В феврале 1640 г. лондонский судовладелец Джон Тинкер отправил Уинтропу письмо, в котором говорилось: «В сравнении с прежним временем желающих уезжать совсем немного, и я убежден, что причина этого — надежда на изменения в Англии, ожидаемые в связи с предполагаемым созывом парламента»[472]. Речь шла о парламенте, который действительно собрался. Просуществовал он, правда, недолго — с 13 апреля по 5 мая, получив название «Короткого». Тем не менее он оказался важной вехой на пути вступления Англии в период революции и гражданской войны. В событиях этого периода приняли участие многие из тех, кто готовился к отъезду в Америку, и многие из тех, кто мог стать эмигрантом со временем. Поэтому 1640 год оказался рубежом, за которым пополнение английских колоний людьми из метрополии на несколько лет фактически прекратилось. Перестали поступать в эти колонии также отечественные товары, продовольствие, скот. Начался отлив людей обратно в Англию. Это, кроме прочего, означало, что судьбы родины волновали некоторых больше, чем местные интересы и личная безопасность. Среди вернувшихся были, в частности, Роджер Уильямс и Вилрайт, принявшие активное участие в бурных событиях Англии тех лет.
Предшествующим абзацем можно бы закончить данную часть нашей книги. История Массачусетса в годы революции и гражданской войны в Англии — объект для специального исследования. Однако в конце 1641 г. в Массачусетсе произошло важное событие, не только повлиявшее на дальнейшую судьбу колонии, но имевшее непосредственную связь с событиями, о которых шла речь ранее, а потому требующее непременного упоминания. Рассказ о нем мы начнем с краткого изложения случившегося между декабрьским Общим собранием 1639 г. и декабрем 1641 г.
В 1640–1641 гг. в колонии еще не были изжиты «фемелистские (антиномистские. — Л. С.) мнения» (У, I, 328; II, 22). Андерхилл еще долго пререкался с бостонскими властями, но в конечном счете помирился с ними, получив полное прощение (У, I. 228–330; II, 27–28, 41). В марте 1640 г. в Род-Айленде отказались принять прибывшую из Массачусетса комиссию, намеревавшуюся контролировать тамошние церковные порядки (У, I, 330–331). Твердо стояли на своем в религиозных вопросах Коннектикут и Нью-Хейвен.
13 мая 1640 г. «в Бостоне состоялось перевыборное Общее собрание. Губернатором избрали сквайра Томаса Дадли. На пути к его избранию было много хлопот, и победа была достигнута не без труда, так как многие священники были против него, боясь, как бы долгое пребывание людей у власти не привело к их пожизненной власти, а со временем — наследственной» (У, II, 3). Продолжалась борьба и в другом направлении, чему дал повод спор из-за размеров штрафа, который следовало наложить на упоминавшегося Кейна. «И потому что губернатор назначил наименьшую цифру, ставя вопрос на голосование, некоторые депутаты называли наивысшую: они обвиняли губернатора в нарушении порядка, на что он несколько вспылил, заявив, что не потерпит таких обвинений и т. д. Депутаты приняли это за угрозу и сильно оскорбились; но на следующий день губернатор разъяснил свои намерения, и все успокоились» (У, II, 4).
В июне 1640 г. Уинтроп записал в «Журнале», что корабли, прибывавшие из Англии и Ирландии со значительным количеством товаров, почти не привозили новых колонистов (У, II, 6). Пьяный английский моряк Бэкер, находясь в Бостоне, позволил себе оскорбительно отзываться о королеве, чем поставил в затруднительное положение местные власти, которые опасались как оставить его безнаказанным, так и наказать его (У, II, 9)[473]. Оба приведенных факта означали, что революционные события в Англии уже сказывались на жизни Массачусетса.
В сентябре 1640 г. прошел слух о намерении наррагансетов напасть на англичан. Слух не подтвердился. Тем не менее недовольство индейцев усиливавшимся проникновением колонистов на их земли, как видно, росло. Это сказалось в поведении Миантунномо, прибывшего в ноябре в Бостон. Вождь проявил исключительную независимость, не придав значения оказанному ему вначале почетному приему, а потом и попыткам давления. Признавая право англичан жить по своим законам, он настаивал на том, чтобы те считались с обычаями индейцев. «Так он уехал, и никакой договоренности достигнуто не было…» (У, II, 6, 15).
«Еще ранее, — писал Уинтроп в октябре 1640 г., — священники предлагали Общему собранию определить разграничение юрисдикций, чтобы церкви и магистрат точно знали объем своей власти. Некогда с таким же предложением выступал магистрат. И сейчас, на теперешнем Общем собрании, священники представили ему письменный документ по этому поводу, в котором требовали, чтобы гражданский магистрат не возбуждал судебного преследования против членов церкви до тех пор, пока дело этого лица не рассмотрено конгрегацией, а также требовали других ограничений, которые собрание не одобрило. Вопрос бы передан на дальнейшее рассмотрение, и, кажется, некоторые священники не сходятся в этом вопросе» (У, II, 15).
«Отрывок иллюстрирует рост церковного влияния за счет гражданской власти, так как теократические черты государственного устройства стали теперь явственно проявляться» (У, II, 15, сноска 1). Так определил смысл происшедшего на октябрьском Общем собрании издатель «Журнала» Уинтропа Хозмер. Однако вернее, оглянувшись назад, определить происшедшее как продолжение борьбы священников — в пределах режима теократической олигархии — за возвращение позиций, утраченных ими передачей магистрату административных функций по поддержанию установленных церковных порядков. Но священники захотели слишком многого, и собрание не согласилось с ними. Последнее обстоятельство симптоматично: «демократическая» часть собрания с течением времени научилась, используя возникшие разногласия между магистратом и священниками, своими голосами сдерживать узурпаторские поползновения то исполнительной, то церковной власти.
Сложность тогдашних взаимоотношений между этими властями иллюстрирует еще один пример. Пастор церкви в Роули Эзикайл Роджерс настаивал, чтобы были расширены владения поселка, где он имел кафедру. Общее собрание отказало ему, считая, что просимый дополнительный участок уже кому-то передан. Уходя с собрания, пастор пригрозил, что пожалуется своим коллегам-священникам. Депутаты расценили такое заявление как оскорбление собрания и потребовали извинений. Священники, как видно, сочли неуместным ради частного дела осложнять отношения с депутатами и не поддержали Роджерса: «На следующий день он пришел один, без священников, хотя тогда в городе их было довольно много, и добровольно и покорно осудил свое поведение…» (У, II, 16). Собрание, вероятно не без влияния тех же священников, решило удовлетворить просьбу Роджерса.
В конце 1640 г. в Бостон зашли корабли, промышлявшие рыбной ловлей у берегов Новой Англии. «Они, — писал Уинтроп, — привезли известие о вторжении шотландцев в Англию, о созыве парламента[474] и надеждах на перемены, в связи с этим некоторые из нас начали думать о возвращении в Англию. Некоторые, испугавшись, что оттуда больше не будут доставляться запасы, но не рискуя ехать туда, собираются двинуться на Юг…» (У, II, 19).
С начала 1641 г. в письмах с родины все чаще звучал совет «в связи с большой свободой, которую король предоставил парламенту», послать из колонии полномочных представителей, чтобы они могли рассказать о нуждах заокеанских поселенцев. Члены магистрата не изменили, однако, своей всегдашней осторожности в отношениях с метрополией. Они считали, что, «отдавшись под защиту парламента», колония будет вынуждена исполнять все его постановления, а это при самых его добрых намерениях может оказаться ей невыгодным и опасным (У, II, 24). Решили послать только наблюдателей. Дело затянулось из-за разногласий при выборе кандидатов. Наблюдатели уехали только в сентябре 1641 г. (У, II, 31–32).
События, происходившие в Англии, сказались не только на резком сокращении притока новых поселенцев, на настроениях старых, заставляя их подумывать о возвращении на родину, а магистрат — о политике по отношению к парламенту и королю. Те же события сильно повлияли на экономику колонии.
До сих пор поселенцы ориентировали свое хозяйство на непрерывное и растущее пополнение числа жителей страны. Теперь намечалась тенденция к сокращению населения. Это вело к скоплению местных товаров и сильному падению цен на них, к уменьшению денег, находившихся в обращении. До сих пор «поселенцы испытывали нужду в самых различных английских мануфактурных товарах, почти во всех, которые изготовлялись исключительно из железа и тканей. Товары, сгружаемые у причалов Бостона, состояли главным образом из металлических котлов, сковородок, оружия, сельскохозяйственных и строительных орудий, а также инструментов, рядом с которыми лежали куски тканей и груды чулок, одежды, одеял. Если бы это могло производиться в Новой Англии, такие предметы, как керамика, кожевенные изделия, порох и соль, не составляли бы серьезной проблемы… Но, поскольку эмиграция не прекращалась и им удавалось легко обеспечить свои нужды, они не проявляли активности»[475]. Теперь поступление товаров из Англии практически почти прекратилось. Это не только увеличило нужду колонистов в самых необходимых вещах, но и парализовало деятельность местных купцов.
Изменение экономической конъюнктуры нанесло ощутимый удар по массачусетской «аристократии», лишив ее значительной части доходов. Уинтроп писал в конце 1640 г.: «Те, кто в прошлом году имел состояние в 1000 ф. ст., теперь, продав все свое имущество, получат не более 200» (У, II, 19). Он же констатировал значительное разорение некоторых виднейших и богатейших колонистов. Среди них оказались Джон Хэмфри[476] и два члена магистрата, имена которых Уинтроп не называет. Автор «Журнала» жаловался и на собственные убытки (У, I, 333–224; II, 3–4, 49).
Утрату экономических связей с метрополией местные купцы пытались возместить межколониальной торговлей, доставкой товаров из Вест-Индии, в частности хлопка. Многие «аристократы» обратили свою энергию на развитие ремесла и мануфактур. Началось активное кораблестроение. Два корабля водоизмещением 300 и 150 т, заложенные в Бостоне и Сейлеме в начале 1640 г., в середине следующего года были уже спущены на воду. Значительно расширился рыбный промысел. К концу 1641 г. на местном рынке продавалось около 300 тыс. штук вяленой рыбы, пойманной и заготовленной местными рыбаками и владельцами сушилен. Большой размах получило деревообделочное производство и связанное с ним производство смолы, дегтя, золы и т. д. (У, II, 23–24, 31). Налаживалось производство льняных и хлопчатобумажных тканей[477].
«В июне 1641 г., когда экономическое будущее Новой Англии выглядело особенно безнадежным, Общее собрание начало серьезное движение к развитию местных ресурсов. Оно предложило всем, кто открывал или расширял добычу минералов, контроль надо всем, что они находили — на общих или частных землях, — а также право прямой покупки земли у индейцев… Как много людей преуспели в этом и как много, исключая Томаса Декстера и Роберта Бриджса из Линна, наткнулись на обнадеживавшие рудные находки, осталось неизвестным. Что известно, так это то, что лидерство в этих предприятиях проявил самый разносторонний и талантливый человек — Джон Уинтроп-младший»[478].
Магистрат, ранее считавший своей обязанностью регулировать хозяйственную деятельность колонии, теперь все больше и быстрее отказывался от попыток такого рода. Единственное, что он сделал в рассматриваемое время, — издал распоряжение о регистрации значительных сделок в специально предназначенных для того книгах[479]. Малоэффективная мера, направленная на пресечение незаконных махинаций. Свободное предпринимательство и конкуренция знаменовали вступление буржуазного общества Массачусетса в ту стадию, когда наблюдение за каждым шагом экономической деятельности колонистов становилось практически невозможным. И в этом отдавали себе отчет массачусетские законодатели, включая ярых приверженцев «пуританской Утопии».
В феврале 1641 г. «собрание, наученное опытом, насколько бесполезно каким-либо законом ограничивать заработок работников и специалистов (если его ограничивать, то эти люди переходят в другие места, где могут заработать больше, или, если могут жить земледелием, перестают работать за плату), передало регулирование размера заработков властям отдельных поселков. Это дало больший эффект, поскольку привести к умеренности таких людей легче добровольным путем, советом и убеждением священников, а также примером, чем принуждением. Но и такая мера не принесла длительного результата» (У, II, 24). Чтобы не было сомнений в причине, вызвавшей цитируемое постановление Общего собрания, следует сказать, что то же собрание вначале объявило о необходимости заставлять наемных работников и специалистов под страхом наказаний соглашаться на понижение оплаты их труда в соответствии с понижением цен на товары. Однако работники в тех условиях были особенно необходимы, заработок под давлением конкуренции им повышали сами предприниматели. Легко представить, как судорожно последние держались за своих сервентов, как старались выжать из них все возможное — из этих необходимых в то время и в тех местах заменителей наемных рабочих.
События, происходившие в Англии, не могли не повлиять и на политическую жизнь Массачусетса. На родине рушился королевский деспотизм. А разве не испытывали колонисты деспотизма теократической олигархии? Испытывали и боролись против него. Этим скорее всего можно объяснить тот факт, что на перевыборном собрании, состоявшемся 2 июня 1641 г., олигархия не решилась прочить в губернаторы ни Уинтропа, ни Дадли. Кандидатом был выдвинут Ричард Беллингхэм. Он был сквайром, «аристократом», заместителем губернатора при Хейнсе и Дадли. Но он не ладил с последним, неоднократно выступал против авторитарных действий магистрата (со времен «дела Стоутона») и, как мы помним, возражал против самоуправства Уинтропа на судебном заседании. Беллингхэм был юристом. Это также должно было импонировать собранию, которое давно настаивало на необходимости кодификации местных законов, а теперь могло рассчитывать, что новый губернатор сдвинет это дело с мертвой точки. Тем не менее провести даже такую кандидатуру олигархии «стоило больших усилий» (У, II, 36).
Как бы в назидание новому губернатору фримены «без согласия членов магистрата» пригласили Натаниэла Уорда прочесть собранию проповедь, «считая это своим правом». Вызов магистрату и священникам был тем более очевидным, что Уорда к тому времени отстранили от обязанностей пастора церкви в Ипсуиче и формально он не являлся священником, так как сан его не был утвержден по установленной процедуре. Беллингхэм не рискнул сразу же вступить в конфликт с собранием, а может быть разделял взгляды депутатов. Во всяком случае ни он, ни ассистенты не воспротивились воле собрания.
Экс-пастор и юрист Уорд обратился к собранию с весьма многозначительной речью. Он «советовал народу не делать различия между членами магистрата, не оказывать кому-либо из них особых почестей и не вручать кому-либо из них особой власти». Нетрудно догадаться, что это являлось напоминанием о попытках увековечить власть Уинтропа и призывом пресекать такие попытки. Уорд настаивал на том, «чтобы члены магистрата не давали каких-либо частных указаний и не собирали каких-либо сведений о судебных делах до тех пор, пока эти дела не становятся объектом официального рассмотрения». Нетрудно догадаться, что и в этом случае речь шла о пресечении возможного произвола со стороны членов магистрата. Некоторые депутаты предложили принять вторую рекомендацию Уорда в качестве закона. Магистрату удалось отвести предложение, ссылаясь на то, что существующий порядок позволяет улаживать дела, не доводя их до судебного разбирательства (У, II, 36–37).
Собрание проявило свою заинтересованность еще в одном важном деле. Ранее Хэмфри получил из казны дар в 250 ф. ст. Это было санкционировано предыдущим собранием. Но «многие в народе сильно возмущались». Поэтому депутаты текущего собрания «настаивали на принятии закона, запрещающего собранию заниматься благотворительностью; было, однако, решено, что собрание не должно лишать себя этой чести, ибо, приняв такой закон, оно запятнает себя, а это может принести стране больше вреда ослаблением в сердце народа веры в мудрость и честность собрания, чем пользы от экономических средств, идущих на благотворительность». Решили: «Собрание не будет больше давать деньги на благотворительные цели до тех пор, пока не будут уплачены наши долги и пока не будет пополнена нехватка в казне, исключая необходимые траты на дела, связанные с внешней политикой» (У, II, 38).
Хотя в обоих случаях дело свелось к компромиссу, июньское собрание показало, что стремление фрименов к ограничению произвола олигархии в лице магистрата становится более решительным и целеустремленным, что магистрату с трудом удается противостоять воле депутатов. При этом приглашение для проповеди Уорда говорило, в частности, о том, что депутаты готовились сломить сопротивление магистрата составлению кодекса законов, определявшего общественные функции граждан не частными и случайными постановлениями ассистентов или даже собрания, а постоянными нормами, обязательными для всех без исключения.
Приблизительно в те же дни, когда проходило Общее собрание, произошло событие, неожиданное, но отразившее многие черты тогдашней общественной жизни Массачусетса. Бостон проездом посетили сын Энн Хатчинсон Френсис и ее племянник Коллинс. Магистрат захотел проучить «раскольников». Братьев вызвали на допрос. После того как они отказались явиться, их привели силой и обвинили в клевете на массачусетские гражданские власти, в предосудительном непризнании «истинности» массачусетских церквей. От них требовали покаяния. Юноши воспротивились. Был отдан приказ об их аресте. Констебль Стоддард, который должен был вести Френсиса в тюрьму, вдруг заявил губернатору: «Если вы действуете в отношении [церковного] брата не так, как следует в подобном случае, я смогу возбудить против вас церковное дело». «За оскорбительное поведение» пришлось отправить под арест и констебля.
Когда разбиралось «дело Стоддарда» (в присутствии священников!), то выяснилось, что «он был убежден, что магистрат не должен подвергать какому-либо преследованию члена церкви, пока его дело не рассмотрено конгрегацией» (вспомним требование священников в октябре 1640 г.). После того как Стоддард «добровольно (?) и очень взволнованно признался в своей ошибке и оскорблении власти», его тем не менее оштрафовали на 20 шилл. На том же заседании суда приговорили к штрафу Коллинса (100 ф. ст.) и Френсиса (50 ф. ст.). Их хотели оштрафовать очень строго и включить в сумму штрафа издержки на их содержание в тюрьме и на их охрану, даже расходы на проведение синода и другие издержки, связанные с делом Энн. Юноши, однако, не собирались платить и сильно уменьшенного штрафа, отказывались посещать церковь и не помышляли отрекаться от своих убеждений. В конце концов, посчитав их сидение в тюрьме за достаточное наказание, юношей отпустили, запретив появляться в Массачусетсе под страхом смертной казни (У, II, 39–40).
В сентябре 1641 г. в колонию прибыло чрезвычайно важное сообщение: парламент снял все прежние ограничения на выезд в заморские владения и на вывоз туда товаров, а также признал хартию Массачусетса абсолютно законной. Тогда же в Бостоне были проведены парад и военные учения 1200 солдат местной милиции, проявивших дисциплинированность и послушание своим высшим командирам (У, II, 42).
Ноябрь 1641 г. не принес особых событий, если не считать того, что губернатор Беллингхэм отбил у одного из колонистов молоденькую невесту и женился на ней в нарушение закона, согласно которому требовалось предварительное, за две недели, публичное заявление о женитьбе. В связи с этим в магистрате вспыхнул горячий спор (У, II, 43–44)[480]. Вряд ли стоило бы упоминать о таком частном, даже личном деле, если бы Уинтроп не записал: «Общее собрание, состоявшееся в декабре, было полно неприятного возбуждения и раздоров. Главная причина этого (история должна рассказывать всю правду) заключалась в губернаторе…». Неужели всех так взволновала женитьба Беллингхэма? Тот же Уинтроп, прежде чем написать эти строки, спрашивал себя: «Стоит ли нижеследующее огласки?» Но именно огласка нужна была олигархии. Поэтому Уинтроп не преминул изложить «нижеследующее». Зачем? Это явствует из дальнейших его записей.
Беллингхэм, оказывается, завидовал влиянию некоторых членов магистрата, тому, что они были одновременно членами Постоянного совета, а он нет. Из-за этого губернатор «стал в оппозицию к ним во всех вопросах», вызвав «огорчение во многих благочестивых умах» и «упреки по отношению ко всему магистрату из уст других», а также «уронил себя в глазах тех, кто прежде уважал его». Уинтроп приводил примеры. Первый касался спора между Дадли и Хау, старейшиной-управителем из Уотертауна, по поводу патента на мельницу. Хотя магистрат и священники, присутствовавшие при рассмотрении дела, встали на сторону Дадли, губернатор вступился за Хау. Второй пример относился к спору в магистрате из-за штрафа (60 или 80 ф. ст.), который следовало взыскать по одному уголовному делу. Беллингхэм, отстаивая свою точку зрения, как утверждал Уинтроп, не хотел ставить вопрос на голосование. На него пожаловались депутатам, и те осудили поведение губернатора. Особенно много по разным поводам спорил Беллингхэм с Дадли. Последний в связи с этим даже угрожал отставкой. Уинтроп излагал все это с явным раздражением против губернатора.
Издатель «Журнала» комментировал: «Непопулярность Беллингхэма была им полностью заслужена» (У, II, 48, сн. 2). Мы не беремся оспаривать приведенное суждение Хозмера. Но возникают сомнения.
Зная практику почти несменяемых членов магистрата и учитывая нарочитый вопрос Уинтропа, «стоит ли нижеследующее огласки», можно почти определенно сказать, что дело о женитьбе Беллингхэма упомянуто в «Журнале» (а перед этим оглашено публике) со специальной целью дискредитировать губернатора. Не потому ли, что он, как когда-то Вейн, посягнул на незыблемость авторитета Уинтропа и Дадли? Да еще пытался остановить второго на пути к непомерному обогащению. Не преднамеренно ли магистрат проявил бескомпромиссную принципиальность в споре из-за размера штрафа по делу, к которому штрафуемый был причастен лишь косвенно? Не провоцировался ли конфликт, как было в случае с Вейном, когда горячность последнего использовали, чтобы подорвать его авторитет? Не правомерна ли мысль, что поразительная схожесть судеб Хейнса, Вейна и Беллингхэма — результат маневров вождей олигархии?
Вынужденные иногда уступать пост губернатора новому лицу, они делали потом все возможное, чтобы вновь завладеть им. Нри этом посильно дискредитируя соперника, они не только расчищали себе путь к этому посту, но и как бы доказывали свою незаменимость. Не являлся ли Беллингхэм противником пожизненного губернаторства и сторонником скорейшего введения в жизнь разрабатываемого кодекса законов?
Во всяком случае рассказ Уинтропа о прегрешениях Беллингхэма непосредственно предшествовал записи: «Сессия собрания продолжалась три недели, на ней было утверждено сто законов под общим названием Свод свобод» (У, II, 48–49)[481]. И, наконец, напомним, что Беллингхэм (который, по словам Хозмера, полностью заслужил свою непопулярность), не считая его губернаторства, о котором идет речь, многократно занимал высшие выборные посты: в 1636–1640 гг. и 1643–1653 гг. — ассистента, в 1635–1640 гг., 1653 г. и 1655–1665 гг. — заместителя губернатора, а в 1654 г. и с 1665 по 1672 г. (год его смерти) — вновь губернатора! В указателе имен книги Эндрюса у имени Р. Беллингхэма имеется специальная рубрика — «либеральная позиция» — с перечислением соответствующих страниц. То же у Осгуда: «В оппозиции к сильной исполнительной власти». «Современные авторы согласны в том, что он был честный человек и способный юрист», — писали о Р. Беллингхэме составители «Справочника американских биографий»[482].
«…Свод свобод. Его составил Натаниэл Уорд… Собрание просмотрело свод, внесло изменения и послало для дальнейшего рассмотрения во все города, и теперь, на данном собрании, он был вновь просмотрен, исправлении представлен на обсуждение, а затем утвержден на три года, с тем чтобы внести в него изменения, подсказанные опытом применения, и закрепить в качестве постоянных» (У, II, 48–49). Свод был утвержден 10 декабря 1641 г.
Борьба за введение постоянных законов началась, как мы помним, с середины 30-х годов, являясь противодействием авторитарной политике магистрата. Этим же противодействием была антиномия. Поражение антиномии привело к установлению режима теократической олигархии. Претензии олигархии еще больше сосредоточить власть и даже вручить ее пожизненному губернатору возродили борьбу за введение постоянных законов, которые определили бы полномочия губернатора и ассистентов, а также права колонистов.
Слабое звучание на этот раз религиозного мотива, свойственного всем движениям той эпохи, в частности, в Массачусетсе, можно объяснить скорее всего тем, что за введение единых постоянных законов ратовали теперь и священники, которые испугались умаления своей общественной роли в случае полной узурпации власти магистратом, особенно власти церковной. За единые постоянные законы было, таким образом, не только бесспорное большинство собрания, но вместе со священниками, как само собой разумеющееся, и «истина». Магистрату, который прекрасно понимал необходимость союза со священниками (вспомним рассуждение на эту тему Уинтропа), в данной ситуации не было смысла своим сопротивлением Своду свобод провоцировать новую антиномию, тем более вооруженную «истиной». Освященное «истиной» большинство собрания было непоборимо. Сохранив на своей стороне священников и «истину», магистрат мог действовать достаточно свободно и при наличии кодифицированных законов.
Документ[483] начинался словами:
«Беспрепятственное пользование такими свободами, иммунитетами и привилегиями, как гуманность, гражданские права и христианская вера, которыми человек должен обладать, где бы он ни находился, и в полной мере, без ущерба и ограничения, всегда обеспечивало и будет обеспечивать спокойствие и стабильность церквей и сообществ. Отрицание или лишение этих свобод ведут к беспорядкам, если не к крушению обеих.
Поэтому мы считаем своим долгом и залогом безопасности, совершенствуя наше управление, собрать и изложить все свободы, которые мы считаем необходимыми сейчас и для будущего, а также ратифицировать их нашим торжественным одобрением».
Затем перечислялись права колонистов. Мы изложим их, изменив расположение всего нескольких статей; тех статей, которые, по современным понятиям, выпадают по содержанию из разделов Свода, куда они помещены его автором. Мы предварим изложение указанием на то, что Свод не содержал упоминания о принадлежности колонии Англии, о верховенстве над ней короля, о следовании местных законодателей английским законам. Так согласно выражалась воля к самоуправлению и проявлялась осмотрительность, особенно необходимая, когда метрополия переживала переломный этап своей истории. Формальным оправданием могла служить ссылка на хартию как основополагающий документ, а также на то, что при ее наличии колонистам достаточно определить свои местные права и обязанности. При всем этом английские законы, хотя и не упоминаемые, отчасти пренебрегаемые, в немалой степени служили ориентиром для массачусетских законодателей.
Основными правами колонистов являлись неприкосновенность личности и имущества, которая могла быть нарушена только в соответствии со специальными законами, принятыми Общим собранием; равенство перед законом; освобождение свободных колонистов от общественных обязанностей и работ, не введенных специальным постановлением Общего собрания, при обязательном освобождении от них тех лиц, которые не способны к их выполнению по возрасту или состоянию здоровья; обращение по любому вопросу в любую инстанцию в соответствующее время должным образом и в указанной форме; правовое совершеннолетие с 21 года; сохранение гражданских прав при церковном осуждении; защита от использования регистрации участия в судебном процессе для дискредитации в дальнейшей жизни (ст. 1–2, 5–6, 11–12, 53, 60, 64).
Статьи 7, 17 и 91 соответственно гласили: «Запрещается принуждать человека участвовать в наступательных войнах вне пределов колонии, которые по собственной инициативе будет вести данное сообщество, кто-либо из наших друзей или конфедератов. Человек обязан участвовать только в войнах, спровоцированных врагом, и оборонительных войнах, ведущихся ради нас самих, наших друзей и конфедератов и начатых магистратом с согласия Общего собрания или властью, специально назначенной этим собранием». «Каждый человек, находящийся или проживающий в пределах колонии, имеет полное право по своему желанию покинуть ее вместе со своей семьей, и всякое препятствие этому со стороны любой гражданской власти считается незаконным». «Среди нас никогда не будет ига рабства, крепостной зависимости…».
В области судопроизводства Свод предусматривал суд присяжных, избираемых жителями поселков; право апелляции; право на отвод членов суда, на вызов желаемых свидетелей, на любое заявление, связанное с делом; судебная процедура ограничивалась определенными сроками; судьям запрещалось вести себя агрессивно; злостное сутяжничество, кляузы и дача ложных показаний подлежали судебному наказанию; запрещались жестокие («варварские») телесные наказания (число ударов при бичевании не должно было превышать 40); допрос с применением пыток, исключая «варварские и антигуманные», допускался, но только если дело шло о смертной казни главного преступника и при наличии обоснованной убежденности судей в его виновности, для выявления соучастников преступления (ст. 18–57).
Если учесть, что речь идет о 1641 г., то можно согласиться с мнением Паррингтона: «…Натаниэл Уорд оказал большую услугу Массачусетсу, включив в число законоположения этой колонии многие английские законы, гарантировавшие личные и имущественные права человека, а в ряде случаев даже опередив в этом отношении английское законодательство»[484]. Самойло, касаясь того же вопроса, замечал, что усилия Общего собрания, направленные на составление Свода, «весьма характерны для эпохи буржуазной революции. В самой Англии это было одним из настоятельных требований широких кругов, предметом многочисленных петиций. Но в Англии буржуазная революция не разрешила этой задачи. В колониях Новой Англии это было осуществлено»[485]. «Этот прогрессивный свод прав оказал влияние на принятие аналогичных законодательных актов другими колониями. Он сыграл также немаловажную роль… в качестве одного из выросших на родной почве прецедентов, венцом которых явился американский „Билль о правах“», — заключал Аптекер один из разделов своей книги «Колониальная эра»[486]. Приведенные суждения, если не касаться частностей, разделяют большинство историков, упоминавших Свод свобод в своих исследованиях.
Обратимся, однако, опять к документу. Свод запрещал любые монополии, исключая кратковременную монополию на изобретения, полезные для колонии (ст. 9). Все земли и наследственное имущество освобождались от всех феодальных ограничений, отчислений и конфискаций[487], от всех ограничений на их отчуждение (ст. 10). Право отчуждения и наследования предоставлялось с 21 года всем правомочным гражданам (ст. 11). Иначе говоря, Свод закреплял буржуазные отношения, освобожденные от всех феодальных ограничений, открывал путь к полной свободе конкуренции и предпринимательства.
Статьи Свода, говорившие об основных правах колонистов, адресовались ко всем жителям Массачусетса, в значительной части распространялись даже на иностранцев и временных поселенцев. Но имелись статьи, знакомство с которыми позволяет ясно увидеть гражданское неравенство. Так, в Своде были выделены в особый раздел «Свободы, касающиеся специально фрименов» (ст. 58–78). Только фримены, «принесшие присягу и проживающие на территории данной колонии», пользовались избирательным правом; только они могли участвовать в работе перевыборного Общего собрания, выдвигать депутатов и своих заместителей для других собраний; только они решали дела поселков. Права фрименов обеспечивались специальными статьями Свода. Эти статьи освобождали фрименов от публичной мотивировки голосования, предписывали избрание депутатов и высших должностных лиц только на один год, разрешали распускать Общее собрание только постановлением большинства его членов, позволяли только Общему собранию решать вопрос о расходовании казны, предписывали проводить голосование и в том случае, когда председатель отказывался ставить вопрос на голосование, избирая для этого другого человека (ст. 54).
Свод содержал разделы «Свободы женщин» и «Свободы детей». Первый имел всего две статьи (ст. 79–80). Одна из них давала женщине право — в случае смерти мужа, который не оставил ей достаточной части своего состояния для дальнейшего существования, — обращаться за помощью к Общему собранию. Вторая запрещала мужу бить жену. «Свободы детей» (ст. 81–84) заключались в праве старшего сына на двойную долю наследства; дочери — на наследство, если у нее нет братьев; молодых, желающих жениться, жаловаться на родителей, неосновательно препятствовавших браку; детей — жаловаться на жестокое обращение с ними родителей. Суд своим решением мог ограничить власть родственников и опекунов — индивидуальных и общественных (городское управление, церковная конгрегация) — распоряжаться судьбой сироты. Изложенные статьи дают представление о произволе мужей, родителей и опекунов, который царил в отношении женщин и детей, что вынудило законодателей принять меры к ограничению этого произвола.
Еще заметней эта сторона жизни колонистов в разделе «Свободы сервентов». Этих свобод было четыре (ст. 85–88). Заключались они в следующем: в праве при побеге «от тирании и жестокости своих хозяев» (!) искать защиту в доме какого-нибудь фримена; в запрещении для хозяев и их душеприказчиков передавать сервентов кому-либо более чем на год без согласия на это собрания поселка, суда или двух ассистентов; в обязательстве хозяина, изувечившего сервента побоями, отпустить его на волю, выплатив компенсацию, определенную судом (увечье, нанесенное случайно, не влекло подобного обязательства); в обязательстве хозяина «не отпускать без всего» верного и трудолюбивого сервента, отслужившего с пользой для этого хозяина причитавшийся срок в семь лет (такое обязательство отменялось, если сервент признавался нерадивым, срок его службы решением властей продлевался). То были «свободы» бесправных и закабаленных людей. Смерть хозяина сервента не освобождала последнего. Не освобождала малолетнего сервента смерть родителей, отдавших своего ребенка в услужение или учение. Свод защищал сервентов постольку, поскольку он защищал и домашних животных, предписывая кормить последних и давать им отдых, запрещая «тиранить и жестоко обращаться» с ними (ст. 92–93). Сервенты и домашние животные были необходимы хозяйству, тем более в заморской колонии.
Теперь следует привести полностью ст. 91, начало которой приводилось выше: «Среди пас никогда не будет ига рабства, крепостной зависимости или людей, содержащихся на положении пленников, если это не законные пленники, захваченные в справедливых войнах, или иностранцы, добровольно продавшие себя или проданные нам. Но и эти будут пользоваться всеми свободами и христианским обращением, которые предписаны моралью Божьего закона в Израиле для таких лиц. Это, однако, никого не освобождает от рабства (servitude)[488], присужденного властями». Так уклончиво узаконивалось рабство. В то же время ст. 43 Свода гласила, что «истинный джентльмен, или человек, равный джентльмену, не будет наказываться плетьми за исключением тех случаев, когда его вина слишком позорна, а образ жизни слишком греховен и порочен».
Итак, джентльмены, фримены, свободные колонисты, сервенты, рабы. Кроме того, имущественные градации и общественное положение в каждой из этих категорий колонистов могли сделать из фримена «человека, равного джентльмену», а из свободного колониста и сервента — «раба по присуждению властей». Как мы могли убедиться ранее и как убедимся еще раз сейчас, гражданское и имущественное неравенство сказывалось на судопроизводстве, несмотря на объявленное его беспристрастие, впрочем, нарушенное и в самой букве закона поблажкой для «джентльменов».
Нарушенное, казалось бы, в малом. Но это малое — отражение общественной организации общества, целой системы взглядов и предрассудков. Не только отражение — их выражение. Натаниэл Уорд, находившийся еще только в начале работы над составлением Свода, писал Уинтропу 22 декабря 1639 г.: «Нельзя оспаривать у народа его законных свобод. Однако вопрос ведь заключается в том, угодно ли будет Богу, если мы возбудим интерес низов к делам, право решать которые следует сохранить inter optimates penes quos est sancire leges (т. e. за аристократией, обладающей законодательной властью)».
Приводя эти строки, Паррингтон справедливо замечал, что Уорду были свойственны «ярко выраженные аристократические симпатии», что в нем «говорил юрист, протестовавший против нарушений судопроизводства, а не либерал, защищающий дело свободы». Прав был Паррингтон и тогда, когда там же заключил, что, «верный идеалам Ветхого завета», Уорд «в полном соответствии с духом теократии узаконил и ряд жесточайших установлений, извлеченных из кодекса Моисея»[489].
Соглашаясь с приведенным заключением американского ученого, мы считаем нужным подчеркнуть слова «в полном соответствии с духом теократии», ибо нас интересует не только вопрос, сколь жестоки были кары и какими идеалами руководствовался законодатель, но и вопрос о роли, которую он отводил церкви в системе общественных отношений Массачусетса. В цитировавшейся преамбуле Свода говорилось, что объявляемые и утверждаемые свободы есть залог мира и спокойствия, во-первых, церкви, а во-вторых, сообщества (государства)[490].
Из уже рассмотренных нами разделов Свода явствует, что законодательным органом и гарантом свобод являлось Общее собрание. За магистратом при этом оставались огромные полномочия. Он являлся высшей исполнительной властью. Свод не квалифицировал точно его функций (хартия определяла только основы его власти), и это расширяло возможности его влияния и маневрирования, возможности, укреплявшиеся традицией полновластия в области административной и тенденцией к регулированию церковных дел, несмотря на встречавшиеся в этом направлении трудности. Специальная статья Свода наделяла губернатора вторым голосом на случай, если голоса при решении вопросов — в собрании, суде, магистрате — разделятся поровну. Напомним, что магистрат являлся главным судебным органом. Его деятельность в этой области ограничивалась только вмешательством Общего собрания — в исключительных случаях — и точным указанием преступлений, ему неподсудных, которые карались смертной казнью.
Примечательно, что во время утверждения Свода свобод на Общем собрании депутат Хэторн, представлявший целую фракцию, настоятельно требовал введения систематизированного перечня наказаний за те или иные проступки и преступления. Члены магистрата встретили это требование в штыки. Их позицию Хэторн справедливо определил, как стремление к произволу (У, 11,49–50).
Какова же была роль церкви в общей системе общественных отношений, устанавливаемых Сводом? Кроме заботы о ней, выраженной в преамбуле, конкретно эта забота выражалась в специальной статье (ст. 95), которая именовалась «Декларация о церковных сводах, ниспосланных Господом Иисусом». Статья насчитывала 11 пунктов. Вопросам, связанным с верой и церковью, отводилось еще несколько статей. Ст. 58-я и 59-я, например, гласили: «Гражданская власть наделена полномочиями наблюдать за миром, порядком и христианскими правилами, соблюдаемыми каждой церковью в соответствии с Его словом, но гражданским, а не церковным путем»; «гражданская власть наделена полномочиями и свободой в отношении члена церкви в области гражданского права, по не имеет полномочий касаться церковных отношений, служб или интересов».
Статья 95 рядом пунктов подтверждала конгрегационалистский принцип построения церквей, состоявших из людей, которые придерживаются «ортодоксальных суждений». Пункты 5 и 11 предоставляли священникам право на проведение совещаний по церковным вопросам, в частности «для устранения заблуждений и нарушений, могущих возникнуть и распространиться в какой-либо из церквей». Иначе говоря, не называя этого, Свод легализировал местные и общеколониальные синоды. Компетенция их, однако, в силу подтвержденного принципа конгрегационализма, ограничивалась принятием рекомендательных постановлений.
Чрезвычайно важно отметить, что упоминавшаяся ст. 11, определявшая имущественные права колонистов, к признакам, лишавшим этих прав, относила отлучение от церкви[491].
Прямое отношение к рассматриваемому вопросу имеют те «жесточайшие установления», о которых упоминал Паррингтон. За некоторым исключением преступления, караемые смертной казнью, совпадали с тем, что были записаны в «Образце правосудия по Моисею». Большинство из них относилось к религиозным преступлениям, и к каждому имелась ссылка на Ветхий завет.
Итак, в Массачусетсе религия присутствовала в публичном праве, и церковь в лице священников обладала не только духовным влиянием, но и политической властью, хотя формально на нее не посягала и формально ею не пользовалась. В целом заколы Свода о церкви отразили положение вещей, сложившееся ко времени их издания, когда в результате возникшей ранее борьбы оказалось восстановленным приблизительно то же равновесие сил и распределение функций между церковью и магистратом, которые установились во время первого синода массачусетских церквей 1637 г. То было положение, обеспечивавшее ортодоксальной церкви защиту со стороны магистрата, а магистрату — поддержку со стороны церкви на условиях, при которых церковь косвенно уступала магистрату долю своей организационной независимости, а священникам гарантировалось место непременной составной части «аристократии» и также непременное, но косвенное участие в управлении колонией.
При всех сделанных оговорках завершить рассмотрение Свода свобод можно было бы возвращением к тем суждениям о нем, которые цитировались выше из трудов отечественных и американских ученых и где принятие законов, составленных Натаниэлем Уордом, оценивалось как важное, положительное событие американской истории. Добавим к этому, имея в виду исследуемый нами период и именно историю Массачусетса, что указанные законы закрепляли за колонистами, в первую очередь за фрименами, ряд существенных прав, придавали большее, чем прежде, значение Общему собранию как законодательному органу, подтверждали конгрегационалистский принцип построения церквей, что при всем прочем было демократическим элементом в обществе колонии.
Свод свобод придал «государственному» устройству Массачусетса правовой характер и положил определенный предел власти теократической олигархии и авторитарным претензиям магистрата. Это была победа «демократической» части собрания, рядовых фрименов. Она, правда, не сломила режима олигархии. Доказательство тому — последующая история Массачусетса. Символом прочности этого режима являлось присутствие на посту губернатора с 1642 по 1649 г. Джона Уинтропа (умер на этом посту), а в 1644, 1649, 1651–1664 гг. — Джона Эндикотта. Напомним еще раз, что именно при Уинтропе начались «процессы ведьм». Паррингтон писал: «Если в Массачусетсе дело свободы и терпимости все-таки одерживало впоследствии победы, то произошло это вопреки ожесточенному сопротивлению теократии; демократия в Новой Англии ничем не обязана благочестивым новоанглийским магистратам»[492].
Что же в конечном счете определило появление Свода свобод 1641 г., его расширенного варианта 1648 г. и других вех, указывавших на наличие элементов демократии в колониальном обществе Массачусетса? Что разрушило «пуританскую Утопию», которую пытались воплотить в жизнь лидеры колонии? Что вызвало появление других колоний Новой Англии? Ответ на эти вопросы — развитие буржуазных отношений и связанная с этим социальная борьба; развитие буржуазных отношений, ускорившееся с началом революционных событий в метрополии, отношений, которые в местных условиях несли на себе ярко различимый теократический груз.
Пуритане Массачусетса, создавая «Новый Иерусалим», создали Новую… Англию: английскую — по национальному признаку ее поселенцев, американскую — по земле, на которой она находилась и в которую пустила прочные корпи, буржуазную (при всех отклонениях, меньших, чем в Виргинии и Новом Плимуте) — по возникшим в ней общественным отношениям, гибельную для ее коренных жителей — индейцев, окутанную пуританской ортодоксией.