Гришка вертел головой так, что заболела шея, и не мог остановиться. Перед глазами рябило от ярких и каких-то совершенно незнакомых красок. Эти краски были повсюду. В небе, сверкавшем густой голубизной, прошитой серебряными стежками тонких облаков. Под ногами, где острыми стрелками рвалась ввысь первая перламутрово-зелёная трава. На горизонте, далёком-далёком, прочерченном линией между землёй и небом.

Станция, на которой поезд стоял одну минуту, приняла Гришку и его родителей ранним утром. Гришка легко соскочил со ступенек вагона на серую гальку. Ступни обожгло даже сквозь подошвы сапог. А сапоги у Гришки были новёхонькие. Отцов подарок.

Гришка замычал. Вот ни за что бы не подумал, что прыгать в гальку так больно!

Отец пошагал к зданию станции. Хоть он и хромал, но шёл всё равно быстро. Мать семенила за ним. Гришка пока мычал, пока осматривался, отстал прилично.

– Догоняй! – крикнул отец через плечо. – Здесь теряться нельзя!

Гришка помчался, пиная гальку. Камушки отлетали далеко. Гришке понравилось смотреть, как они подпрыгивают, и он чуть не отстал ещё больше.

Отец зашёл в синюю дверь. Дверь была покрашена недавно. От неё даже краской воняло. Мать заходить не стала. Опустилась на чемодан и приготовилась ждать.

– Зачем отец туда пошёл? – спросил Гришка.

– Сейчас узнаешь, – ответила мать. – А вообще, задавай поменьше вопросов. Так лучше будет.

Гришка насупился, но кивнул. Ещё бы он начал сейчас спорить с матерью! Хотя было обидно, конечно. Что он – маленький, чтобы ему и рассказать ничего нельзя было? Тайны хранить не умеет? Болтает на каждом шагу? Уж мать-то могла убедиться, что Гришка может держать рот на замке. Ещё как! Ведь он ничего не рассказал отцу про Марина. А так хотелось! Чтобы отец пошёл и… Что именно отец должен был бы сделать с Мариным, Гришка не знал. Пристрелить? Как-то слишком. Морду набить? По-ребячьи. Но отец бы уж придумал, как поступить, Гришка не сомневался. Гришка не рассказал ничего отцу только потому, что мать ещё тогда, когда всё случилось, попросила его: «Ты только никому об этом, Гриш! Слышишь, ни одной живой душе! Кто мне потом поверит, если слух пойдёт?»

Дверь распахнулась. На пороге появился отец. Следом за ним вышел низкорослый дядька в странном наряде. Рубаха на дядьке была белая, с косым воротом. Штаны чёрные, широкие, ткани с одной штанины на три могло хватить. Но это бы ладно. На груди и рукавах рубаха у дядьки была расшита крестиком красными и чёрными нитками. В детстве Гришка видел, что так полотенца вышивали. Ещё до войны, когда жили все вместе, с дедом, бабушкой и незамужними тётками. Бабушка с тёть Полиной и тёть Клашей по вечерам сидели на крыльце, пели тихонько и через канву переводили на полотенца нитяные узоры.

Дядька в вышитой рубахе крякнул и поёжился. Ещё бы! Гришке и в пальто особо жарко не было.

Отец обернулся на вышитого:

– Не переживайте. Доберёмся!

Вышитый суетливо закивал и показал рукой куда-то в глухие кусты.

– Вот туточки тропочка. Всё прямо по ней. И через три километра первые хаты покажутся.

Отец кивнул. И мать тоже кивнула. Гришка подумал, что это заразно. Один кивает, потом второй. И сам не заметил, как затряс головой, каждый раз касаясь подбородком шеи.

– Такие у нас дела невесёлые, – сказал напоследок вышитый. – А я не прощаюсь. Вечерком зайду. Помогу чем в обустройстве. Я же плотник. Хоть и без руки.

Гришка изумлённо посмотрел на вышитого. И точно! Из левого рукава рубахи торчал деревянный протез. Как только Гришка сразу его не заметил?

Смотреть на протез было страшновато, и Гришка быстро отвёл взгляд. Вышитый ещё разок кивнул и исчез в здании станции.

– Серёжа, это кто? – спросила мать.

Она по-прежнему сидела на чемодане и растерянно смотрела по сторонам. Будто ждала, что вот-вот откуда-нибудь вырулит автомобиль или хоть повозка и отвезёт их до самого места. И не придётся шагать три километра через глухие кусты по тропочке, до первых хат.

– Председатель, – коротко объяснил отец. – По делам тут. Начальство встречает. И нас заодно. Вот объяснил, что подвезти не на чем.

– Так уж и не на чем! – не поверила мать. – Просто хлопотать не хочет.

– Что ж ты, мать, к людям такая недоверчивая? – вздохнул отец и едва заметно улыбнулся. – Сам-то он пешком пришёл. Видишь: ни лошади нет, ни машины.

– Сам как хочет, – махнула рукой мать. – А про тебя мог бы и распорядиться, чтобы подвезли. Ты с семьёй, с вещами, после ранения.

– Ранение моё – плюнуть и растереть. Всё прошло, быльём поросло. Вещей у нас – кот наплакал. С Гришкой сами донесём, ты налегке пойдёшь. Верно, Гришка?

– Ага! – подтвердил Гришка и взял чемодан поменьше.

– Не забывай, тут фашисты стояли, – строго сказал отец. – Когда наши пришли, камня на камне не осталось. Некому нас подвозить. И не на чем.

– А ты откуда знаешь? Ты что – здесь уже был?

Лицо отца стало чужим и строгим.

– Здесь – нет, – ответил он. – Но раз говорю, знаю.

Мать обиженно вздёрнула брови и замолчала.

Чемодан, хоть и небольшой, оказался таким тяжёлым, что Гришку качало из стороны в сторону. Отец посмотрел и велел его оставить, а взять у матери узел с одеждой. Узел оказался куда легче, и Гришка весело потопал по тропе.

По сторонам её росли какие-то незнакомые кусты и деревья. Или Гришка не мог их узнать, пока листья были совсем маленькими. От веток пахло клейкой зеленью. От земли под ногами поднимался едва заметный пар. Гришка шёл, старательно печатая шаг, и то и дело оглядывался. Следы от его сапог на влажной земле смотрелись солидно и совершенно по-военному. Они очень нравились Гришке.

– Опять отстаёшь! – недовольно заметил отец.

Гришка перехватил узел поудобнее и перестал смотреть назад.

Солнце поднялось совсем высоко и припекало почти по-летнему. Гришка расстегнул пальто, стянул шапку и засунул в карман. Волосы на затылке нагрелись и стали горячими. Гришка то и дело трогал их рукой и удивлялся. Вроде бы снег и здесь сошёл совсем недавно. Он же видел, когда подъезжали, из окна поезда грязно-бурые островки бывших сугробов. А сейчас на деревьях лопаются почки, и молодая трава прямо на глазах пролезает сквозь засохшие стебли.

Отец пошёл очень быстро. Мать еле поспевала следом. А Гришке пришлось мчаться вприпрыжку. Он даже запыхался.

Скоро кусты у дороги кончились. Гришка увидел огромное чёрное поле. Но было оно не ровное, как поля вокруг посёлка, а будто рябое. От воронок. Их Гришка насчитал пятьдесят четыре. А потом и считать бросил. Зачем?

Он заглянул на дно одной из них. Там стояла мутная вода с клочьями пены и обрывками чего-то. Гришка не понял, чего именно, а всматриваться не стал. Ему и так-то было не по себе от этих воронок, а если б ещё и на глаза попалось бы что-то по-настоящему страшное…

Гришка поёжился и уставился под ноги. Так и шёл, глядя на отцовы и материны следы. И чуть не налетел на мать, когда она внезапно остановилась.

– Дай дух переведу! – сказала мать отцу срывающимся голосом.

Она раскраснелась, прядка волос выбилась из-под платка и прилипла ко лбу.

Отец остановился, тревожно оглянулся по сторонам. Здесь снова появились кусты, густые, мрачные. Между ними торчало несколько деревьев с корявыми ветками.

– Пойдём, Ангелина! – попросил он. – На месте устроимся, там отдохнёшь.

Мать возмущённо открыла рот, но сказать не успела. У Гришки над головой раздался громкий сухой щелчок. Он ничего не понял. Только увидел, как мать побелела и начала хватать ртом воздух.

– Целы? – шёпотом крикнул отец и, не дожидаясь ответа, выхватил пистолет.

Гришка и не знал, что у отца он с собой. Так близко и заряженный.

Мать метнулась к Гришке, обхватила его, пытаясь прикрыть собой со всех сторон одновременно. Гришка от неожиданности не сопротивлялся. Он во все глаза смотрел на отца. Отец, прищурившись, стрелял куда-то вверх. Гришка сначала не понял, почему. А потом сообразил. Когда откуда-то из веток почти им под ноги свалился кто-то. Свалился с глухим стуком и так и остался лежать.

От того, что он ни разу не пошевелился, Гришка подумал, что, может быть, это и не человек был. А мешок с песком. Или с цементом.

Отец махнул рукой матери:

– Уходим, быстро!

Она втянула воздух сквозь зубы, вытерла лоб и пошла вперёд. Руку с Гришкиного плеча так и не убрала, и ему пришлось идти рядом, подстраиваясь под материн шаг. Гришке было тяжело и неудобно, но стряхивать руку матери с плеча он не стал. С рукой было спокойнее.

Отец обогнал их и зашагал по тропе, то и дело оглядываясь по сторонам.

Они шли в тишине довольно долго. Гришке казалось, что вот сейчас из кустов выскочит кто-нибудь и бросится на них. Или просто выстрелит. Но не промахнётся, как тот – первый, а попадёт. От этих мыслей темнело в глазах и спина покрывалась ледяным потом. Гришка подумал, что ещё чуть-чуть, и он промокнет до нитки. Ему было жарко и холодно одновременно. Потому что щёки и уши горели, а от пропотевшей одежды волнами расходился ледяной озноб.

Отец вдруг замедлил шаг.

– Дошли! – сказал он.

И вздохнул с таким облегчением, будто перевёл семью через минное поле. И будто теперь это поле останется само по себе, а он с матерью и Гришкой, хоть и совсем рядом, но отдельно, в другой реальности. И больше им ничего не грозит.