В Лондон уехал не только Тео, но и журналисты: интерес к убийству поутих, и их ждали другие новости. Когда прошел первый шок от страшного происшествия и схлынуло волнение первых дней, вызванное следственными мероприятиями, Чемптон оказался словно бы в лимбе. Тело Энтони, до окончания экспертизы принадлежащее коронеру, лежало на холодной полке морга, вместо того чтобы покоиться в земле рядом с телами предков, а кропотливый процесс сбора информации, за который отвечал детектив-сержант Ванлу, продвигался медленно и без особых успехов.

Пока царило затишье, чемптонцы нашли для себя другие источники впечатлений. Одри занимала себя просмотром «Евровидения» и порядком увлеклась: незатейливые мелодии популярных песен пришлись ей более по вкусу, нежели Кубок лиги на той неделе. Из всех хитов ей больше всего понравился британский номер, песня «Уходи», которую исполнял певец со странным именем Скотт Фицджеральд, и у него были все шансы на победу. Одри и Дэниел смотрели прямую трансляцию финала из Дублина, но в последний момент Великобританию обошла Швейцария, которую представляла девушка по имени Селин Дион (похожая, по замечанию Одри, на болгарскую стюардессу, потерявшую форменную юбку) [87]. Эта победа (Дион в последний момент обошла Фицджеральда на пару баллов [88]) попахивала коррупцией, и Одри лишь укрепились в своих подозрениях, когда обнаружила, что на самом деле певица даже не из Швейцарии, а из Канады.

– Почему бы тогда не позвать тенора из Тасмании или парикмахерский квартет [89] из Кито? – заявила она Дэниелу и сочинила гневное письмо в редакцию «Радио Таймс», на которое, впрочем, редакция не отреагировала.

Наступил май, который в народе называли месяцем Девы Марии – потому, думал Дэниел, что именно в мае так бодро пробиваются на свет побеги новой жизни. «Если бы растения всегда росли с той же скоростью, что в мае, тут давно были бы джунгли», – так в ту пору, когда Дэниел и Тео были еще детьми, говаривал их отец, глядя на распускающиеся листья, на свежие иголки елок и сосен и на кремово-белые зонтики рвотной травы (так у них называли купырь). Теперь так стал говорить сам Дэниел – причем не отдавая себе отчета в том, что эту фразу придумал не он.

Жизнь в Чемптоне резко изменилась – и в то же время многое осталось неизменным. Своим чередом шел учебный год, и каждый четверг после уроков звенел звонок и в общий зал входили с двух сторон вереницы детей, мальчиков в синих свитерах и девочек в бело-синих клетчатых платьях, – входили и неровными рядами рассаживались на полу, скрестив ноги. Вдоль стен на стульях сидели учителя и бдели, вперив излишне строгий взгляд в тех воспитанников, которые позволяли себе болтать или ерзать по полу. Вот и в этот раз миссис Бакхерст сыграла на фортепиано музыкальное вступление, «Солдатский марш» Шумана со всеми необходимыми и несколькими лишними репризами, пока маленькие солдаты не расселись по местам. Дэниел в это время думал о том, как быстро может приесться очарование шумановской пьесы.

– Доброе утро, дети, – сказал он.

– До-оброе у-утро, оте-ец Дэ-эниел, – хором ответили дети, особенно громко выделив «у».

Это был традиционный отклик-ответ, почти как на воскресной литургии, когда Дэниел возглашал: «Господь с вами», а прихожане отвечали: «И со духом твоим», – с похожей интонацией, хоть и не так громко.

– Может быть, у кого-нибудь сегодня день рожденья?

Тридцать рук взметнулось вверх.

– А если честно, у нас есть именинники?

Катрина Гоше, директор, встала и сказала:

– Где Лили Уэзеральд?

Поднялась долговязая девочка. Она застенчиво смотрела в пол, а на груди у нее красовался несоразмерно большой бейджик: «Именинница».

– Отец Дэниел, – сказала Катрина, – Лили сегодня исполнилось десять.

– С днем рождения, Лили. Не могла бы ты подойти сюда и зажечь свечу?

В зале перед занятием поставили стол, соорудив на нем что-то вроде временного алтаря: на этом алтаре лежала Библия, одно из старых изданий, найденных в ризнице (впрочем, открывали ее редко), латунный крест, алтарное покрывало сообразного времени года цвета (сейчас белое по случаю недавней Пасхи), спереди закрепленное липучками, и стеариновая свеча. Перед началом собрания свечу зажигали: для этого дежурный заранее приносил из секретарской коробок спичек и оставлял на столе.

Лили покраснела и, пробравшись между рядами сидящих детей, вышла вперед. Дэниел протянул ей коробок, она не без труда вытащила спичку и затем, тоже не без труда, ее зажгла. Свечу вовремя не подрезали, и фитилек был короток, так что зажечь ее оказалось делом более трудоемким, чем того бы хотел Дэниел.

– С днем рождения, Лили, – сказал он, после чего все собравшиеся пропели: «С днем рожденья тебя», – а потом умолкли, вопросительно глядя на Дэниела. За восемь лет служения в Чемптоне он успел приспособиться к своей пастве. В предыдущем приходе, в Лондоне, его паства состояла из людей его круга или же тех представителей высшего класса, кто еще не окончательно разочаровался в Лондоне (и не съехал из домов в Белгравии, стоивших теперь дороже, чем дома в Сассексе) и кто ждал от него понятных проповедей в привычной манере. Время от времени он проводил беседы в баснословно роскошной начальной школе; златовласые дети с нежной кожей, ее посещавшие, были весьма уверены в себе. Однажды он составлял список на экскурсию в Вестминстерское аббатство, и оказалось, что всех мальчиков зовут Рупертами, а всех девочек – Кэролайн. Наконец один маленький мальчик на вопрос, как его зовут, ответил: «Майкл». Когда же Дэниел спросил его фамилию, он уточнил: «Вообще-то Михай Румынский».

В первый месяц службы в Чемптоне, где экскурсии были редким делом, дети – попроще, чем европейские аристократы в изгнании, а беседы проводились еженедельно, Дэниел решил познакомить своих воспитанников с азами христианского вероучения, но после бесед об искуплении и реальном присутствии Христа в Евхаристии миссис Гоше тактично посоветовала ему сменить подход.

Он перепробовал разные подходы и нашел, что лучше всего – позволить детям бегать и шуметь в свое удовольствие (ему это тоже было приятно), но такое решение раздражало учителей, которым потом приходилось усмирять разрезвившихся учеников перед приходом родителей. Тогда миссис Гоше предложила ввести в программу встреч что-то успокаивающее, и теперь они завершались песней и молитвой. Темой сегодняшней встречи было Вознесение – восшествие Иисуса на Небо после Воскресения: к этой теме легко было подвести активную часть, и после того, как дети вдоволь напрыгались с криками: «Бабушка, бабушка, ПРЫГ из кровати!» (в эту игру Дэниел сам играл в детстве с мамой), он предложил им спеть новую христианскую песню «Сияй, Иисус, сияй». Эта песня была не во вкусе Дэниела, зато детям она понравилась, и они прогорланили ее во всю мощь своих высоких голосов, чего не случилось бы, выбери он свое любимое песнопение «Viri Galilaei» [90]. Затем он слегка утихомирил их, предложив помолиться обо всех, кто расстроен или встревожен, потом прочитал с ними Молитву Господню, которую они произнесли со всегда трогавшей его искренностью, закончив громогласным: «А-а-ами-и-инь!»

Миссис Бакхерст заиграла заключение, «Песню без слов соль минор» Мендельсона (Дэниел задумался, не была ли эта пьеса немым укором за то, что они спели до этого), дети послушными вереницами разошлись по своим классам. В зале стало пусто и тихо, остались только Дэниел и миссис Гоше, которая помогла ему передвинуть пианино (миссис Бакхерст его двигать не могла из-за больной спины).

– Как дети, в порядке? Что вы им рассказали про убийство? – спросил Дэниел.

– Одни подавлены, другие толком не поняли, что произошло. У нас никогда раньше не было убийств. Мы стараемся как-то успокоить детей, но больше всего потрясены как раз учителя. И родители.

– И какие настроения среди родителей?

– Волнуются, в безопасности ли дети. Убийца ведь не пойман. Ходят разные слухи. Гадают, кто это мог быть. Мы стараемся всех успокоить, но разве я сама хоть что-то знаю?

– А что говорят в учительской?

– То же самое. У нас вчера был педагогический совет. Я думаю, всем станет легче, когда мы узнаем, что на самом деле произошло и почему. Это ведь вы обнаружили его тело?

– Да.

– Каково это – обнаружить тело?

Дэниел не нашелся, что ответить.

– Простите, Дэн.

– Я стараюсь не слишком много об этом думать. Главное – продолжать делать свою работу, правда?

– Да. А что полиция? У них есть какие-то соображения?

– Они мало что говорят, в основном задают вопросы. Думаю, они сейчас пытаются составить целостную картину того, кто когда и где был.

– Говорят, купальню опечатали.

– Да. Наверное, там что-то нашли.

– Я там уже сто лет не была, думала, ее давно закрыли. Вы знаете, что там на стене есть фреска?

– Да, я ее видел. Но думал, что другие – нет. Откуда вы про нее знаете?

– Мне Эрве рассказал. – Эрве, муж Катрины, родился от одного из побывавших в Чемптоне французов и неизвестной матери, после чего был усыновлен и воспитывался в деревне. – Он всегда знал об этой картине. Он думает, что она как-то связана с его отцом.

– С его отцом?

– Говорят, его отец был художником – его послали сюда лечиться от ран, но он умер. От него Эрве и получил свое имя. Его назвали в честь человека, которого он никогда не видел.

– Да, кажется, я об этом слышал.

– А кто его мать, остается загадкой.

– Кажется, и об этом я слышал.

– Возможно, одна из местных девушек, которую он обрюхатил. Ее Эрве тоже никогда не видел, он вырос в приемной семье.

Вот так война играла судьбами, подумал Дэниел: раскидывала людей направо и налево, так что, когда вернулась мирная жизнь, они уже жили не там, где прежде, и сами были не теми, что прежде.

– А ему не хочется узнать про них побольше?

Дэниел вспомнил, что в прежнем его приходе был человек, которого усыновили в младенчестве и который узнал тайну своего усыновления, лишь когда ему было уже за двадцать. Он вычислил свою биологическую семью и без предупреждения постучал в дверь дома в незнакомом городе. Ему открыл мужчина, как две капли воды похожий на него: несколько секунд оба молча смотрели друг на друга, потом мужчина осторожно закрыл дверь.

– Иногда хочется. В следующем году у нас будет специальный день памяти по случаю пятидесятилетней годовщины начала войны. Мы хотим воссоздать в школе атмосферу тех лет: одеться по тогдашней моде, поставить на стол вултонский пирог [91] и яичный порошок, если нам удастся его найти, и попросить людей из деревни, кто постарше, рассказать, как тогда жилось. Я предложила Эрве сделать проект про «Свободную Францию» в Чемптоне, и он теперь просто одержим этой идеей. Он уже поговорил с Недом Твейтом. Нед – наш местный эксперт по французам. Он ходил по домам, расспрашивал стариков, тех, кто тогда работал в имении, и записывал их на диктофон.

Энтони как-то раз показал Дэниелу фотографию, сделанную в 1943 году во время визита в Чемптон де Голля. Высокий генерал в кепи сидел с отстраненным видом на ступеньках Чемптон-хауса в окружении офицеров и участников движения «Свободная Франция». Эта картинка казалась странной, чуть ли не резала глаз: французы на фоне английского барокко. Интересно, был ли среди них отец Эрве?

– Вы видели фотографию с де Голлем в Чемптоне? – спросил Дэниел. – Наверняка есть и другие снимки, но мне они не попадались. Может, спросить во французском посольстве?

– Как будет время, спрошу, – отвечала миссис Гоше. – Кстати, а у вас сейчас есть время? Я хочу вам кое-что показать.

Они поднялись в ее кабинет; на столе лежал свернутый рулоном холст.

– Вот что мы нашли.

Миссис Гоше развернула холст. На нем был изображен герб: соединение британского флага и французского триколора, Лотарингский крест и буква V, явно означавшая Victoria, а под гербом текст. Текст этот Дэниел узнал – и чувство узнавания смешалось с тревогой.

– Да уж, это вам не «Сияй, Иисус, сияй», – сказал Дэниел.

– Вы узнали текст?

– Да, это, видимо, «Марсельеза». Я и не думал, что в ней столько насилия.

– В военные годы дети исполняли ее каждое утро после нашего национального гимна. Так в Чемптоне выражали почтение к союзникам-французам. Но, кстати, здесь же были и французские дети.

– Этого я не знал.

– Да, часть гражданского персонала привезла с собой детей, которые тоже ходили в местную школу. В сороковых у нас тут был настоящий космополитизм.