– Мы встречались четыре месяца, – сказала Василиса и заглянула в чашку с корабликами.

Чая там было ещё много, даже Лис это видел. А Василиса всё смотрела и смотрела, будто решая что-то. Лис молчал. Он не хотел задавать никаких вопросов. Чем больше Василиса рассказывала, тем больнее ему становилось. Пусть уж лучше молчит.

Но Василиса молчать не могла.

– А потом… – Она покачала чашку в руках и отвлеклась на минуту. – Какой глупый рисунок!

– Почему глупый? – обиделся Лис.

– Потому что на чашках должны быть цветы, – вздохнула Василиса. – Они красивые и пахнут приятно. А ты представляешь, как пахнет от корабельного днища? Вот-вот! У кого хочешь аппетит пропадёт.

Лис пожал плечами. Он ни о каких запахах, когда пил чай из этих чашек, не думал. Он думал, как когда-нибудь поплывёт на корабле далеко-далеко.

– Так вот, – легонько махнула рукой Василиса. – А через четыре месяца…

Она возвращалась к своей теме, как наркоман к шприцу.

– Мы сидели и спорили, куда пойдём: на хоккей или в кино. Мне это надоело. Я взяла и спросила: что тебе важнее – я или хоккей? Он засмеялся и сказал, что есть вещи, о которых нельзя спрашивать. Потому что если получишь ответ, жить по-прежнему будет невозможно. Представляешь, вот так и сказал! А я ответила, что тогда пусть выбирает что-то одно и пока не выберет, мне не звонит. А он вздохнул и говорит: «Ты точно решила?» Я кивнула. А он сказал: «Тогда бывай!» И ушёл. Я всё ждала, что он позвонит. А потом сама позвонила. Говорю: давай мириться. А он сказал, что со мной не ссорился. Я сказала, что ладно уж, буду с ним два раза в месяц ходить на хоккей. Ну и его разок отпускать. А он ответил: «Никаких переговоров с террористами!» И рассмеялся. Я трубку бросила. Он не перезвонил. А я звонила – не отвечал.

Василиса залпом допила чай и со стуком поставила чашку.

– Знаешь, – прошептала она еле слышно, – как мне больно? Я ведь его люблю! Неужели из-за одного разговора может всё вот так…

Она тряхнула чёлкой и всхлипнула.

Лис осторожно протянул руку и сжал её пальцы. Пальцы были холодными и какими-то неживыми. Лис сжал их сильнее, а потом наклонился и выдохнул на эти несчастные пальцы тёплый воздух.

Василиса шмыгнула носом и посмотрела на Лиса.

– От тебя мятой пахнет, – сказала она.

– От тебя тоже, – шепнул Лис, – это чай такой.

Василиса чуть заметно улыбнулась. Лис осмелел и наклонился так, чтобы коснуться её руки щекой. Василиса руку не отобрала, а, наоборот, протянула вторую и погладила Лиса по голове. Он прикрыл глаза. Ему было легко и тревожно. А ещё от макушки до пяток в нём плескалась странная боль, от которой не хотелось избавляться. Хотелось, чтобы эта боль затопила его целиком и взорвалась цветными фонтанчиками. Или взлетела к небу холодными искрами. Или и то и другое одновременно.

Василиса снова провела ладонью по его волосам и вдруг хрюкнула. От изумления Лис подскочил, чуть не стукнувшись затылком о край стола. И опять услышал бодрое «хрю». Только это вовсе не Василиса хрюкала. Около полуоткрытой двери стояла Лиза с огромной тарелкой в руках и громко повторяла:

– Хрю-хрю! Хрю-хрю!

– Ты чего? – рявкнул Лис.

Он здорово разозлился. Вот что тут Лизе нужно? Зачем припёрлась? Через щель за ним подсматривать?

– Я вам печенье принесла! – объявила Лиза.

– Ну давай! – проворчал Лис.

Лиза бочком зашла в комнату, поставила тарелку на край стола. Печенье пахло корицей и шоколадом. Лиза такое очень любила, Лис знал. Даже больше, чем яичницу-глазунью.

Лис резко подвинул тарелку на середину стола. От неожиданности Лиза вздрогнула и округлила глаза.

– Всё? – спросил Лис.

– Всё.

– Ну и иди тогда.

Лиза обиженно дёрнула плечом и вышла.

Василиса сидела молча, как будто её тут и не было. Ни с того ни с сего Лис подумал, что Алёнка Званцева обязательно поболтала бы с Лизой. И чай с ними пить позвала бы.

– Это моя сестра, – сказал он запоздало.

– Ага, – безучастно кивнула Василиса и вдруг улыбнулась. – А ты бы что выбрал, меня или хоккей?

– Только хоккея мне не хватало! – проворчал Лис себе под нос и повернулся к Василисе. – Ты неправильно говоришь. Надо спрашивать: хоккей или меня. Тогда собеседнику захочется ответить: меня. В смысле, тебя. А раз у тебя вопрос заканчивается словом хоккей, то и ответ напрашивается. Не тот, который ты хочешь услышать.

– Думаешь? – удивлённо протянула Василиса.

– Я это где-то читал, – признался Лис.

А сам подумал, что, кажется, удачно увернулся от дурацкого вопроса. Вот ведь переклинило её!

– Хочешь, я тебе спою что-нибудь?

Василиса чуть-чуть сморщилась, будто про лимон вспомнила.

– Я вообще-то в музыкалке учусь. У меня слух абсолютный, – заявила она.

– У меня тоже! – хмыкнул Лис и снял с гвоздя гитару.

Он решил пока на Василису не смотреть, чтобы не мешала. Гитара привычно скользнула в руки, Лис перекинул ремень через голову и сжал медиатор.

Первые ноты-звуки легко вздохнули, а потом аккорд за аккордом сложились в песню. И сразу же мелодия подхватила Лиса, унося из комнаты в параллельное пространство. Туда, где не было ни лимонно-кислой Василисиной физиономии, ни обоев, сорванных и болтающихся по углам лоскутами, ни обиженной Лизиной ухмылки за прикрытой дверью.

Это была старая песня, очень старая. Лис слышал её от дяди Вольдемара, ещё когда был жив отец. И когда дядя Вольдемар ещё пел. Лис знал, что это самая лучшая песня про любовь. А может, и не про любовь вовсе. А про острые снежинки на ладони, чернила, разлитые с небес, и про цепочки следов, которые то сходятся, то расходятся и каждый раз кажется, что навсегда.

После первых аккордов Лис окончательно успокоился. Как будто из чужого мира он вернулся в свой, привычный и знакомый до последней ноты. В этом мире всё было так, как должно быть, без обмана и суеты. Он просто пел. И ему даже было всё равно – слушает Василиса или нет.

Песня закончилась, как будто нитка оборвалась. Лис замолчал, погладил медиатором струны и только теперь поглядел на Василису.

Она сидела очень прямо и смотрела на Лиса. В упор, не отрываясь. Он облизал мигом пересохшие губы и забыл про всё на свете. Даже про то, как она оказалась в этой комнате и что он делал пять минут назад. Кровь стучала в ушах, в висках, в запястьях. Лис как будто умирал. И как будто не мог умереть никогда.

– Это, – спросила Василиса, – взаправду?

Лис не понял, о чём она, но на всякий случай кивнул. Тогда Василиса встала, подошла к нему, и через мгновенье он понял, что от неё не только пахнет мятой. Привкус на губах у неё тоже мятный-мятный, до горечи.