Дорогие мои, я так рад быть с вами сегодня, когда мы прощаемся с Недом, стоять среди вас в это темное время как ваш пастырь и вновь и вновь свидетельствовать о том, что мы живем в Свете Христовом, Свете, который тьма мира сего не может поглотить.

Неделя прошла с того знаменательного дня, когда наследник Чемптон-хауса, епископ Стоу и детектив из Браунстонбери один за другим посетили ректорский дом. Именно таким этот день остался в памяти Одри – а вовсе не как день, когда сержант уголовной полиции чуть не увез ее сына в участок, чтобы допросить в рамках следствия по делу об убийстве. Тот дурной час был позади, а в это утро все смотрели на алтарную часть церкви, где был в честь визита высокого иерарха установлен епископский трон (на самом деле некогда бывший креслом городского клерка [162] Браунстонбери).

Гарет, епископский капеллан, облаченный в сутану, стихарь и фиолетовую столу, с неловким видом стоял возле епископа, держа и по мере надобности подавая ему различные предметы: митру, посох, текст богослужения. Вообще-то епископ был гораздо менее привередлив насчет облачения, нежели его капеллан, но в этот раз Гарет буквально заставил его надеть каппу, которую Дэниел надевал на венчания, и такого же цвета митру, оставшуюся в церкви от прошлого настоятеля, чей двоюродный дед служил епископом Арктики. У этого деда, видимо, была необычайно большая голова: под митру всегда приходилось что-нибудь подкладывать, а потому ее было не слишком удобно надевать и снимать в определенные моменты службы.

Поскольку возглавлял службу епископ, а капеллан находился рядом, на местах для священников было тесновато, и Дэниел сидел по другую сторону алтаря, ближе к фамильной скамье де Флоресов. Бернард, Хью, Гонория и Алекс, по настоянию Бернарда всей семьей благочестиво пришедшие на похороны, сидели рядком в той же одежде, что и на похоронах Энтони всего десять дней тому назад. Из-за этого возникла некоторая путаница: непонятно было, кому отдать первенство, раз в церкви оказалось сразу две его светлости, епископ и попечитель, а кроме того, вдова и дочери покойного, которые, заплаканные, сидели в первом ряду. Дэниел вспомнил, как однажды совершал похоронную службу в Белгравии и там ожидалась одна дама из младших членов королевской семьи. Поскольку она представляла королеву, требовалось соблюсти сложный порядок рассадки, предписанный канцелярией лорда-камергера: члены семьи покойного должны были сесть на скамью не последними, а предпоследними, иначе это могло расцениваться как оскорбление величества. Дэниелу пришлось побегать между алтарем и входом в церковь, чтобы встретить семью покойного и усадить на места прежде, чем прибудет дама из королевской семьи. А когда эта дама наконец прибыла, он поначалу не узнал ее, перепутав с ее кузиной, и какое-то время – это был ужасно неловкий момент – они стояли друг напротив друга в притворе, и дама вежливо улыбалась ему, а он смотрел ей через плечо, не понимая, что это она.

Епископ, как вообще свойственно епископам, с большим удовольствием исполнял роль главного пастыря – отчасти потому, что в этот момент выглядел наиболее лестным для себя образом, отчасти потому, что прихожанам несложно было понравиться. Он был хорош в таких делах, любил толпы народа, обладал явной харизмой – и присущая ему манера обращения, которая за обедом или в кабинете могла бы показаться высокомерной, как нельзя лучше подходила для церкви, собора или палаты лордов. От него исходила уверенность, и приход с радостью откликался на это чувство уверенности, как цветы раскрываются навстречу солнечным лучам. Он был здесь чужаком, но чужаком, преисполненным благих намерений, и это обращало в приятное волнение ту тревогу, которая терзала прихожан с рокового дня – дня, когда Энтони убили на той самой скамье, где сегодня сидели неизменные Кэт и Дора в тех же позах и в тех же, что и всегда, воскресных платьях.

Они исполнили гимны, которые ассоциировались с йоркширским происхождением Неда: «Великий Бог» и «Господу слава»; в такие моменты Дэниелу всегда вспоминались песни болельщиков на матчах по регби [163]. Потом Катрина Гоше произнесла речь, особо отметив преданность Неда делу просвещения юного поколения, ту заботу, с которой он относился к деревенской школе, и ту ненавязчивую, тактичную поддержку, которую он оказывал Катрине, когда вышел на пенсию и она сменила его на посту директора.

– Нед был бесценным другом, всегда готовым дать совет – но только если у него просили совета. Он не жалел времени для других и щедро делился своими познаниями – и с нашей школой, когда мы решили узнать побольше о своей истории в военные годы, и со мной лично. Меня невероятно тронуло то, как искренне он старался помочь мне добыть сведения о родственниках Эрве. Его смерть лишь укрепила в нас желание «беспристрастно искать истину» – это было его любимое присловье и, по сути дела, девиз его жизни. – Она повернулась к Джейн и дочерям Неда. – Но прежде всего он, конечно, был предан своей семье, предан Джейн и девочкам, и мы всем сердцем скорбим вместе с ними об этой страшной утрате.

Затем Анджела прочла отрывок из Екклесиаста:

– Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать… – На слове «умирать» она едва заметно вздрогнула, но совладала с собой. – Время насаждать, и время вырывать посаженное. Время убивать, и время врачевать…

Будь воля Дэниела, он не выбрал бы этот отрывок, в котором на разные лады звучала одна мысль: все в нашей жизни и смерти – действие Божие. Все это звучало бы уместно у гроба девяностолетней прабабушки, но у гроба человека, погибшего такой нелепой, жестокой, безвременной смертью, казалось странным. Однако чтение шло, и библейские стихи убаюкивали своим параллелизмом:

– Время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать…

Боже, прошу Тебя, мысленно проговорил Дэниел и стал молиться об исцелении этой общины верных, о том, чтобы в нее вернулись мир и порядок, о справедливости для Неда и Энтони и о том неизвестном человеке или тех неизвестных людях, по чьей вине пришло в Чемптон это несчастье.

Анджела стала читать медленнее: она приближалась к концу отрывка:

– Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было – и Бог воззовет прошедшее[164].

Она вернулась на переднюю скамью и взяла Джейн за руку.

Дэниел поднялся со своего места, поклонился Кресту на алтаре, поклонился епископу и поднялся на кафедру. Он посмотрел на своих прихожан: на Джейн Твейт и ее дочерей на передней скамье, на сестер Шерман на задней, на де Флоресов на фамильной скамье, на прочих чемптонцев, сидящих привычными группками, – только кое-где их потеснили посторонние: детектив-сержант Ванлу, добросовестный полицейский, мистер Уильямс и его люди в черных пиджаках и с бесстрастными лицами.

– На прошлой неделе я виделся с епископом, – начал Дэниел и услышал, как позади него шелестит епископское облачение. – Мы говорили о том, что произошло здесь, в Чемптоне, в последние несколько недель, и я очень благодарен ему за совет, который он мне дал, и за то, что он согласился быть сегодня с нами. – Он слегка обернулся к епископу и слегка ему поклонился. – Мне особенно запомнилось – я думал об этом всю неделю – то, что епископ сказал мне об особенностях нашего восприятия. Вот эта мысль: иногда, чтобы увидеть очевидное, нужно сделать шаг назад. Порой мы так заняты тем, что у нас под носом, что не можем увидеть всей картины. И тогда надо отступить назад, осмотреться и постараться увидеть, как то, что нас заботит, встраивается в общий ландшафт.

Прихожане потихоньку начинали думать о чем-то постороннем, как это вообще свойственно прихожанам Церкви Англии во время проповеди.

– Всего пару недель назад мы с вами отмечали Пасху. На заре тьма Страстной Пятницы окончательно, бесповоротно рассеялась, и мы оказались во свете Воскресшего Христа. Подобно Марии и апостолам, которые пришли ко гробу помазать тело Господа, но не нашли Его и, дивясь, вернулись обратно, и мы должны учиться жить в мире, который с виду остался тем же, но на самом деле преобразился.

Один из носильщиков посмотрел на часы.

– Это чудо дарования жизни там, где мы ожидали смерти, предвозвещает история народа Божьего: вот израильтяне роптали в Мериве, жалуясь, тревожась, томясь от жажды, и вот Моисей ударил жезлом скалу, и оттуда хлынул поток воды, напоив всех. Конечно, говорить об этой воде живой и о жизни, что возможна и по смерти, особенно трудно в то время, когда всего очевиднее жестокая реальность нашей утраты.

Джейн Твейт заплакала. Дочери обняли ее крепче. Анджела смерила Дэниела взглядом.

– Мы знаем, что Нед отошел в тайну Божьей Вечности, как до него отошел туда Энтони и как все мы однажды отойдем, но на самом деле мы хотим, чтобы он снова вошел в эту церковь, как будто ничего не произошло. Что пользы в избитых истинах о том, что наши мертвые живы в каком-то месте, которое мы не можем ни увидеть, ни посетить? – Он обвел взглядом прихожан. – Мы должны… мы должны…

И тут он осекся. Точнее, просто замолчал и лишь глядел перед собой. Тянулось молчание. Через несколько секунд те, кто сидел, опустив взгляд, подняли глаза. Молчание все длилось. Один из носильщиков встал, думая, что служба окончена и пора выносить гроб. Молчание не прерывалось. Две секунды, двадцать секунд, полминуты… Те, кто вообще не следил за проповедью, подумали, что настоятель, наверное, объявил минуту молчания в память о Неде, а они все прослушали, и поспешили придать лицам скорбный и траурный вид. Прошло, казалось, уже две минуты. За спиной у Дэниела послышался шелест, потом шаги.

– Дэниел, с вами все в порядке? – прошептал ему на ухо капеллан.

Но Дэниел его не слышал. Он вспоминал тот момент у ручья в день похорон Энтони, когда колыхание веток ольхи так странно слилось с блеском воды и он ощутил на мгновение, как истончилась грань между этим миром и тем.

– Дэниел, что с вами?

И сейчас произошло то же самое. Он глядел на своих прихожан и видел то, что прежде было от него сокрыто. Он знал, почему произошли эти убийства. И он знал, кто их совершил. И из всей картины он вычленил только одну деталь – лицо детектива-сержанта Нила Ванлу.