Лагерь устроился в урочище.

Йерсена не ждала, что вьющаяся меж стволов дорога, отошедшая от основного тракта и нырнувшая в болотину, а после неохотно вползшая на развезенный водой холм, вильнет и вдруг откроет вид на целый город из палаток и шатров. Вихляли улицы, изломанные прихотливым и норовистым рельефом балки, суетились люди, ткани выглядели слишком яркими среди туманов и увядшей на зиму природы.

Улицы, встречаясь, образовывали перекрестки и сливались в площади – одна, особенно огромная, ничем почти не отличалась от такой же в городе: купцы поставили прилавки целой ярмаркой, в большом шатре, как и в таверне, продавали выпивку, а там, где лес и склоны не были достаточной защитой, из повозок, сцепленных друг с другом, собирались стены вагенбурга[61].

Орденская армия шумела, гомонила и ворчала голосами не одних лишь братьев с полубратьями, но кнехтов[62], светской знати с их людьми, оруженосцев, слуг, наемников, шлюх, шпильманов и всяческих других артистов, судомоек, кашеваров, прачек, кузнецов, швей, скорняков и Духи весть еще кого. От их бурлящей суеты в глазах рябило и в ушах звенело.

Йер еще не доводилось побывать в такой толпе. В Лиессе и то было тише и спокойнее – в тех редких случаях, когда случалось покидать привычный и спокойный замок.

Здесь не было того порядка, какой она думала застать. Жизнь средь балок и холмов бурлила вздорно и бессмысленно – как пробивалась сквозь весь этот гвалт мелодия известной песни.

И даже шлюхи и те шлялись рядом с братьями и прочим добрым людом, и никто не думал загонять их под надзор и приставлять сопровождающих, как было при конвенте.

Йер почти все виделось безумием. И собственная койка в шатре чародеек – лишь одном из многих – мало ее ободрила.

Когда их устроили и ненадолго поотстали, она улучила случай расспросить про брата Монрайта. Ее послали в госпиталь: как многие здесь, он измаялся от фистулы и именно сегодняшний день выбрал, чтобы от нее избавиться.

И госпиталь здесь тоже был неправильный – такой же шумный, суетной и громкий, как и остальное, не похожий на фирмарий, полный тихого покоя. Йер пришлось проталкиваться, чтобы обойти все койки в поисках опекуна.

Он изменился за минувшие года.

Йер помнила его мужчиной, полным горечи и горя, – в те года она боялась хлесткого, резкого взгляда, старалась лишний раз не попадаться на глаза. Теперь он показался ей другим – как будто бы немного схожим с Йотваном. Тупое и бездумное ожесточение, в каком привычки было больше, чем жестокости, роднило их. Роднили новые морщины, что-то намертво окаменевшее в лице. Не этот человек едва не плакал, когда вешал ленту по жене, – тот умер навсегда.

– А, ты… – сказал он лишь, когда ее узнал.

Радушия она и не ждала, но все равно почувствовала разочарование. Надеялась на что-то, что бы оправдало ее собственное страстное желание увидеть наконец кого-то из той прошлой жизни, когда замок полнился людьми.

– Здравствуйте.

Она несмело подошла. Он развалился, и не думая улечься подостойнее. Несло дерьмом и гноем: их вонь – вечный спутник фистул, только брата Монрайта и это не смущало. Он смотрел с ленивым безразличием.

– Чего хотела?

– Дать вам знать, что я теперь здесь.

– Здесь так здесь. А надо-то чего? Замолвить слово? Или денег?

Йер качнула головой, все меньше понимая, для чего, и в самом деле, захотела показаться.

– Так и не торчи тогда, я не желаю тебя видеть. Давно сказал, что не хочу с тобой возиться.

Она только поклонилась. Он продолжил:

– Толку-то с тебя здесь. Тощая, одной рукой обхватишь. Первым же ударом снесут на хер.

– Я колдунья, а не воин.

Йер хотела отвечать уверенно и твердо, но перед глазами снова стоял еретик, а руки помнили невыносимый вес его ударов – и слова звучали жалко. Она знала: Монрайт прав.

– Как будто в бою спросят. Сдохнешь в первом же ведь… Ну да впрочем, хоть сгниешь в родной земле.

– О чем вы? – удивленно вскинулась Йерсена.

Он зло, едко хохотнул.

– Не знаешь, что ли? Мы под Линденау.

Йергерту давно не доводилось чувствовать себя так плохо. Он не ощущал себя больным и не был ранен, но ломило даже кости, слабость прижимала к койке, и, казалось, даже приоткрыть глаза – огромный, непосильный труд.

И он лежал, борясь с собой. Хотелось попросить воды: язык лип к небу, высушенный жаждой, и во рту стоял ужасный гнилой привкус – как дерьма соленого пожрал.

Вокруг частили голоса, и Йергерт знал: он в госпитале.

А потом вдруг понял: должен-то он был идти с обозом. И тогда все вспомнилось.

Он резко подхватился, попытался сунуть руку в рот, как будто мог достать ту дрянь, что до сих пор горчила, но вместо того согнулся через край убогой койки и закашлялся до рвоты. Даже когда нечем уже было, тело скручивали спазмы отвращения и яростной необходимости исторгнуть из себя все то, чем отравила его девка, встретившаяся в лесу.

Ее поганый смех, казалось, до сих пор звучал, а вместе с ним слова: «А быть может, ты возвратишься домой, и тогда…»

Наступило оно, это про́клятое «тогда». Кто остался жив после встречи с йерсинией, тот, известно, принесет заразу туда, где впервые окажется, – и он, Йергерт, принес ее в лагерь орденской армии.

Он опять закашлялся, схватил с полки кувшин, присосался к горлышку, и не глянув, что в нем. Струйка, тонкая и щекотная, побежала за ворот, вымочила ткань, и ее ледяное прикосновение распустило мурашки по коже.

Оторвавшись, Йергерт понял, что вода не в силах была смыть эту дрянь.

Он поставил кувшин, чуть не опрокинув трясущейся, непослушной рукой, а потом не удержался, саданул по ткани кулаком, рявкнул гортанное «Блять!», больше походящее на рык, чем на слово.

– Ты чего?

В закуток заглядывал Содрехт. Как заведено, братьев-рыцарей старались отделить от остальных занавесками, и теперь меж них лился свет – яркий, но унылый, по-осеннему белый.

Содрехт шагнул внутрь, искривил лицо, заметив рвоту, и встал в стороне, гадливо дергая ртом.

– С пробуждением тебя, великий воин, – ядовито поздоровался он. – Уже и поссать не сходишь, чтоб не огрести – и от кого? От стаи касн! Сноровку растерял, пока подлизывал зады всем старшим?

– Какая еще стая? – удивился Йергерт.

Удивился до того, что в этот раз почти не прилагал усилий, чтобы пропустить все остальное.

– Ты не помнишь, что ли? Ты пошел поссать и не вернулся. А нашли тебя под стаей этих тварей. Говорят, едва достали из-под них. И рожа, вон, в следах зубов, как будто тебя крысы жрали.

Йергерт против воли принялся ощупывать лицо и в самом деле отыскал немало мелких ранок, стянутых целительницей, но не выведенных до конца.

Он медленно осознавал все, что услышал.

Стало быть, никто не знал, что именно случилось. Не подозревал, что в лагерь вместе с ним придет рыжая гостья, уж готовая собрать обильный урожай.

Он обязан был предупредить, но понимал, что стоит только заикнуться – его попросту убьют в надежде, что еще спасутся от болезни. Он бы сам так сделал, если бы узнал такое же еще о ком.

И – Йергерт глянул на гадливо веселящегося Содрехта – конечно же, ни в коем случае не стоит знать ему.

– Чего ты смотришь на меня? Представь себе, непогрешимый ты – вот так вот облажался. Всех уже устроили, и Йотван уж уехал, чтобы проследить, как строится застава к северу, на Озерковой, – один ты все дрыхнешь, потому что – вот ведь же событие! – не поделил огромный лес со стаей мелких кровососов. Тут еще до завтра надо бы поспать, без этого никак.

– Заставу все-таки решили строить? – Йергерт спросил это с деланым спокойствием.

– Естественно. Этот ебучий Майштен по-другому не возьмешь. Сидят среди болота, носа не высовывают, гать простреливается – попробуй подойди. Пока не перекроешь им подвоз жратвы, они и до весны там просидят.

«Да пусть сидят», – хотелось ляпнуть Йергерту.

Он сдерживался от того, чтоб не ощупать себя, тщетно силясь отыскать, где в нем засело зачумленное дерьмо, горчащее на языке даже теперь. Боялся, что, едва шагнет из госпиталя, различит во всяком встречном признаки болезни. Гнал воспоминания о пальцах на щеках, о поцелуе – от них снова начинало выворачивать, но он пытался удержать в себе кислую желчь и будто раздувался из-за этого.

– Хватит уже строить из себя больного, – фыркнул Содрехт. – Отрывай зад от постели.

Он еще раз искривил лицо, косясь на рвоту, и шагнул за занавесь.

А Йергерт зажал рот рукой, чтоб удержать в себе все, что просилось прочь, и чтоб стереть с губ ощущение холодных губ йерсинии и их гнилостный вкус.

Вместо этого он ощутил вкус языка, что будто снова пролез в рот, – и еще раз перегнулся через край.

Силясь отдышаться, Йергерт утер лоб.

– Касны, сука… Лучше бы они меня сожрали. Или все-таки добила эта сраная чумная дева.

Сцепив зубы, он заставил себя сесть, затем и встать – перед глазами потемнело. Взялся облачаться в тут же брошенные вещи и с большим усилием решился все-таки накинуть плащ. Холод поздней осени уж не страшил, и он, попорченный йерсинией, не чувствовал себя достойным Лунного Огня.

Но брату-рыцарю он полагался. Пришлось набросить его на спину.

Йер вышла из-за занавесок, отделявших закуток, в каком устроился брат Монрайт, оглушенная, потерянная.

Так много лет Йерсена собирала по всем книгам орденской библиотеки всякое случайное упоминание, разглядывала карты, зарисовки… знала наизусть названия всех рек, озер и замков, знала город Ге́ркен ниже по течению и Ко́льхен – выше, помнила свое недоумение, что Геркен с кольхским правом, Кольхен с ма́дтенским, а не наоборот…

Ей не позволили бы попросту уйти из лагеря и глянуть хоть глазком, хотя ее всю жгло от – нет, не желания – необходимости увидеть замок над рекой. Дочери чумного края нужно было посмотреть на свой родимый дом.

Прокля́тый Линденау, какой много ее лет похоронил в своей тени, вдруг оказался совсем рядом – но не менее недосягаем. Это было даже хуже, чем в чуму бояться вовсе его не увидеть; хуже, чем не понимать, в чем виновата, если никогда в глаза не видела тех стен, из-под каких ручьями лилась кровь; хуже, чем знать, что герб с мечом и липой на кольце однажды может стоить жизни.

Она шла, слюной размачивала корку на губе, чтоб вкус металла отрезвил, и думала, как ей увидеть Линденау.

Пока вдруг не различила хорошо знакомый силуэт…

Йер выскочила на белесо-бледный зыбкий свет невыносимо пасмурного дня, слизавшего деревья наверху оврага пеленой тумана. Она не могла не посмотреть теперь совсем иначе на промозглый, полный серости пейзаж. Все это – ее земли.

Эта грязь, что чавкает под сапогами, мажется по битой первыми морозами траве, балка, болотина, кривые деревца – совсем не липы, а ивняк с ольхой и дичками яблонь и груш, между какими можно угадать болотный мирт и инеистые багульник с дремликом, – ее. Невыносимо странно было это понимать. Казалось, пока не увидит замок, не сумеет до конца поверить.

За этим она чуть не потеряла в суете и толкотне знакомый силуэт и, спохватившись, погналась за ним.

– Эй! – позвала она, легонько тюкнув Содрехта в плечо, когда сумела поравняться с ним. Ей сложно было не разулыбаться.

– Йер! – опешил он.

Она сдалась и расплылась в улыбке, пристально разглядывала друга и с веселым облегчением осознавала: он не изменился так, как Йотван или Монрайт. Повзрослел, конечно, и заматерел, и лишь заметней стала жесткость, поселившаяся в выражении лица той осенью, но все-таки он был и оставался Содрехтом, какого она знала.

– Йер! – еще раз повторил он, и тяжелые ладони сжали ее плечи. Он разглядывал ее с мгновение и крепко обнял, будто не стояли они посреди невероятно людного и суетного лагеря. – Давно ты здесь? Когда приехала?

– Сегодня же, с обозом. Много, что ли, вариантов?

Она ерничала, но была не в силах подавить улыбку, вытравить ее из голоса. Большой, косматый, Содрехт был знакомым и таким родным, как будто бы носил с собой кусочек прежней их лиесской жизни, от какой теперь уж мало что осталось.

– С Йергертовым? С тем, что он встречал?

– С тем самым.

Она разглядела, как на миг улыбка меркнет, – кто другой бы не заметил.

– Этот олух не сказал!.. Ты разместилась? Где?

– А должен был? Сказать? – Йер было удивительно, что они вовсе разговаривали, – не должны, казалось бы, после того, как все тогда сложилось.

И Содрехт ее понял. Даже будто бы потупился, напрягся, словно Йер поймала его за руку на чем-то непристойном. Он разглядывал ветвистые переплетения следов в грязи, истоптанной бессчетными ногами, словно там хотел найти ответ. И вдруг ожесточился и ответил невпопад:

– А разве стоит одна юбка такой долгой дружбы? Мы живем здесь вместе, вместе в бой идем – и что? Отказываться от проверенного временем товарища из-за одной дурной пизды?

Йер растерялась – слишком уж на многое хотела возразить: что Орья – не какая-то «пизда» и что товарищ не такой уж верный, и сам это доказал. Но Содрехт говорил с напором, и понятно было сразу: станешь спорить – будет ссора.

И Йер тоже отвела глаза. С гадливым упоением расковыряла ранку на губе и сплюнула кровь вместе с мыслью: ну конечно, Йергерту все сходит с рук, как и всегда. В тоске, какая пробралась той осенью в Лиесс с туманами, одно лишь утешало: ну теперь хотя бы все увидят, сколько в нем дерьма и гнили, ну теперь-то он свое получит.

Может, все и раньше видели – но им было плевать.

– Скажи хотя бы, как она. На мои письма Орья редко отвечает, – тихо попросила Йер.

– А мне откуда знать? В последний раз, когда я видел, была с пузом – со вторым уже. Пообжилась, весь Ойенау знает. Вот и все.

– А первый?..

– Девка.

– Вот как… Жаль.

Йер сжала руки и старалась поострей прочувствовать, как ногти оставляют в коже лунки.

Ей непросто было принимать, что старый друг – уже отец. Он оставался для нее тем самым, хоть и повзрослевшим, юношей, что говорил о том, как тяготит его помолвка и как он не любит дар – что собственный, что чародейский. Но мужчиной и отцом она его не представляла.

Зато представляла Йотвана с его несправедливой и обидной суетой вокруг безмозглой девки; Кармунда, что с показным презрением не знал ни сколько лет уж его сыновьями, ни живы ли они, да Гертвига – тень человека, что жила лишь памятью о днях, когда при нем были жена и сын.

Воспоминание о Гертвиге, как ей подумалось, отличный повод сменить тему.

– Раз уж с Йергертом вы говорите, может, скажешь ему за меня кое-чего? Я не хочу с ним разговаривать, он… Словом, лучше, если он услышит от тебя: его отец просил, чтоб тот прислал хоть весточку.

– Ну нет уж, пусть не от меня.

– Но почему? – опешила Йерсена. Она не ждала столь резкого и однозначного отказа.

– Потому что баба друга, может, и не стоит, только я теперь не стану притворяться, будто мне охота разбираться в том дерьме, что вечно происходит в их семье.

Она не знала, почему ее это задело, но задело сильно.

– А он… сильно злился из-за Вельги? Ну или грустил?..

– А мне откуда знать?

– А ты не спрашивал? Не видел?

– Нет.

И ей вдруг пришла в голову нелепая и дикая догадка.

– Но он знает ведь о ней?

На это Содрехт лишь повел плечами, а Йер только и могла, что отвернуться. Его безразличие казалось слишком горьким.

– Пошел-ка он, со всей его семейкой, а? – чуть мягче сказал Содрехт. – Что нам, не о чем, кроме него, поговорить?

И Йер кивнула, хоть и не могла отделаться от смутно ноющей досады.

– Расскажешь, как здесь?

Они сели на поленца у небрежно собранной перегородки рядом с вывешенным на просушку чепраком[63]. Содрехт сбегал до шатра за выпивкой, вернулся с парой кружек пива и напутствием «вина здесь не бери – одно дерьмо» и взялся за рассказ.

Сказал, что лагерь неплохой – получше тех, в каких ему уже случалось побывать, но от наемников сплошные беды – то орут свои дурные песни, то напьются, то дерутся. Только вот недавно одного забили насмерть, потому что слишком громко пел, – за ними распускаются и остальные. На погоду жаловался: Полуостров в лучшем виде: сверху мокро, снизу грязно, посредине безобразно, и таков он был всегда, но что по осени, что по весне, в распутицу – особое паскудство. Говорил, что, слава Духам, хоть с едой здесь хорошо, особенно теперь, когда пришел обоз. Тракт, укрепленный еще со времен Войн Духов, нынче весь во власти Ордена, и пусть еретики порою лезут, хотя бы о жратве переживать не стоит несмотря на то, что у селян, какие не сбежали, брать почти что нечего.

Йер слушала пусть с интересом, но невольно ерзала. «Все это замечательно, – хотелось сказать ей, – но это Линденау! Не какой-то там простой овраг возле какого-то простого замка». Но когда она спросила, Содрехт только и ответил:

– Срань весь этот Линденау. Нас сюда согнали, ждут неведомо чего… – Он сплюнул. – То есть ведомо, конечно, но так всяко не получится.

И взялся объяснять: болтают, будто приказали комтурство завоевать до снега, лучше даже до зимы, вот только с этой стороны и к замкам-то попробуй подойди. Он даже начал рисовать кривые кляксы: тут, мол, озеро, тут речки…

Йер получше него знала и про озеро на севере – большое и глубокое, в какое разливался Эрхлинд и в каком он оставлял немало своих вод, – и про две вытекающие из него реки, гораздо меньшие и затопляющие по весне лужок между двух замков, и про сами эти замки-побратимы: Майштен с Линденау.

Именно меж этих рек, но дальше к югу и стояла армия. От тракта балку отделяла топь, от замков – облетевший, но густой лесок. Как Содрехт рассказал, холм вокруг Майштена теперь весь окружен болотом, путь через какое лишь один – по гати. Орден ее перекрыл, построил укрепление по эту сторону, но замок штурмовать не выходило. Болтали, будто бы еретики построили другую, тайную гать и что перекрывали и ее. Еще говаривали про кулгринду, но ее попробуй отыщи… И оставалось только перекрыть ход лодок в Озерковой, чтобы им не подвозили продовольствия и гарнизон подох или же сдался.

С Линденау дело еще хуже: его с этой стороны почти что невозможно взять. Над Эрхлиндом – рекой широкой даже тут, где воды ее обмельчали, сожранные озером, – рядами арок вырастала переправа с башнями, построенная вместе с трактом в древности. Ее уж пробовали штурмовать – не вышло. А теперь маги врага старались ее уничтожить, орденские – не позволить им, и так все и стояло.

Но и если с переправой справиться, крутой известняковый холм не так-то просто взять, а ход судов на Эрхлинде не перекрыть – к нему и вовсе с этой стороны едва ли подойдешь, чуть не весь берег заболочен. И армия стояла и ждала неведомо чего.

– Но если честно… Может, нас еще разок на штурм погонят, но на самом деле ждем, пока прикажут сматывать манатки и идти куда-то на зимовку. Нечего тут делать, не возьмем мы Линденау с этой стороны.

– Понятно… – Йер хоть понимала, что он прав, но чувствовала разочарование: зачем же она ехала сюда?

– А хотя не «может»: точно еще раз пойдем на штурм, раз вас, колдуний, привезли, – лениво заключил он. – А потом вся эта кодла разойдется, потому что отсидели все положенные дни при войске, а в оставшиеся три калеки мы и мельницу обосранную не возьмем.

Йер казалось, что так относиться к войне с ересью, тем более под Линденау, – странно и неправильно, но не решилась ничего сказать. Вместо того спросила:

– А тебя дар не тревожит, раз здесь маги?

– А… – Содрехт помрачнел, но вытащил неброский амулетик из-за ворота и отмахнулся, – вроде пока помогает. Все равно порою по башке дает, но без него давно б уже свихнулся. Тут у шепчущих у всех такие, а иначе толку-то от нас.

На тоненькой цепочке чуть покачивалась мелкая пластинка малахита.

– Почему вы их не носите в конвентах у себя? Вам ведь так легче было бы…

– Да стоят они… Это ведь Лиесский малахит, чистейший – думаешь, легко достать? У нас отнюдь не им все крыши кроют. Этот – только вот на амулеты. Еле упросил отца.

Йер читала, что особый чистый малахит, какой встречается в Лиессе, для магической энергии почти непроницаем – потому-то на нем загорается Лунный Огонь. Он и есть магия, что в полнолуния сама переливается из-за невероятно тонкой грани. Лишь в Лиессе полнолуния ее настолько истощали и лишь в нем сыскался подходящий малахит.

Но этот маленький кусочек был совсем особенным. Такого яркого зеленого с таким причудливым узором ей еще не доводилось видеть, и ни разу ни единый камешек в столице не ощущался так.

Но тронуть Йер не привелось – Содрехт поторопился снова сунуть амулет под ворот, чтоб касался тела.

– Рада, что он есть, – осталось сказать ей.