Отец почти ничего не рассказал Гришке. Воевал, был ранен. После госпиталя дали отпуск. Ненадолго, семью забрать. И поездом – к новому месту службы. Но теперь не на фронт, теперь в тыл.

– А ты был в плену? – спросил Гришка.

Этот вопрос мучил его уже давно. С тех пор, как сосед Мишки Фролова, колченогий бухгалтер Марин, заявил Мишке:

– Зря ты с ним вошкаешься! У тебя родители наши, а у него? Мать даже на завод не берут, отец в плену. А раз в плену, считай – предатель.

Гришка услышал это случайно. Марин не видел, как он из магазина вышел. Мишка только нос наморщил. Марину не ответил, отвернулся. И тут же наткнулся на Гришку.

– Купил соль? – спросил так, будто и не было никакого разговора с Мариным.

Гришка облизал пересохшие губы и кивнул.

– Так пошли, – поторопил Мишка.

Гришка снова кивнул.

Марин развернулся, поковылял от магазина.

Гришка лихорадочно соображал: спросить у Мишки или нет про маринские слова, про плен и предателя. Поверил Мишка? Или не поверил? Раз не ответил Марину, то скорее – нет. Но вдруг?

Гришка уже и рот открыл. Но Мишка как-то совсем по-взрослому посмотрел на него. И у Гришки слова застряли во рту.

Отец покачал головой:

– Нет, Гришка! В плену не был.

И улыбнулся. Как мальчишка.

– А где же ты… – начал было Гришка.

– Военная тайна! – ответил отец громким шёпотом.

Вроде и в шутку, но Гришка сразу понял: правда. Всё, что было с отцом, пока он считался пропавшим без вести, и в самом деле – военная тайна.

– Ясно! – кивнул Гришка.

Больше вопросов он не задавал. Не маленький, чтобы с первого раза не понять.

Собирались родители быстро. Мать сложила в один чемодан вещи, в другой – отцовские книги. Эти книги стояли на этажерке в углу маленькой комнаты. Каждый раз, когда Гришка к ним подходил, вспоминал об отце. Отец привёз их сюда из дома и теперь забирал с собой, хоть мать и ворчала. Она то и дело ворчала и ругать Гришку начала почти как раньше. Но её ворчание было таким, что Гришка улыбался, едва его заслышав. И отец улыбался.

– Завтра поезд, – сказал отец Гришке. – Ты попрощайся тут. С ребятами.

– Уже завтра? – подскочил Гришка.

Он почему-то думал, что до отъезда осталась неделя, не меньше.

Отец кивнул и вытащил из кармана кисет. Табака у него осталось мало. Но он курил гораздо меньше, чем раньше. А кашлял больше. То есть раньше он вообще не кашлял. А теперь по утрам Гришка слышал, как отец будто пытается избавиться от чего-то в лёгких, но это что-то сидит там, вязко и глубоко.

– Это после ранения, – объяснил он матери. – Потом пройдёт.

Гришка увидел, что мать не поверила. Сверкнула глазами тревожно и отправилась в соседнее село добывать барсучье сало.

Отец свернул самокрутку, помял её в пальцах и побрёл на крыльцо.

Гришка метнулся в маленькую комнату. Там за этажеркой, осиротевшей без отцовских книг, в стене темнела дыра. Просунул в неё пальцы, отодвинул маленькую досочку. И уставился на свой тайник.

Всё, что там хранилось почти три года, нужно было вынимать. Увозить с собой или… Это «или» не давало Гришке покоя.

Вообще-то Гришка не сомневался, что спрятанное в тайнике имеет нешуточную цену. Не только для пацана. Для взрослых тоже. Но найти того, кто бы эту цену дал, в посёлке было невозможно. И потом, Гришка вовсе не хотел это продавать. Он хотел, чтобы оно хранилось у него, хотя бы до поры до времени.

Но везти такой свёрток с собой Гришке было страшновато. Вдруг кто-нибудь увидит? Сейчас из-за куда меньшего можно без головы остаться. Своей головой Гришка, может быть, и рискнул бы. Но не родительскими же!

И Гришка решил поступить просто. Так просто, что вряд ли кто из взрослых додумался бы.

* * *

В поезде Гришка прилип к окну. Он так давно никуда не ездил!

Ему часто казалось, что посёлок – это навсегда, из него не вырваться. Особенно зимой, когда всё вокруг занесено двухметровыми сугробами, и только дорогу и дворы люди расчищают, чтобы можно было выйти из дома и добраться до завода.

Гришка любил врезаться лопатой в белую рыхлую гору, подцепляя аккуратный ломоть чуть смёрзшегося снега, и с размаху бросать его как можно дальше. У него это получалось ловко, соседи даже завидовали. Научился здесь, в первую зиму. Иначе их с матерью занесло бы по самую крышу.

Это умение Гришке не просто пригодилось, оно его спасло. От гнетущего страха, от холода, от одиночества. Когда матери дома не было, а к Мишке он дойти не мог, Гришка брал лопату и начинал кидать снег. Перекладывать сугробы – так он это называл.

Но и летом посёлок держал Гришку крепко-крепко. Потому что сюда их привёз отец и здесь велел его дожидаться.

Поезд стучал колёсами, вагон раскачивался так, что Гришка прикусил язык. Но он был счастлив. Ведь они уезжали! От сугробов, от колючего платка, завязанного на спине, от дома-развалюхи, от синюшной картошки. И от колченогого Марина.

Гришка его боялся. Боялся до тошноты. И дело было вовсе не в том, что Марин сказал Мишке Фролову. За неделю до этого произошло кое-что, напугавшее Гришку гораздо сильнее. И мать тоже. Хотя, когда Гришка спросил, она рассмеялась. Правда, совсем невесело. Гришка подумал, что уж лучше бы расплакалась. Это было бы понятней. Тогда Гришка стал бы её утешать. А как быть, если мать смеётся стеклянным смехом? Гришка не знал.

Это случилось вечером. Гришка уже забрался в кровать. А мать сидела в большой комнате у фитилька и штопала его штаны. В дверь постучали громко, Гришка аж подскочил. И начал натягивать рубаху, чтобы выйти. Но пока он ковырялся, мать открыла сама. Гришка услышал скрип дверных петель и незнакомые шаги. Шагали неровно: топ – то-оп, топ – то-оп. А потом раздались голоса. Материн – нерешительный, чей-то мужской – уверенный, то и дело перемежаемый хохотком. Гришка успокоился – раз за дверью смеются, значит, всё в порядке. Он стащил рубаху и снова улёгся. В комнате звякали чашки, мать ходила туда-сюда, наверное, накрывала на стол. Гость оживлённо бубнил. Гришка начал задрёмывать.

Дрёма слетела от звона разбившейся чашки. Гришка захлопал глазами и сел.

– Да брось, Ангелина! Муж-то не вернётся. А я – человек с положением. Капиталец какой-никакой скопил. И сынка твоего в интернат пристрою. Плохо ли – на казённые харчи? Что ты, как девушка, ломаешься?

От изумления у Гришки аж рот открылся.

– Вон! – звонко крикнула мать. – Чтоб вашей ноги тут не было!

– Ах, вот ты как? Пожалеешь!

Гришка вскочил, чтобы помочь матери выгнать такого гостя. Даже кочергу у печки прихватил. Но гость уже скатился с крыльца. Гришка только странные шажки услышал: топ – то-оп, топ – то-оп. И вдруг понял, кто это был. Колченогий бухгалтер – кто же ещё?

Через некоторое время они будто бы забыли про Марина. Но каждый раз, когда Гришка видел его около магазина или на дороге, ему становилось мерзко.

* * *

Народу в поезде было много. Но Гришка с отцом и матерью ехали в вагоне особенном. Поэтому в купе они расположились одни.

Гришка сидел, прижавшись лбом к стек– лу. Стекло было толстым, мутным, зеленоватым. Гришке оно напомнило леденец. Он даже попробовал его лизнуть. Поезд дёрнулся, Гришкины зубы вонзились в язык.

Гришка зашипел, как рассерженный кот.

– Ты что это? – испугалась мать.

Она сидела на полке напротив и читала газету.

– Язык, – объяснил Гришка, – прикусил.

– Держи за зубами, целей будешь! – заметил отец.

Он только что вернулся из тамбура. От него пахло табаком, дымом и чем-то ещё. Тем, чем пахнет только в поездах. Гришка фыркнул и снова прижался к стеклу. Только теперь лбом.

За окном мелькали покрытые снегом поля. Гришка представил, сколько весной можно там будет посеять хлеба, и сглотнул голодную слюну.

– А леса-то совсем нет, – вздохнула мать.

– Ну и хорошо! – пробурчал Гришка.

Он не любил лес. Потому что в прошлом году заблудился и еле сумел выбраться. Вернее, даже и не сумел, а просто повезло. Наткнулся на лесника.

Отец кивнул:

– Скоро степи начнутся.

– Жалко, – сказала мать. – На деревья смотреть веселее. А тут всё равнина да равнина. Снежная, голая. Хоть вой.

– А я степь люблю, – ответил отец. – Она живая, тёплая.

– Это она весной тёплая, – покачала головой мать. – А зимой холода, хуже северных. И летом жара такая, что трава желтее нашего сена.

– Скоро уже весна, – успокоил отец. – Оглянуться не успеешь, как всё растает.

Гришка подумал, что весна – это здорово. По крайней мере не придётся ковылять по колено в снегу. Или позволять матери, чтобы закутывала его в платок.

Ему было немножко грустно. Лучший друг остался далеко-далеко, и неизвестно ещё: появятся ли на новом месте новые товарищи. Там ведь всё по-другому.

В школу придётся идти новую, с ребятами знакомиться. Охо-хо! Тяжело быть чужаком, это Гришка знал точно. В посёлке он сначала тоже был чужаком. А потом познакомился с Мишкой, и всё наладилось.

Мишка окликнул его, когда Гришка среза'л опята на берёзовом пне около дома.

– Ты чего это? – спросил он. – Поганки лопать будешь?

– Какие же это поганки? – удивился Гришка. – Это опята!

– Опята? Что за зверь такой?

– Да ты что? Опят не ел никогда? Они вкуснющие! Мамка пожарит – заходи, угощу.

Мишка скорчил озадаченную рожицу:

– У нас их никто не берёт!

– А у нас все ели! – заявил Гришка.

Так они разговорились, и слово за слово Гришка рассказал Мишке про свою прежнюю жизнь. А Мишка рассказал про свою. Оказалось, что жизни у них были похожие. Только у Мишки год назад родилась сестрёнка, а у Гришки нет. На жареные опята Мишка пришёл. Принёс с собой кукан[3] с четырьмя окушка'ми[4]. Мать обрадовалась, сказала: уху сварит. А потом как-то само собой получилось, что Мишка заходил каждый день. И Гришка привык к нему, и Гришкина мать привыкла.

Гришка смотрел в окно и думал. Вряд ли на новом месте он встретит кого-то, похожего на Мишку. Мишка был единственным. Это он научил Гришку кататься на лыжах. И читать журнал «Крокодил». То есть читать Гришка и сам умел, но про такой журнал слыхом не слышал. А журнал был самый лучший на свете – смешной до слёз и вообще.

А ещё Мишка подарил лопату. Ту самую, которой Гришка так ловко чистил снег. Если бы не та лопата, ничего бы, наверное, и не было.