое событие они не пропустили бы.

– Ты будешь его защищать? – вскинулась Дрега.

– Не его, а Орден. Мы – не сборище ублюдков и головорезов, и такому не доверили бы плащ.

От взглядов Йер едва не ежилась, но сдерживалась и вздохнула с облегчением, когда всех отвлекло нелепо громкое «Л-ля, уж второй день между ног болит!» от серого плаща, что плелся мимо с миской. Бледный и осунувшийся, он втолковывал это приятелю, махая ложкой.

– Ну, ты, главное, не повторяй за тем… как его звали? Ну, кто зуд в паху решил унять об дырку в гнезде шершней. Его, помнится, похоронили с тем гнездом – так хер распух, что было не достать…

– Так ведь уже почти зима, какие шершни…

За день ветер разошелся до того, что не было спасения и за крутыми склонами оврага, – рвал плащи, прически и подолы. Шквальные и своевольные порывы первый раз за много дней рассеяли туман, но небо оставалось мутно-белым.

Пламя льнуло к веткам и поленьям, но в другой миг уж рвалось с них, словно пожелало вовсе оторваться и освободиться. Взбудораженное, оно опалило не один подол.

Из тугого рыбьего хвоста вытрепывало пряди, а уж челка вовсе встала дыбом. Йер не пыталась поправлять. Она старалась поплотнее запахнуться в плащ, но даже ватмал толком не спасал, а уши со щеками вовсе жгло – настолько беспокойной выдалась погода.

Вечером толкаться к кашевару ей пришлось одной – колдуньи сторонились, а напрашиваться или извиняться Йер считала унизительным и жалким. Именно тогда ее нашел вдруг Содрехт.

В его руках уже дымилась миска, но он все равно встал рядом, чтобы дожидаться очереди Йер.

– Слышал, вы сегодня с Ротгером знакомились, – задорно бросил он. – Хлебнули грязи?

– Значит, он со всеми так, – отозвалась Йерсена. – Неужели не одергивал никто?

Она предполагала, что наверняка оказывалась здесь колдунья, за какую было кому заступиться.

– А с чего бы? – усмехнулся Содрехт. – Он все делает как надо. Ты потом поймешь.

– Что я пойму?

– Что его бояться надо больше, чем врагов. Да и вообще любого командира. Вам, колдуньям, повезло, конечно, – прямо в бой вас не кидают, ставят с фланга, за укрытие, откуда колдовать удобнее и где не так уж страшно, – всяко не сравнить с тем, чтоб идти в атаку. Ну да и вам хватает своего дерьма. Но ты не переживай. Какой-то месяц – и все это будешь вспоминать со смехом.

– Неужели? – явственно засомневалась Йер.

– Говорю тебе! Когда только приехал, у нас, я помню, одному особо наглому в рот ссали, чтобы меньше выступал. Не Ротгер, правда, нам другой мозги вбивал… Теперь как про́клятые ржем, как вспоминаем.

– Тот, кому в рот ссали, вряд ли ржет, я думаю?

– Ну… – Содрехт чуть замялся. – Тот уж умер. Кажется, под Э́нсингом. Я сам огреб там так, что смутно помню, что и как. Спина, зараза, до сих пор болит.

– Ходил к целительницам?

– Да ходил, а толку? Я же сраный шепчущий – что они сделают, поохают? Конечно, когда из-за боли крючит и на части рвет, об этом мало думаешь, орешь, как тварь, чтоб что-то сделали, и молишь, унижаешься… А после стыдно посмотреть в глаза. И бегаешь благодарить всех Духов, что целительницы нас таких уж тысячами видели, не соглашаются. Больная спина все же лучше, чем безумие.

Йер только тяжело вздохнула.

За разговорами время летело быстро, и она толком не заметила, как подошла к костру и с упоением вдохнула жаркий и пахучий пар – капуста, перетушенная с колбасой, и добрый кусок хлеба.

Задержаться Содрехт ей не дал – с собою потянул через заполненные улочки, змеящиеся меж шатров.

– Ну все, пришли!

Вокруг поленницы без всякого порядка разлеглись пеньки и бревна, то ли еще не напиленные, не нарубленные, то ли отчего-то к тому непригодные, и их облюбовало множество людей. Йер краем глаза заприметила Герка и Йона – серые плащи, знакомые ей по Лиессу. Она быстро им кивнула.

Поодаль сидел Йергерт, что небрежно ковырялся ложкой в миске, – вид его был мрачный и, Йер знала, не сулил хорошего. Она остановилась.

– Ну, садись! – И Содрехт, грубо хлопнув ее по плечу, уселся сам.

А Йер так и стояла.

В Лиессе сразу развернулась и ушла бы, но здесь мешкала – не знала, где еще устроиться поесть. Едва ли набралась бы наглости сесть с остальными чародейками, а в одиночестве остаться сейчас просто не хотела – чтоб не думать ни о брате Ротгере, ни уж тем более о Линденау.

– Ну ты сядешь или нет?

Она все же опустилась – как могла подальше, по другую сторону от Содрехта и с мыслью, что потом ему про это выскажет.

Они молчали, ковырялись каждый в собственной тарелке.

– Мда. А я надеялся, что хоть с тобою будет веселей, пока вот этот сидит с кислой рожей, но теперь вас стало таких двое, – вздохнул Содрехт.

Йергерт криво усмехнулся, но ни слова не сказал. Йер видела, что под глазами у него круги, а лицо тронули хандра и хмарь, каких ей не случалось видеть раньше. Взгляд казался даже будто бы затравленным.

– Я видела тут многих из Лиесса, – осторожно начала она, чтобы заполнить тишину. – Хотя не всех. Брат Кармунд до сих пор не попадался, да и, кажется, брат Монрайт…

Про второго она соврала: едва ли кто-то обратил внимание, что с ним она поговорила в первый день, – с тех пор они и в самом деле почти не пересекались.

– Ну, брат Монрайт в госпитале со своими фистулами. Он всех утомил уже, только затем и выползает, чтоб поныть про них или пожрать, – небрежно отмахнулся Содрехт, и сопля капусты полетела с ложки и приклеилась к пеньку.

– Я слышал, Кармунд с магами у переправы, – подал голос Йергерт. Йер отвыкла от противно низких нот.

– А, точно. Ну да впрочем, раз не приезжал за это время, значит, либо все в порядке, либо сдох. Тех, кто живой, но слишком утомился и уже не в силах колдовать, обычно свозят в госпиталь.

Йер постаралась виду не подать: ее драло морозом от пренебрежительного тона, с каким это говорилось. Она молча развозила по тарелке месиво капусты – аппетит пропал, и ароматный пар сменился кислой вонью. Ветер выстудил еду почти мгновенно.

Наползали сумерки, и замаячившая на носу зима не оставляла даже малых капель света, что сумели бы пробиться через плотные густые облака этой земли. Со всех сторон свистело, завывало.

Йер с тоской подумала, что этак вовсе не увидит Линденау.

– А вы видели его? Ну… замок? – выпалила она поскорей.

– Конечно, – фыркнул Содрехт.

– И какой он?

– С этой стороны? Обычный. Укрепления все на другую сторону, а с этой только и видать, что данцкер, бергфрид и один из флигелей дома конвента.

Это все Йер знала: «Лучший вид на Линденау – с заливного луга меж двух замков». Над рекою вставал холм, изъеденный известняком, его вершину укрепили стенкой с контрфорсами, и именно над ней стоял юго-восточный флигель. От него же протянулась галерея к данцкеру.

И именно из-за того, что это было ей известно, Йер испытывала разочарование: она хотела получить другой ответ. Не знала, какой именно, но не слова про укрепления и флигель – уж про них она бы рассказала даже больше. Нужно было то, чего не вычитать в записках и не рассмотреть на меленьких скупых набросках.

– Не такой, каким ты его представляешь, – неожиданно ответил Йергерт.

Она удивилась. Думала, что без ее слов разговор закончится. Но также мигом осознала: как нависала много лет тень Линденау над ее спиной, так нависала она и над Йергертом – ведь столько лет он проклинал его. И может, когда оказался здесь впервые, даже чувствовал похожую дурную одержимость тем, чтобы взглянуть хоть раз, увидеть про́клятый холм, под каким сломалось столько жизней и с какого стекло столько крови.

– Он… не выглядит как место бойни.

Заминка выдавала даже больше, чем слова. И, хуже всего, Йер его отлично поняла, немедленно поймав себя на том, что представляла воронье, кружащее вокруг, и стены, красные не потому, что сложены из кирпича, а потому, что выкрашены кровью.

Он ее тоже понимал и продолжал:

– Тебе покажется, что он нелепо маленький и даже жалкий – по сравнению с Лиессом просто крепостишка в захолустье, вся потрепанная затяжной войной. Ты не поверишь, что все, что рассказывали, – про него.

– Так он и есть простая крепостишка в захолустье, – мрачно усмехнулся Содрехт. – Если бы не реки, и не переправа, и не холм…

Никто не отвечал, и замечание повисло в тишине – неловкое, непрошеное, неуместное.

Конечно, это не огромный Ойенау в краю аистов и не столица. Но дело-то даже не в этом и не в том, что сказано что-то не то, – весь этот разговор был для двоих, и Содрехт был невыносимо лишним в нем. По-настоящему не понимал.

И Йер поймала себя на безмолвном переглядывании не с ним, а с Йергертом. Тот слишком хорошо знал, что она хотела слышать, – и сказал именно это.

Он опять был прав: они невыносимо хорошо друг друга понимали.

Встревоженная этой мыслью, Йер решила поскорее сменить тему:

– Ясно… А чего в округе слышно?

– А, да вот как раз и обсуждали, пока за тобою не пошел: отряд вернулся с патруля и, говорят, следы видали. Женские. Теперь гадаем: это кто из наших шлялся, из еретиков или чего еще.

– Из лагеря так просто не уйти. И даже отвратительнейшие из всех еретиков не потащили бы с собою баб в болото, партизанить против нас, – не в первый раз, должно быть, вставил Йергерт.

– О, ну значит, это был след чумной бабы, – фыркнул Содрехт.

И лишь Йер заметила, как Йергерт дернулся и как сжал губы до того, что заострились все черты лица.

– Здесь с чумой настолько плохо?

– Так нет, в том-то и дело! – мигом распалился Содрехт. – Просто этот вот зануда со своей чумой уж душу из меня достал, зудит и ноет, ноет и зудит. Вот как сказали про следы, так сразу говорит: чумная дева, будто больше вариантов нет! Чесслово, Йергерт, с тобой стало невозможно. Иди выпей, я не знаю, девку где зажми, еще как развлекись – а то уж выть охота.

Йергерт вскинул взгляд, но не сказал ни слова – даже Содрехт вздрогнул.

– Ну чего уставился? – набычился он. – Хочешь, шлюху ту последнюю еще раз позову? Зря отказался присоединиться в прошлый раз – немало пропустил.

– Зато она вся целиком была твоя, – лениво отозвался тот без интереса.

– Это да… Хотя вдвоем-то жарить интереснее… – На миг Содрехт примолк, задумался. – Как буду дома, надо, что ли, с Орьей что-нибудь такое провернуть. Все будет не таким бревном.

Йер дернулась и постаралась промолчать, но не смогла:

– Она ведь не шлюха, а жена тебе.

– А разница? Ведь баба же она? Еще какая. Значит, рот и между ног дыра есть – что еще-то надо?

Йергерт молча отвернулся, но Йер показалось, что он на мгновение мазнул по ней коротким взглядом. Она не смогла стерпеть опять:

– Она – дочь твоего же Дома. Уважай хоть ее Род, раз не ее саму.

– Не больно-то ее Род уважал меня, когда подсунул в жены блядь.

Йер нахохлилась и сплюнула прядь изо рта – уже не пробовала поправлять. Йергерту, казалось, этот разговор не нравится еще сильней, но только он молчал и губы поджимал: уж у него-то точно права нет про это что-то говорить.

А еще Йер вдруг заметила, что и Содрехт косит взглядом, упивается гадливостью, почти что мукой, что с трудом, но все-таки угадывалась в лице друга.

Он специально это затевал.

И Йер невольно задалась вопросом: для чего они еще пытаются поддерживать эту увечную и безнадежно умершую дружбу?

– Хватит уже, а? Мне жутко надоело слушать, кто кого как трахал, уж тем более – про Орью, – утомленно попросила Йер.

– Эх, бабы… Вот пока ты не приехала, тут эта тема никого не напрягала.

– Мне уйти, чтоб не мешать? – Йер чуть приподнялась.

– Нет уж, сиди, – влез Йергерт. Низкий голос резал слух. – Чем меньше он кого-то трахает, тем больше разговоров. Если при тебе заткнется наконец – сиди.

– Тебя я не спросила, – больше по привычке огрызнулась Йер, но правда села.

– Ты бы пасть не разевал, – угрюмо буркнул Содрехт. – Не знаю, что там тебе нынче в голову дало, но говорю: иди уж выеби кого-то и уймись. Иначе, видят Духи, я уж скоро суну тебе в рожу.

– Мне отчитываться?

– Духи, хватит! – возмутилась Йер. – Вы можете еще о чем-нибудь поговорить? Честное слово, я сейчас уйду.

– Так шла бы, что права качать?

Она не сразу осознала, от кого это услышала. Сказал бы Йергерт – даже не заметила бы, но от Содрехта звучало отвратительно обидно.

Он как будто в первый раз за все года так огрызнулся на нее. И Йер, растерянная, пялилась, не зная, что сказать.

Неугомонный ветер кидал волосы в глаза и зло свистел. Молчание придавливало тяжестью корней огромного могильного явора.

– Ну чего уставилась? – как будто чуть смутившись, буркнул Содрехт, пряча взгляд.

Йер не могла припомнить, чтобы прежде он цеплялся так хоть бы к кому-то, уж тем более к ней или к Йергерту. Конечно, понимала почему, но все равно до боли грустно было наблюдать, что оставалось от когда-то крепкой дружбы.

Она начинала сомневаться даже в том, что Содрехт до сих пор ей друг.

И с этой мыслью остро укололо одиночество: ни Йергерту теперь нет дела до нее, ни Содрехт больше не казался верным и знакомым. Йотван тоже – он и вовсе потерялся в лагерной возне и запропал куда-то, может, и не вспоминал о ней.

Все поменялось – и совсем не к лучшему.

Их оборвал внезапный грохот. Следом долетели вопли, и еще спустя пару мгновений из-за излома балки вылетела туша, давящая всех, кто не успел убраться прочь с ее пути. Хоть что-то получилось рассмотреть только тогда, когда та наконец остановилась.

– Вершниг! – полетел истошный крик. – Вершни-и-и-иг!