Айкина мать появилась на свет к вечеру предпредпоследнего дня 1952 года так тихо и осторожно, будто стеснялась кому-либо причинить лишнее беспокойство, подавно же – расстроить планы собственной матери, которая помыслить не могла оставить мужа в праздник за пустым столом; сияющую чистоту она позаботилась навести ещё до первых схваток. Дата рождения, указанная в бумагах, оказалась, однако, тремя днями позже. Дежурная регистраторша загса Мегринского района, толстая полугречанка-полуармянка, тут же прикинула, чем бы уважить младшего лейтенанта в ладно пошитой шинели, прибывшего к ней ещё затемно в первый приёмный день нового года. Старая дева под пятьдесят, она просидела за канцелярским столом весь свой незадавшийся женский век, выписывая образцово-безликим почерком акты гражданского состояния. Особенно ей польстила та доверительная застенчивость, с которой он спросил её совета: вам нравится имя Тоня? – и то, как заговорщицки улыбнулся, кивая в ответ на её одобрительную оценку. Ничего не сказав, она щедро скостила новорождённой лишний годок. Усатую парку[3] и впрямь звали Ноной. Цену своему маленькому могуществу она отлично знала, хотя и употребляла его лишь изредка и исключительно бескорыстно, как если бы опасалась утратить волшебный дар, посланный ей в утешение за одиночество и бездетность.
Младшего лейтенанта звали Илья Коханчик. Уже почти год он служил на иранской границе, куда отправился без раздумий сразу после разрыва с невестой, заподозренной им в неверности. Через месяц или около того, возвращаясь со службы после дежурства, он вдруг увидел горящий в окошке его холостяцкой квартиры свет. То, что у них на заставе именовалось “служебной квартирой”, было, по сути, саклей – приземистый каменный домик под плоской крышей: комнатка с печкой и кухонькой в закутке. На секунду он замер, осознавая, что в следующий шажок, которыми люди в силу привычки измеряют непрерывно текущее время, укладывается окончательное решение его судьбы, чьё русло отныне будет уже неизменным. Это мгновенное осознание не успело вызвать в нём ни испуга, ни удивления – только короткий вопрос, который он задал себе самому и, выдохнув, словно со стороны, услышал ответ – как будто сыграл в орлянку. Толкнув осевшую дверь, Илья ступил сапогом на шерстяной половик с домоткаными розами, только-только расстеленный на сыроватом выскобленном полу. Его тесная комната тихо светилась от радости, даже казалась просторнее, точно, вставая ему навстречу, распахивала объятия. Это было совсем незнакомое чувство: его ждали дома. Стены сияли свежей побелкой, пахло извёсткой, горячим борщом и выглаженными рубашками. Неделю они прожили под одной крышей, не обменявшись ни словом, а на исходе второй поехали в загс подавать заявление.
С самых первых дней их неразлучной жизни он взял за правило с ней не спорить. Чаще соглашался, отдавая должное её житейской сметке. Не соглашаясь, молча делал по-своему, с чем, в свою очередь, ей тоже пришлось мириться. Так было и с именем дочки, когда, заглянув в свидетельство о рождении, которое он думал припрятать на первое время в планшет, где хранил документы, Тамара увидела запись: Коханчик Антонина Ильинична, 1 января 1953 года, с. Мегри, – вместо ожидаемого Ванда, звучавшего так таинственно и победно. Сперва он сказал, вспомнив очень кстати про трофейный аппарат на письменном столе, что регистраторша, мол, отвлеклась на телефонный вызов и по ошибке вывела не ту букву, и что ему было делать: бланки все номерные. Потом – что Тоня созвучно её собственному имени, которое у него вырвалось от волнения. Она, разумеется, не поверила, но пререкаться с ним было без толку, как об стенку горох. Тоня так Тоня, что ж теперь делать.
Своего имени Тонина мать не любила с детства. Томка! Разве козу назвать. Полная форма – Тамара Демьяновна Плужник – была не намного лучше. Красивая, должно быть, на сторонний слух девичья фамилия сходу выдавала крестьянское происхождение отца-украинца, и она рада была поскорее её сменить.
Хохлушкой она, впрочем, называла себя с осознанной значимостью: не западенка, но и не кацапка, всё стерпящая, в обиду себя не даст, за словом в карман не полезет и на своём настоит, чего бы ни стоило, но ведь зато не хозяйка, а золото, чистюля каких поискать, а в остальном та же русская. Её речь на втором, равноправном родном языке – округлые фразы, с той же, что и во всём остальном, аккуратностью завершённые, – правильная и чистая, очень естественно перемежалась украинскими словами. Занятая своими мыслями, она без запинки могла перейти на первый, отмечая почти безотчётно какое-нибудь простое текущее наблюдение: яка запашна троянда, – и, поравнявшись с оградой сада, где вспыхнула майская роза, заботливо уточнить: ох ты, шипшина – дивись, яка гарна! С матерью она говорила по-украински до самой её смерти, уже в новом веке, в другой стране, когда забрала её, овдовев, в Москву из Кривого Рога. Русский язык баба Паша, Прасковья Дорофеевна, к старости позабыла, зачем-то припомнив польский, на котором никогда, кроме как в детстве, толком и не говорила ни с кем, за исключением матери, бабы Домочки, давным-давно покойной Домны Адамовны. О раскулаченном Домнином муже памяти в семье не сохранилось, так что самые отдалённые Айкины сведения о предках на ней и обрывались. Своими польскими корнями Тамара Демьяновна дорожила, мечтая оставить их гордый след в имени дочки.
Тамарин отец не вернулся с войны и считался пропавшим без вести. Где-то на периферии семейного мифа маячил обелиск братской могилы с бесконечными столбиками имён, а в начале восьмидесятых стали вдруг доходить слухи, не получившие, правда, никакого доказательного подтверждения, что Демьян попал в плен и выжил, а фамилию, пользуясь послевоенной неразберихой, сменил на Плужников, переписавшись русским, и что у него почти сорок лет другая семья. Незадолго до этих сплетен Тамаре приснился сон. Будто бы она, как есть пятидесятилетняя, ранней весной приезжает в их старый дом в Кривом Роге, и вся семья выходит её встречать. Мать и два брата тоже как есть, в своём нынешнем возрасте, только отец молодой, как в начале войны. И отчего-то все четверо вышли во двор босые и встали рядком под знакомым ей с детства большим абрикосовым деревом, густо покрытым цветами. И тут она замечает, что ступни у отца почерневшие, с изжелта-серыми обломанными ногтями, и пальцы все скрючены, как у глубокого старика. О то ж я, наверно, последней умру, – сделала она спокойное заключение – и как в воду глядела.
Как бы там ни было, в последний раз с отцом они виделись перед отправкой на фронт, в Нижнем Тагиле, куда был эвакуирован Криворожский металлургический комбинат, на котором работал Демьян. Из семьи он ушёл ещё до войны и жил у любовницы, квартировавшей в том же бараке, но аттестат в 43-м, когда с него сняли бронь, оформил на законную супругу и детей. Три месяца спустя пришло извещение о пропаже без вести. Пенсию как за погибшего бабе Паше так и не дали, замуж она больше не вышла и вырастила одна своих троих погодков: старшую дочь и двух её братьев, любимца Вадима и нелюбимого Анатолия, единственного из детей, кто пошёл не в отца, а в неё – и жестковатым недобрым взглядом, и скрытным характером, и сухопарой, необаятельной внешностью. Сыновей ей пришлось хоронить одного за другим с разницей в десять лет – оба, сначала любимый младший, потом нелюбимый средний, умерли от рака лёгких, один в пятьдесят, другой – не дожив всего месяц до шестидесяти одного.
Илья и Тамара встретились в мае 1948 года в Кривом Роге, где оба жили – она с матерью и братьями, он, окончив с отличием семилетку, сам по себе. Ему исполнилось девятнадцать, ей ещё не было восемнадцати. Отец его до своей гибели, а лучше сказать, исчезновения, потому что о судьбе Леви Абрамовича Коханчика в доме никогда не упоминали, был метрдотелем лучшего в городе ресторана. Мать, баба Мотя, Матрёна Петровна, повар шестого разряда, после войны вышла замуж во второй раз и переехала с мужем, кадровым офицером, в Гродно по месту его службы. Тёмная шатенка в крупных изюминах бородавок, с монументальной причёской, незыблемой в тридцать, и в пятьдесят, и в семьдесят лет, судя по торжественным фотопортретам, смолоду страдала базедовой болезнью.
Ни о семье, ни о детстве, ни о военном времени Айкин дед говорить не любил. Когда донимали вопросами, то повторял раз за разом один и тот же короткий рассказ, образец столь любимого жизнью жанра трагического анекдота, про то, как бомбили поезд, и все убегали под бомбами, и незнакомый хлопчик лет четырёх-пяти вопил, упираясь и путаясь под ногами: “А я хочу через забор!” И это вот “хочу через забор” так и осталось при них – семейный пароль. Надо сказать, что фамильное чувство юмора, свойственное всем Коханчикам, обычно достигало апогея в самых опасных, грустных или безнадёжных обстоятельствах, передаваясь, как форма носа, характерный жест или локация родинок: правильный треугольник, унаследованный Тоней от матери, – тот, что годам к четырём проявился на правом плече у Айки.
С Тамариным появлением он словно вышел из темноты. Сноп желтоватого света выбрал из майских сумерек высокую, чуть узковатую в плечах мужскую фигуру – за миг до того, как, впервые приметив Илью у выхода из кино, Тамара замедлила шаг. На ней было лучшее платье, в самом деле умопомрачительное, с американской проймой и гавайскими джунглями по подолу – одна из удачных находок, выуженных матерью, заведующей складом, из груды ленд-лизовской помощи. Поводом к заминке, к слову, стало поразительное его сходство с киноартистом-дебютантом, фамилию которого она всё пыталась вспомнить, одним из отряда подпольщиков-комсомольцев[4], только, пожалуй что, этот был даже поинтереснее: ростом повыше и на носу горбинка. А главное – руки с тонкими пальцами, а у того были грубые, деревенские.
Тем временем красавец с волнистой, набок, чёлкой болтал (вероломно!) с какой-то девицей и, надо признать, прехорошенькой, как можно было убедиться в свете фонаря, о который он эдак вальяжно опёрся локтем, запустив свои длинные пальцы в кудрявые волосы. В его позе ей тоже почудилось что-то знакомое – не по кино, а иначе – так что, по привычке полагаясь на природное чутьё, она поняла совершенно определённо, что вот он и есть, её муж. Через неделю он, присмотрев у касс кинотеатра скуластенькую блондинку (клипсы под перламутр, косынка в полоску, лавандовый креп солнце-клёш на точёной фигурке), сам подошёл к ней с намерением сообщить, что фильм уже видел, он скучный, пойдёмте-ка лучше гулять, смотрите, какая погода. Принарядившись, город сиял свечами цветущих каштанов. Она для порядка немножечко посомневалась да и пошла, полная радостной убеждённости в том, что вот и начинается её новая, долгожданная, счастливая жизнь, и гуляла с ним в парке до поздней ночи, куда как дольше, чем позволяли домашние правила, за что получила от матери заслуженный нагоняй.
На четвёртый год службы Илью направили на учёбу в Ленинградскую Военную академию тыла и снабжения, а после её отличного окончания – снова на границу, только теперь на западную. Второй их ребёнок родился в Мукачеве – совсем ещё недавно европейском опрятном городке с кровлями из рыжей черепицы, разбросанными по склону горы, и открыточным замком на самой её вершине, – спустя восемь лет и пять нелегальных абортов после рождения дочери. От шестого на позднем сроке отговорила подпольная акушерка, старуха-венгерка, отказавшаяся наотрез от удвоенного гонорара. На пару с ослепшим парализованным мужем, некогда успешным психиатром, она занимала полуподвал старинного особняка неподалёку от площади Мира, в прошлом Ратушной. До войны этот дом принадлежал их семье целиком. Нынешнее жилище, бывший винный погреб, похоже было на склеп со сводчатым потолком, пропитанный насквозь запахом жавелевой воды. Комната – большая, но единственная – служила и гостиной, и спальней, и кухней, и смотровой, и операционной. Пациенток бабка принимала, отгородившись от мужа ширмой. В практическом смысле эта предосторожность была излишней, но обеспечивала некое подобие конфиденциальности.
Имя для сына в апреле 1961 года не стало предметом супружеских разногласий. Крупненького младенца назвали Юрием, и, с каждым днём улыбаясь всё шире, мальчик всё надёжнее убеждал родителей в том, что небеса оказали им исключительный знак внимания. Не в пример хрупкой Тоне, он рано развился физически, быстро сократив видимую разницу в возрасте.
Его красота ввергала в растерянность, подстрекая совсем незнакомых людей к невольным расспросам и безотчётным знакам внимания. Более тонкая, как бы осознанно сдерживаемая изнутри от слишком эффектного проявления внешность старшей сестры служила лишь фоном для его безоговорочного триумфа, оставляя достоинства Тони в тени – что, как казалось, совсем её не заботило. Обуревавший их мать дух состязания был ей не то чтобы чужд, а как будто вовсе незнаком – на посторонний взгляд, по крайней мере. Она была во всём похожа на отца, и, заодно с его служебными успехами, дочкину золотую медаль по окончании школы Тамара Демьяновна, бросившая семилетку, сочла своим собственным достижением.
Десятый класс Тоня окончила в Алма-Ате, где Илья Леонидович после Мукачева занял солидную должность в управлении Южного погранокруга. Перед выпускным, как полагается, сделали памятный фотопортрет. Он был готов через несколько дней: однотонное светлое платье из крепдешина с тоненьким кантом вдоль проймы, две родинки (слева над верхней губой и справа под нижней), стройная шейка и неуловимо узнаваемый наклон головы с пышной укладкой, занявшей у лучшего дамского мастера без малого два часа. Фотограф центрального ателье, ощутивший себя, должно быть, новоизбранным Боттичелли, взялся за дело со всем возможным старанием. Ему же суждено было остаться последним ценителем парикмахерского шедевра. Баба Мотя! Баба Мотя! – с хохотом выпалил младший брат, едва сестра с матерью переступили порог, и Тоня в слезах бросилась в ванную. Награду из рук директора школы она принимала припухшая от рыданий, едва успев подсушить свои русые, очень густые волосы, которые вскоре начнёт тонировать в цвет янтаря, подчёркивая этим замечательное, только что осознанное сходство с Прекрасной Симонеттой, которая, чего греха таить, в точности пятью веками раньше поступала таким же порядком, подражая другому, неведомому образцу.
Через неделю она улетела в Москву, успела подать документы на биофак и благодаря медали с лёгкостью поступила, простодушно посвятив приёмную комиссию МГУ в свои исследовательские планы в области евгеники. Об этом направлении в науке Тоня прочла во время полёта в библиотечной брошюре начала тридцатых годов. Экзаменаторы встретили сообщение дружным хохотом, бросившим абитуриентку в яркий румянец, и после коротких этических наставлений поздравили её с заслуженной пятёркой. Научные приоритеты она наобум поменяла в пользу ихтиологии – чистой воды экспромт, как, собственно, и всё её московское предприятие, в результате которого Айка и появилась на свет.
В середине четвёртого курса, сдав кое-как зимнюю сессию, Тоня оформила академку и вернулась в Алма-Ату дохаживать свою беспокойную беременность. Дочка родилась в мае. Добросовестно провозившись с ней до следующего февраля, Тоня передала неумолкающее дитя на руки матери и улетела в Москву доучиваться, испытав облегчение, в котором неловко было признаться даже себе. Той же весной, приколов на погоны третью звезду, полковник Коханчик принял приказ о переводе в Ригу – в обход очерёдности сразу на генеральскую должность, что в обозримом будущем обещало новое повышение в звании.
Айка росла у бабушки с дедом, усваивая исподволь домашние порядки, перенимая привычки, а заодно и мнения взрослых. Дома её иногда в шутку звали казашкой. Слово звучало ласково, словно содержало в себе скрытое поощрение, и Айка взяла привычку нарочно щурить глаза, а очутившись одна перед зеркалом, пальцами растягивала их в стороны, приподнимая к вискам чуть опущенные, как у Пьеро, внешние уголки. Со временем ей стало казаться, что этим весёлым казахским взглядом всё даже видится как-то яснее; так обнаружилась Айкина близорукость. К Тониному огорчению, вместо насыщенной зелени её собственных глаз дочери передалась врождённая слабость зрительных мышц, а радужка вышла неясного, неуловимого цвета морской воды, меняющего оттенок в зависимости от погоды и колористического соседства. Только золотое павлинье колечко вокруг зрачка было у Айки маминым.
Когда гораздо позже, уже в школе, её станут дразнить узкоглазой, ей даже в голову не придёт увидеть в этом повод для обид. Акушерка в роддоме тоже было решила, что Тоня состоит в межнациональном браке, и мало кто подумал бы иначе, глядя на Айкины первые фотографии вроде той, где, свисая с бабкиных рук, она по колено увязла в Юркиных новых ботасах. Снимки большого формата сделаны были на дорогую цветную плёнку, и хотя бирюза Иссык-Куля, запретные, до горизонта, маковые поля и спелость гигантских яблок поблёкли от времени, судя по ним, Айкино казахское младенчество было вполне себе райским.
Накануне отъезда в Ригу стряслось неизбежное: четырнадцатилетний Юрка, которому на вид можно было дать и все семнадцать, получил приглашение сняться в кино, окончательно утвердив Тамару Демьяновну в давней уверенности, что её звёздного мальчика ждёт ослепительная судьба. На Медео завершилось строительство высокогорного спортивного комплекса, центром которого стал самый большой в мире каток. Событие подобного масштаба требовало широкого всесоюзного освещения, по каковой причине в дирекцию республиканской студии “Казахфильм” поступил заказ на производство фильма о спортивных буднях юных фигуристов – будущих советских чемпионов. Роль немногословного прибалта, робкого поклонника главной героини, появилась в сценарии уже после начала съёмок. Она была написана специально для нового исполнителя с учётом его текущих семейных обстоятельств. Тот факт, что он еле стоял на коньках, режиссёров отнюдь не смутил – сцены на льду исполнил дублёр.
Картина вышла в следующем году и после регулярно заполняла прорехи в дневной сетке вещания второго и четвёртого каналов Центрального телевидения, но, вопреки затаённым надеждам Тамары Демьяновны, дальнейших предложений из мира кино не последовало. В её гладко отлаженной жизни после неудачного Тониного замужества это было второе крупное разочарование.
Чужие принимали Юрку с Айкой за брата и сестру, что при фамильном сходстве было неудивительно. Брак Ильи и Тамары вступил в золотую пору – жили они в достатке, выглядели моложаво не по годам, очень любили повеселиться, дай только повод, да и в обычные дни оставались вполне довольны друг другом.
Полчаса утром перед уходом Ильи Леонидовича на службу были их личным, не выносившим помех ритуалом, порядок которого Айке удавалось восстановить только по звукам, запахам и неизменным уликам: медная турка с грузинской чеканкой, две тонкостенные чашки, к которым запрещалось прикасаться, сизый дымок над цветком из тяжёлого коричневатого хрусталя, на детский доверчивый взгляд, представлявшегося бесценным. Впоследствии она, досотворяя и редактируя свой детский миф – что, вообще говоря, нередко бывает свойственно молодому честолюбивому воображению, – пробовала подменить эту принадлежность зажиточного быта брежневской эпохи чем-то не столь громоздким и более элегантным. Голубеньким блюдечком Wedg-wood, к примеру, или простой фаянсовой пепельницей с побегом бамбука на бортике, в пять-шесть мазков нанесённого кобальтом. И всякий раз что-то мешало этому трюку – фантомный кирпичик не заполнял освобождаемого гнезда, лишая опоры и разрушая живую реальность целого. Лет в восемнадцать, читая Сэлинджера, она изумилась, вдруг разгадав, как ловко он прячет в пепельнице с окурками подлинный сюжет всего рассказа, и ощутила прилив благодарной радости от только что сделанного открытия, а вместе с ним утешение, природу которого в тот момент не сумела бы объяснить.
Иногда возле стеклянного цветка, свежего пепла в котором хватило бы разве на анекдот, лежала мягкая пачка с красными треугольниками по углам и надписью, похожей на покрытый копотью пароход с трубами в середине, чаще же – белая с чёрным гербом: пара бронзовых башен, звёздочка над скрещенными ключами, внизу две волны – условное море[5].
Чуть промотав назад, можно увидеть, как Илья Леонидович, уже успевший побриться, мелет, предвкушая первую сигарету, арабику в зёрнах. Первую чашку Тамара Демьяновна пьёт вместе с ним. За кофе они болтают вполголоса, перемежая смехом беспечный утренний трёп. После его ухода она варила ещё полтурки. Потом начинался день – немного позже обычного по четвергам, когда приносили “Литературку”. Выпростав из футляра складную лупу, Тамара Демьяновна деловито просматривала газету от конца к начальной странице с хорошо знакомой Айке, не умевшей ещё читать, заглавной плашкой: жирные буквы, два беглых шаржика, два грузных ордена – по одному на брата. Второй экземпляр свежего номера, купленный личным шофёром, ждал Илью Леонидовича в машине.
Службе в погранвойсках полковник Коханчик отдал тридцать лет и три года – ровно полжизни. Первым флажком на карте обозначена Нахичевань, где, если верить Иосифу Флавию, Ной, не дождавшись голубя, отпраздновал жертвенным пиром конец Потопа. Три следующих – Ленинград, Мукачево, Алма-Ата. Последний, красно-белый, отмечает Ригу, где Илья Леонидович прожил свои последние двадцать лет, четыре из которых – в независимой Латвии.
После его смерти семья раскололась, как будто в конструкции родственных связей вдруг надломился несущий узел. Не сказать чтобы при жизни он что-то заметное предпринимал для сохранения её в целости, но у него было одно важное качество – он умел ладить. Наверное, это и был его главный талант – жить в мире с людьми. Не ранить по неосторожности, не оттолкнуть, в нужный момент отпустить. Поддразнить, не обидев. Развеять одним жестом или фразой сгустившуюся скуку. Как-то, включив телевизор с унылой трансляцией государственного праздника, он тут же изобразил в одиночку военный оркестр с нахмуренным дирижёром и лопающимся трубачом, мгновенно смахнув с гремящего медью марша всю канцелярскую фальшь, – и ни на секунду не задумался о произведённом эффекте, сразу вернувшись к прежним делам. Часто без всяких причин мог вдруг сделать подарок, пустячный или дорогой, с одинаковой непринуждённостью, не меняя обычного тона. Ровность этого тона, вообще ровность и даже некоторая прохладность, которые были ему свойственны, никак не отменяли эмоциональной вовлечённости в жизнь, присущего ему от природы жизненного артистизма. Он, что называется, был человек со стилем, и в его случае это оказывалось важнее выстраданной глубины, мужества, нравственных качеств и убеждений, которые он никогда не выставлял напоказ. Он умел похвалить и умел принять похвалу. Очень любил блеснуть, но ни в каких обстоятельствах это не было утверждением превосходства, его собственное обаяние отблеском ложилось на собеседника и легко и охотно перенималось. Общаться с детьми, снижая взрослую планку, он не умел, весь его бедный педагогический арсенал составлял жалкий фокус с “оторванным” большим пальцем, сути которого Айка никак не могла уловить – и неважно: деда она обожала.
Авторитет его в доме был абсолютным.
Уже повзрослев, она пришла к пониманию, что, как всякий талант, его дар миротворца представлял собой счастливое сочетание множества компонентов, как то: уверенность, ум, чувство юмора, такт, обаяние, щедрость, – превосходившее вместе простую сумму всех этих качеств, более чем привлекательных и по отдельности.
Первые всходы Айкиной личной памяти проклёвывались на свет из примерно двухлетнего возраста. От памяти внушённой их отличала та первозданность цветов и оттенков, которая раз за разом приводит в движение цепь сопряжённого опыта чувств. В этом симбиозе восприятий пепельная прядка и песок, гладко струящийся между пальцев, словно берегут друг друга от забвения. Отсвет оконного витража на крашенном охрой полу старой юрмальской дачи сбывается на языке привкусом карамели. Мшистая лестница, пряча в карманах тронутых ржавчиной уховёрток, дразнит щекоткой пятки – и тычется носом в колени чёрная с рыжим подпалом такса соседа Яниса, одноногого латышского стрелка.
Дружно приветствуя каждый её приезд, на полированной полке в Айкиной спальне множилась псовая стайка. Маленьких собак старый латыш, которому в ту пору было уже за восемьдесят, резал из каждой попавшейся под руку деревяшки, прикидывая перед тем, что за порода кроется в этом заблудшем куске материала. Голову он вырезáл отдельно. К холке она прикреплялась посредством штырька из швейной иглы, и Айке казалось, что эта уловка даёт собакам способность шпионить за ней угольными глазами, намеченными раскалённым гвоздём. Своих детей у Яниса с женой то ли не было никогда, то ли никто не выжил, то ли выжил, да пошёл по кривой дорожке – тактичные недомолвки считались в этих краях залогом добрососедства – и как бы там ни было, каждое лето их флегматичная ласка присваивалась Айкой по умолчанию.
Прознав от неё по секрету, что в нынешнем сентябре её увезут уже насовсем, потому что папу, имени которого Айка никак не могла вспомнить, отправляют в долгосрочную командировку в Германию, старый Ян покачал головой, приподнялся с усилием на костылях и, словно тяжёлый кузнечик, размеренными скачками двинулся в глубь участка к сараю. Он долго и задумчиво копался в своих ящиках и жестянках и, отыскав наконец подходящий янтарный обломок, сел мастерить кулон на цепочке. От золотистой пыльцы над точильным камнем в сарае запахло доисторической хвоей. Когда старик наклонялся к Айке, то отмеряя длину, то колупаясь с застёжкой, она смотрела, как дёргается вверх и вниз кадык на его индюшачьей шее. Носить самодельное ожерелье Тамара Демьяновна не позволила, но велела Айке Яниса Карловича ещё раз вежливо поблагодарить.
Кучерявую Айку она причёсывала и прихорашивала по сто раз на дню. Нарядив, подправляла то тут, то там, чтобы нигде ни складочки и ни пятнышка. Из недавней туристической поездки в Будапешт они с дедом вернулись с чужим чемоданом, еле вместившим в себя кукольный гардероб, подобранный ими для внучки по самой последней моде. Дома из чемодана были последовательно извлечены: брючки-клёш горчичного цвета с широкими лямками и клапанами на карманах, несколько пар разноцветных колготок, платье-халатик в горох, набор из трёх батничков в клетку, блузка-вышиванка с жилеткой на шнуровке, джинсовая юбочка с карманами на попе, вязаное пончо, вельветовые шорты и крохотные сабо на деревянной платформе. Даже в пижонистой Юрмале такие нарядные дети встречались вам на пути вовсе не каждый день. Венчал коллекцию лаковый тренч с хлястиком и латунными пуговицами. Этот знаменитый синий плащ, на котором поначалу приходилось в три слоя подворачивать рукава, Айка проносила несколько лет кряду, пока он не превратился в короткую курточку с глубокими заломами на сгибах; хлястик, задравшийся до лопаток, пришлось отпороть.
Все эти щёчки-кудряшки, крохотный носик кнопкой, хрустящие платьица, туфельки и носочки вызывали у окружающих безудержное умиление. Существовали они при этом как бы немного отдельно и от Айкиной собственной личности, и от её авантюрной, в общем-то, сущности, удерживаемой в плену проницательным взглядом Тамары Демьяновны, всякий раз успевавшим на долю секунды опередить поворот внучкиной мысли. Прекрасно Айке знакомый, взгляд этот транслировал всегда одно и то же, изредка дублируемое голосом короткое сообщение: даже не думай.
Мир между тем был полон соблазнов и едва не лопался от распиравших его чудес. Старинную, с зелёной крышей дачу лакомого оттенка пасхальной сдобы окружали лесные деревья, главным образом сосны. Дальним своим боковым фасадом она почти упиралась в рабицу соседского забора, отделённая от него только зарослями малины. Одряхлевший сад был едва ли не полностью вырублен ещё в докоханчиковую эпоху, плодовых деревьев осталось всего ничего, да и те перестали родить и цвели совсем скудно, из самых последних старческих сил, если не брать в расчёт густую черёмуху за сараем. В дупле старой груши, всё ещё торчавшей по недосмотру в центре неухоженной лужайки, квартировала рыжая белка: место её обитания было установлено в ходе разведывательной операции с участием служебной таксы. Обследовать подробнее беличье жилище не составляло труда, стоило только преодолеть несколько ярусов толстых, крепких на вид, хоть и замшелых веток, но контрразведка в лице Тамары Демьяновны неизменно срабатывала на опережение.
На заднем фасаде, в первоначальном замысле основном, с обеих сторон от окна мезонина ещё сохранились рельефные медальоны, успевшие, правда, утратить какую бы то ни было сюжетную определённость. Все остальные окошки были закрыты ставнями и, как и дверь парадного входа под козырьком, наглухо заколочены. Дачу красили вскладчину раз в четыре-пять лет, слой поверх слоя, не забывая выделить суриком резные карнизы, внешние рамы окон и треугольные сандрики. Фасад со двора, назначенный главным с тех пор, как всё поворотилось тут задом наперёд, в пятидесятые был изувечен широкой, асимметрично пристроенной лестницей. Это был путь, ведущий, наперекор строительной логике, прямиком на второй этаж – собственно к Коханчикам, в самую просторную и светлую часть дома. Служебный отсек состоял из крохотной, благоухавшей сухими грибами и выпечкой кухни, витражной террасы и спален: двух махоньких и побольше, расположенной в мезонине. Справа от лестницы густо клубилась колючая ежевика. Костистые мелкие ягоды не поспевали за мимолётным юрмальским летом и, лиловея, не наливались ни соком, ни сладостью, как это было с малиной, росшей по другую, солнечную сторону. Кислая и твёрдая как камень ежевика была к тому же чужая, как строго, с нажимом подчёркивала Тамара Демьяновна. Стоит ли уточнять, что именно этот трофей, добытый собственноручно, ценой глубоких царапин и неизбежных затяжек на новых колготках, представлялся Айке самым желанным и жизненно необходимым? Чем ягоды кислее, тем больше в них витамина С, рассуждала она вполне здраво, а при его нехватке выпадают зубы. Так, во всяком случае, объясняла им воспитательница детского сада, в котором она побывала раз десять от силы, в ходе не особенно приятного педагогического эксперимента. Чтобы положить конец недоразумению, Айка между делом сообщила бабушке, что каждое утро в саду всем детям поочерёдно дают облизать столовую ложку с дозой сиропа шиповника.
– Что, одну ложку на всех? – насторожилась Тамара Демьяновна.
– Да, наливают сироп и снова дают облизать, – невозмутимо поддакнула Айка.
– И ты её тоже облизывала? – Ужас в глазах у Тамары Демьяновны распускал зловещие лепестки.
– Сироп очень вкусный, – дипломатично ответила Айка и для наглядности облизнулась, премного довольная результатом: с чёртовым садиком было покончено навсегда.
Дачу накануне Первой мировой войны построил для своей семьи один дантист, имевший частную практику в Риге. После Второй дом разделили на три неравных владения, добавив пристройку, крыльцом выходившую к улице Театра: с тех пор её занимали Янис с женой и сменявшими в должный срок друг друга собаками. Первый этаж с двумя окнами справа от лестницы принадлежал семье, точный состав которой Айке никак не удавалось определить. В ней неуверенно выделялись два поколения разнополых людей в дальнозорких очках. Все они были ни стары, ни молоды, и точное количество членов, трое не то пятеро, оставалось неизвестным в силу не столько их многочисленности, сколько взаимного сходства, при отсутствии примет, мало-мальски отличительных. Все в одинаковых шапках кудрей восхитительной гнедой масти, ни низкие, ни высокие, ни толстые, ни худые, они с машинальной любезностью улыбались при каждой встрече с соседями, обнаруживая ряды исключительно крепких и ровных зубов. Изредка, без всяких дополнительных признаков сердечности, кто-нибудь из них вёл по-латышски краткие и вежливые хозяйственные переговоры с пожилой парой. Контакты с Коханчиками ограничивались формальным приветствием: миролюбивое свэйки с русским акцентом, ответное здра-ствуй-тэ, безударное и безынтонационное, за которым скрывалось то ли какое-то молчаливое соглашение, то ли невысказываемое несогласие. Явной неприязни, впрочем, не ощущалось. Живут ли они постоянно, как Янис с женой, или наездами, как Коханчики, Айка тоже не знала. Приглашение отведать армянского шашлыка с овощами или фирменного плова Ильи Леонидовича, приготовленного на открытом огне, неизменно и со спокойной учтивостью отклонялось. Янис на зов через раз откликался, но исчезал, всегда незаметно, после пары рюмок коньяка. За неимением личных имён необщительное семейство звалось за глаза просто Каганисы. Они-то и были хозяевами ежевики.
Однако на участке был припрятан ещё один магнит, попритягательней. Сумрачная тайна, мерцавшая сквозь щели наваленных кое-как досок, скрывалась под черёмухой, за Янисовым сараем. Это был гнилой заброшенный колодец, несомненно полный загадочных форм жизни, намекавших о себе то зыбкой рябью, то еле слышными всхлипами и бормотанием, словно там сидела взаперти какая-то старуха, сходившая с ума от одиночества. Айку он влёк неудержимо, что, по всей видимости, не укрылось от соколиного глаза Тамары Демьяновны. Иначе чем объяснить, что в один из приездов таинственный колодец оказался вдруг погребён под бетонной плитой? Всецело разделяя Айкину досаду, в самом её центре восседала раздутая от возмущения, осиротелая, обездоленная лягушка.
Ничто не укрывалось от всевидящего ока, и вот уж неизвестно, какое непредусмотренное искривление пространства и времени имело место в тот летний вечер, когда, уловив долгожданный импульс свободы, Айка сама отперла калитку и уверенной поступью вольнолюбивого четырёхлетнего человека зашагала к морю по дорожке, петлявшей между соснами.
Купаться в одиночестве показалось ей небезопасным. Надо признать, что известная осторожность и вообще здравый смысл ей были не чужды – так что, разувшись, она в своём нарядном, в небесных незабудках сарафане пробежалась от нечего делать по пляжу туда и обратно, к месту, где оставила босоножки, ещё раз туда и обратно, потом ещё немного в другую сторону и назад. Подобрав по пути две ракушки и обронённое чайкой перо, Айка почувствовала усталость и пристроилась у воды, уютно шуршавшей своими пенистыми оборками. Передохнув у мохнатого валуна, она принялась возводить из песка хитроумное сооружение, состоявшее, по её замыслу, из четырёх высоких башен и ещё множества таковых мал мала меньше, в котором заинтересованный наблюдатель мог бы при желании уловить некоторое сходство с храмом Святого Семейства, что в Тридевятом Царстве, дополненным незадолго до описываемых событий двумя парами веж со стороны фасада Страстей. Строительство продвинулось уже весьма значительно, когда Айке почудилось, что она слышит откуда-то сверху и сзади знакомые голоса. Высоко задрав голову и оглядевшись, она в самом деле приметила собственную семью в полном её составе: мама, Илья Леонидович, Юрка и Тамара Демьяновна. Вчетвером они неторопливо прогуливались вдоль линии прибоя, явно наслаждаясь хорошей погодой, и, поравнявшись с Айкой, прошли как ни в чём не бывало мимо, не проявив ни к ней, ни к её строительству ни малейшего интереса.
Она изумлённо смотрела им вслед, ища объяснение такому неожиданному повороту, и по мере их удаления всё больше склонялась к мысли, что обозналась. Гуляющие отошли между тем на порядочное расстояние, ни разу не оглянувшись. Мелькнула мысль вскочить и догнать, чтоб убедиться ещё раз собственными глазами, но небо уже по-вечернему отяжелело, высветлив море до серебристой голубизны, и знакомый пляж вдруг показался до странности неприветливым. Айка представила, как покидает свой пятачок в тщетной погоне за миражом и, обознавшись, уже не находит тропинку домой. В эту минуту мнимые родственники очень кстати повернули обратно и так же неторопливо направились в её сторону, обвеваемые лёгким бризом. Выждав, пока они приблизятся, Айка помахала им рукой и неуверенно крикнула что-то приветственное, но намеренно не фамильярное, на случай, если люди в самом деле посторонние и не имеют к ней никакого родственного касательства. Но и заметив сигнал, они только скользнули по Айке и остановленной временно стройке бесчувственными взглядами и, должно быть, решив, что всё это им привиделось, медленно прошли мимо, так же безмятежно обсуждая какие-то незначительные предметы. Сходство с родными всех четверых, однако, ошеломляло. Совершенно обескураженная, Айка вскочила на ноги и, глядя на их уменьшающиеся фигуры, прикидывала, как ей лучше поступить. Приставать к чужим людям с расспросами было и боязно, и неприлично… и тут её осенило! Ладно, пускай не они, а просто похожи – но вещи! Где незнакомцы “достали” все эти вещи, в точности как у её родных?! Откуда у этого юноши Юркина венгерская рубашка цвета какао с маленькими разноцветными клюшками и мячами? А это короткое, в ярких цветах, мамино платье на молодой женщине? Жемчужные бабушкины серёжки?? Дедовы вельветовые джинсы и кожаные сабо???
С радостным воплем она бросилась их догонять. Обернувшись, все четверо посмотрели недоумённо сначала на Айку, потом друг на друга и только пожали плечами.
– Эй, вы чего! Я вам кричу-кричу…
– Кто эта девочка? Мы её знаем?
– Нет, это чужая девочка. Какая-то незнакомая.
Они её не узнавали.
– Это же я! Ваша Айка!
– Она говорит, что она наша Айка.
– Разве это может быть наша Айка? Наша – чистенькая и нарядная. А эта вся мятая и перепачканная…
Айка торопливо принялась счищать с незабудок мокрый песок.
– И потом, наша Айка никогда не уходит из дома без разрешения!
И она, с облегчением разревевшись, кинулась к маме, чтобы скорей уткнуться лицом в это родное платье, хлюпая носом и втягивая что есть силы любимый, счастливый, свежий весенний запах её цветочных духов.
Краеугольным камнем бытия, по версии Тамары Демьяновны, был её ритуальный еженедельный борщ, в своём идеальном изводе – из жирной мясистой утки. Таинство его приготовления начиналось ещё ранним утром церемонной, с корзиной, поездкой на рынок на чёрной мужниной “Волге” с шофёром. Нарядную причёсанную внучку она брала с собой, справедливо считая подобные экспедиции полезными для развития.
Центральный рижский рынок располагался рядом с кирпичным кварталом “красных амбаров”, в которых при гитлеровской оккупации развёрнуты были авиационные мастерские. Рыночные павильоны – ряд утопленных в землю циклопических полупризм – ещё раньше служили ангарами для боевых дирижаблей.
В рыбном, в вощёной обёртке брали немного салаки горячего копчения или филе малосольной макрели в душистых, крупно молотых пряностях. В сезон покупали миног, окутанных сероватым мутным желе. За рыбным, по убывающей нумерации, шли фрукты-овощи, следом молочный. В последнем и самом любимом Айкином павильоне, № 1, торговали мясом. Длинные мраморные прилавки сияли прохладной храмовой чистотой. Толк в готовке Тамара Демьяновна знала, и видно было, с каким вкусом и удовольствием выбирает она непотрошёную птицу, уточку, а не селезня, определяя по запаху разницу; за обедом у каждого в тарелке обязательно оказывалось круглое жёлтенькое яичко. Не отрываясь Айка смотрела, как человек в колпаке и кожаном фартуке поверх накрахмаленного халата заносит над плахой огромный топор и как точно, одна за другой – ччоппп! ччоппп! – отпадают от края, надрезанного ножом, безукоризненные котлеты с косточкой и повторяющимся узором сливочно-белых прослоек говяжьего жира.
В один из походов Айка доверительно сообщила бабушке, что собирается, когда вырастет, тоже стать мясником. Сказав, сама же перепугалась, глядя, как та изменилась в лице. Вечером, лёжа в кровати, Айка прислушивалась, как они с мамой встревоженно обсуждают её расстроенный уже некоторое время сон: просыпаясь глубокой ночью, ребёнок кричал без слёз, но объяснить, отчего, не мог. Предположив, что странная утренняя фантазия может быть как-то связана с приступами бессонницы, Айку решили показать хорошему невропатологу.
Перво-наперво, наколов палец пёрышком, выжали бусинку крови. Было почти не больно, даже интересно: смотреть, как она тонким столбиком, точно в термометре, поднимается по стеклянной трубочке с цифрами и полосками; трубочку Айке вручили в награду за смелость. Старенький, как из книжки Чуковского, доктор-профессор в шапочке ласковым тоном спросил, не тревожат ли её по ночам сказочные герои, во сне или, может быть, наяву, прячась под столом или за шторами? Вопрос был такой очевидно нелепый, что Айка промолчала, решив притвориться из деликатности, что не слышит. Настаивать он не стал, принявшись стучать по коленкам резиновым молотком, отчего ноги сами собой подскакивали – тоже не бог весть какого ума предприятие, но, поразмыслив, Айка не нашла в нём ничего оскорбительного и вежливо улыбнулась. По результатам осмотра врач прописал коричневое лекарство (столовая ложка на ночь), пахнувшее какао, приторно-сладкое, с горьковатым химическим привкусом.
Просыпаться без веских причин она перестала, но слабость к хорошему мясу осталась при ней на всю жизнь. Сама став хозяйкой, она находила какое-то архаическое удовольствие в неторопливом выборе лучшего отруба на прилавке, определяя по цвету и лоску на срезе свежесть и качество, в его последующей разделке, в поиске рецепта, подходящего лучше всего ко времени года и случаю, и, уж само собой, в артистичном, вдумчивом ритуале приготовления.
Из павильонов шли к деревянным уличным навесам за повседневными овощами и свежей зеленью. Перед уходом всегда покупали букетик цветов. Ранней весной – медуницу, нарциссы или фиалки. В мае сирень, самую тёмную, шоколадно-лиловую, к ней пару веток белой. Нарядный цветной горошек или садовые ромашки – летом. Осенью – астры и хризантемы, остро пахнущие морозцем, первым, бесснежным, чуть прихватившим палые листья, и очень любимые Айкиной мамой. Уйти без цветов не получалось, хотя Тамара Демьяновна и сама их тоже выращивала. С апреля на подо-
конниках в струнку выстраивались горшочки с рассадой, ожидавшей отъезда на дачу. Балкон цвёл до первого снега, в несколько смен. Зимой на окне холодели подолгу фарфоровые цикламены того студёного утреннего оттенка, который позаимствовал у них своё название.
Цветы она высаживала простые и без капризов: душистый табак, восковую бегонию с кисленькими лепестками, анютины глазки, петуньи и примулы всех возможных окрасов. Очень любила пряные бархатцы, зовя их по-украински чернобривцами, и ноготки, которыми, высушив на льняном полотенце, лечила семью от всех обыденных хворей.
Стерильные розы на длинных стеблях Тамара Демьяновна не признавала вовсе, и много позднее внучка ловила себя на унаследованной неприязни. Сама она больше всего любила гортензии – полудикие, те, что в Сочи растут вдоль горных дорог, цвета линялых джинсов и февральского неба, когда облачка на нём ветхие, перисто-рваные – этот сиротский оттенок, прелестный и жалкий, застиранный до розоватого, бывает ещё у отцветающих незабудок. Яркой и победительной красоте сортовых цветов она с ранней юности предпочитала хрупкость и зябкость, выискивая накануне весны в слякотных и тёмных подземных переходах дикий кавказский морозник, чьи ломкие пучочки изредка ей попадались между снопов мимозы, завёрнутые в газету, бледные или с прохладным румянцем и травянистыми ве́нками – моль слюдяная: казалось, до дома не донести, а стояли подолгу. Потом они вовсе исчезли – а может быть, просто она реже стала спускаться под землю.
Приохотившись к европейскому стилю жизни, Коханчики порешили, что в Латвии и осядут, тем более что к пятидесяти годам Тамара Демьяновна вдруг отыскала своё призвание. Домохозяйка с тридцатилетним стажем, она ни с того ни с сего устроилась на работу в ультрасовременный новый санаторий Rīgas Jūrmala, предназначенный подкреплять дряхлеющее здоровье высшей советской номенклатуры. “Встречающий администратор” – несомненная роль ей под стать, первого плана. К тому же рабочий график, не слишком обременительные “сутки через трое”, позволял ей блюсти хозяйство в прежнем порядке, одновременно поддерживая в должном тонусе свой ароматный цветущий облик. Кроме скромной зарплаты в сто двадцать рублей, должность предполагала некоторый список приятных преференций. Одной из них стала возможность выкупить по льготной цене земельный участок у станции Гарупе, в окружении леса и живописных лугов, всего в получасе пешего хода от моря. И хотя дача в Юрмале закреплена была за Ильёй Леонидовичем до конца срока службы (а то и дольше), он уступил, рассудив, что в их возрасте было бы благоразумно обзавестись собственной загородной недвижимостью. Оформив покупку, они утвердили проект и приступили к строительству.
Периметр участка отвели под огород с зеленью, крепкой стеклянной теплицей, клубничными грядками и цветником, окутанным тихим звоном журчалок, представленных во всём их видовом разнообразии. Точно живые пособия по сематической мимикрии, они с большой охотой зависали в воздухе на несколько секунд, позволяя рассмотреть себя во всех подробностях.
Центр по западной моде оставили под лужайку, выбритую перед быстро растущим коттеджем из двухцветного кирпича. Чужие бесхитростные постройки он не без чувства собственного превосходства оглядывал сверху вниз подведёнными тёмным окошками из-под двускатной кровли, на скандинавский манер сдвинутой набекрень. Через дорогу рябило малярными брызгами поле с купами ивняка, льнувшего к ужеподобному ручейку. Под прикрытием он ускользал в смешанный лес, огибавший поле по кромке и обещавший в сезон скромную жатву черники и сыроежек. Изредка из леса выходили на пастбище косули.
Командовать стройкой вызвался бабушкин брат, хромой Анатолий, сам не уклонявшийся что-нибудь покрасить, зашпатлевать, сноровисто приколотить и мастерски на глазок разметить. Будь его воля, он бы построил дом в одиночку, хрипло напевая себе под нос про город у Чёрного моря. Голос у него был такой же заскорузлый, как и пальцы с толстыми ногтями, изъеденными грибком. На нижней фаланге большого, на левой кисти, синел якорёк. Глядя на его руки, свои Айка инстинктивно прятала за спиной.
Второго брата бабушки, красавца по имени Вадим, работавшего где-то за Полярным кругом, внучатая племянница знала понаслышке, зато с Анатолием дружбу водила, сколько себя помнила. От его спецовки притягательно и едко пахло растворителем. Хищное лицо острыми углами словно выдавало под собой жёсткий металлический каркас, обтянутый грубой кирпичной кожей, выдубленной авиаспиртом и дымом дешёвой “Примы”. Но стоило ему облачиться в белый парадный китель, как Анатолий сказочным образом преображался, казалось, даже меньше приволакивал перебитую правую ногу. Флотская форма творила с ним чудо, делая похожим на морскую птицу с изогнутым клювом, в любую секунду готовую ринуться в бой.
При взгляде на этого резкого ощетиненного человека трудно было представить, что за спиной у него почти двадцать лет хоть и бездетного, но на редкость нежного брака. Три неоценимых качества Таисии составляли предмет его мужской гордости: гладкая, как белый мрамор, кожа, пепельные волосы и лепные голени танцовщицы. Преданная жена, верная мужняя собутыльница, Таисия умерла в ожоговом отделении сутки спустя после того, как мирно заснула в кресле, не выключив из розетки электроплед. Из Калининграда Анатолий, овдовев, перевёлся в Ригу, поближе к сестре, и, выйдя в отставку в звании прапорщика технической службы морской авиации, тесно прибился к Коханчикам, пособляя им тут и там с большим и мелким ремонтом. Починить он мог всё без исключений: от истребителя до кариозного зуба. Айке довелось лично наблюдать, как с помощью паяльника он запломбировал сам себе нижний коренной, капнув расплавленным оловом в ноющее дупло.
“Несоответствие фактической площади дома одобренной документации” обнаружила проверочная комиссия под личным контролем председателя республиканского КГБ, а по совместительству соседа Коханчиков по подъезду товарища Пуго. По роковому стечению, их буржуазный порыв совпал с недолгим периодом ужесточения партийного контроля, случившимся незадолго до перестройки. В рассуждении этого 88,6 квадратных метра на шести сотках против утверждённых 85,2 были расценены как недопустимое нарушение. По результатам проверки заместителю начальника войск по тылу Прибалтийского погранокруга полковнику Коханчику И.Л. вынесен был строгий партийный выговор, означавший, по сути дела, разгромный приговор служебной репутации. Оледенев от позора, он подал рапорт об увольнении, и золотая мечта Тамары Демьяновны, уже почти было воплощённая в пару поблёскивающих погон, помаячив у самого носа, растаяла в воздухе. В том же году генерал-майор Пуго Б.К., известный своей личной скромностью и старомодной партийной принципиальностью, избран был Первым секретарём ЦК КП Латвии.
Их золотая рыбка канула в море не сразу. Уже через месяц Илья Леонидович нашёл неплохую работу на рижском заводе “Компрессор” – крупном предприятии, выпускавшем холодильные агрегаты, довольно заметном даже в масштабах Союза, хотя не таком знаменитом, как, скажем, РАФ. Крепкое место в отделе снабжения – то есть практически по специальности. Коханчик был старый, опытный тыловик с хорошими связями, прирождённый переговорщик – в условиях позднесоветского дефицита подобная квалификация оказалась весьма полезной. Жизнь постепенно вошла в колею. Выговор через два года сняли.
Проработав шесть лет с небольшим, осенью 90-го он, успевший занять должность замначальника отдела, уволен был по сокращению штатов и после довольно долгих на этот раз поисков устроился сторожем-мойщиком на частную автостоянку, где через десять месяцев получил расчёт от нового собственника-латыша.
Последние два года до смертельного диагноза Илья Леонидович работал в отеле носильщиком. Никакого жалования его должность не предполагала, только двухразовое питание и чаевые. Не сказать, что без этой работы Коханчикам угрожала голодная смерть. Оба они с удовольствием работали на земле, подкармливаясь урожаем с участка, к тому же за ним сохранилась совсем неплохая по тем временам военная пенсия, сто с лишним долларов. Но, вероятно, он слишком свыкся с ролью заботливого мужа, потакавшего снисходительно прихотям жены, часто легкомысленным, а порой и вздорным, которых никогда не осуждал, и старая супружеская привычка была сильнее любых представлений о статусе и честолюбии. О переезде Илья Леонидович не помышлял, Москву никогда не любил, вернее, любил в ней бывать в те прежние времена, когда, по делам приезжая в Главное управление, брал полулюкс в “Пекине”, но жить хотел в Риге и больше нигде.
Своего нового положения он если и стеснялся втайне, то уж во всяком случае не склонен был никого в нём обвинять. Ни злобы, ни жалоб, только какая-то вновь обретённая замкнутость, отстранённость – что-то творилось у него внутри, чем он ни с кем не хотел делиться. Он начал пить понемногу, но, зная меру, как и во всём, успешно, как ему думалось, прятал от супруги свою новую надобность. Та втайне злилась – как будто он мог от неё что-то скрыть! – но, подчиняясь инстинкту, помалкивала, оберегая мужа в его простодушной иллюзии, не смея разоблачить его младенческое бессилие перед случившейся катастрофой, личной и исторической, поставившей под сомнение сделанный ими в молодости жизненный выбор.
Как и все в те годы, он жадно глотал периодику, и на него, как и в общем на старшее поколение Айкиной семьи, этот поток вновь открытой истории, хлынувшей из архивов, воздействовал много сильнее, чем на среднее, хотя бормочущий “Голос Америки”[6], под который он засыпал, был и раньше в их доме в порядке вещей. В один из обязательных Айкиных приездов на каникулы Илья Леонидович вдруг поздним вечером вышел из спальни, чтобы поделиться с остальными только что услышанным известием. Спрятав под подушку “Анжелику в Новом Свете”, Айка, боясь пропустить интересное, выскочила из постели, но тут же была отправлена восвояси, всё же успев расслышать, что днём из Нью-Йорка был выслан по подозрению в шпионаже аккредитованный при ООН корреспондент ТАСС Кирилл Успенский. Кира, как называли его у них дома, мамин ровесник, был сыном старинного друга Ильи Леонидовича, занимавшего высокую должность в Главном управлении погранвойск. Когда-то их семьи вынашивали застенчивую надежду на брак между детьми; отчасти с этой целью и была предпринята Тонина абитуриентская экспедиция. Она прожила в просторной квартире Успенских на улице Горького до середины лета, но, почуяв засаду, тихо сбежала в студенческое общежитие.
За год-полтора до кончины Илья Леонидович обмолвился в разговоре, что будь у него возможность начать жизнь сначала, он бы хотел стать священником. Церковь он, правда, не посещал, да и был ли крещён, неизвестно, и после никогда к этой теме не возвращался. Но и однажды произнесённые, эти слова приоткрывали краешек какой-то совершенно иной жизненной альтернативы, мысленно им допущенной – и пугающей, потому что ни Айки, ни Тони – да никого из них!.. – в этой другой его жизни быть не могло.
Отпущенные им супружеские годы Коханчики прожили ярко, весело и легко, изящно огибая, где возможно, острые углы и до последнего общего дня оставаясь парой, в которой спесь одной стороны удерживали под контролем здравомыслие и благородство другой, чья осторожность, напротив, взбадривалась отвагой и авантюрностью первой. Всё и всегда у них выходило поровну и обоюдно. Даже за свою давнюю досвадебную вину Тамара сполна расплатилась одним эпизодом в Алма-Ате, отчаянно приревновав Илью (похоже, не без причин) к молоденькой секретарше. Что уж тут поделать, если та и впрямь была писаной красавицей – в духе Брижит Бардо, только гораздо лучше, как признавали все очевидцы этой истории, включая её участников. События развивались безудержно, так что дошло до подмётных писем, самой же Тамарой Демьяновной изготовленных из газетных вырезок и лично ею доставленных в только что вскрытых конвертах Илье Леонидовичу по месту службы. Это случилось в самый разгар рабочего дня – и к объяснимому ужасу упомянутой инженю, вынужденной доложить начальнику о визите его супруги. Не вдаваясь в детали, он вынул из ящика письменного стола табельный пистолет и тихо сказал жене, заперев перед тем дверь изнутри, что если она продолжит начатый разговор в его кабинете, то он прямо здесь, у неё на глазах, и застрелится. Следующий акт спектакля представлен был вечером, в домашней обстановке, более располагавшей к импровизациям. Следуя вдохновению, драматическая героиня исполнила сцену со вскрытием пачки бритвенных лезвий (весьма дефицитных Wilkinson Sword), предполагавшую ответное самоубийство. Партнёр не оплошал, успев предотвратить трагедию в последнюю секунду. И годы спустя эта сцена, неоднократно разыгранная в форме репризы комическим дуэтом Коханчиков, вызывала в семейном кругу гомерический хохот. Флёр водевиля присущ был их браку на всём протяжении; в полном согласии с общей картиной день его рождения приходился на Восьмое марта, только подстёгивая пересуды: чем-де она, с её-то характером, заслужила такой подарок судьбы.
Они никогда не скучали. Любили, оставшись вдвоём, что-нибудь приготовить, и было одно блюдо, быстрое и простое – свежий судак, которого он привозил с рыбалки, припущенный в солёном кипятке и заправленный после топлёным маслом с варёным крутым яйцом и мелко нарубленным подмаринованным луком[7]. Это был тот единственный повод, по которому Тамара Демьяновна не отказывалась за компанию с мужем выпить стопочку водки. Сдаётся, что из таких мелочей, совсем незначительных и неважных, но изо дня в день превращаемых в миниатюрный праздник, и состояла по большей части вся их счастливая, обыкновенная жизнь.