«…Благочестивые люди в Англии начали теперь понимать, что рука Бога содействует успехам нашей колонии, и их сердца влекут их сюда», — записал Уинтроп в начале июля 1634 г., когда в Массачусетс прибыло 14 кораблей с новыми поселенцами (У, I, 127). Среди них находился Хэмфри, как мы знаем, заранее избранный ассистентом магистрата, и его жена леди Сьюзн. Лидеры колонии очень обрадовались их приезду. Появление знатных персон придавало местной «аристократии» более респектабельный вид. Радовало и то, что Хэмфри «раздобыл много денег» и «привез известие о желании очень достойных и состоятельных людей» материально поддерживать колонию, а со временем переселиться в Массачусетс. Он доставил в колонию оружие и порох, купленные на средства таких людей, и 16 телок, подаренных колонии покровителем пуританской эмиграции Ричардом Эндрюсом (У, I, 127, 128).
Подарок Эндрюса достоин упоминания не только потому, что отражал факт сочувствия определенных кругов в Англии делу возведения «города на холме» и увеличивал поголовье массачусетского стада, но и потому, что условия дарения отражают характер пуританской благотворительности. По телке должны были получить священники, остальных предписывалось разделить среди бедных, но с тем условием, чтобы половина будущего приплода от телок, розданных беднякам, шла в фонд, из которого могли бы получать коров новые священники. Вильсон, уже имевший корову, проявил великодушие и отказался от подарка.
Все было бы прекрасно, если бы не еще одно известие, привезенное Хэмфри, — о мерах, которые в отношении колоний собиралось предпринять правительство метрополии. В Лондоне были обеспокоены ростом пуританской эмиграции в Америку, стимулируемой общим положением в стране, в частности назначением Лода архиепископом Кентерберийским, примасом англиканской церкви (1633 г.). Только за июль 1634 г. и в один Массачусетс прибыло 30 кораблей с новыми поселенцами[216]. Эмиграция носила политический и религиозный характер, ее составляли активные, предприимчивые представители английского общества. Королевские власти не могли не видеть этого. Они не могли не видеть также, что принесение отъезжающими присяги на верность королю и супрематии не препятствовало превращению американских поселений в «скопище диссидентов». Лод добился от Карла I учреждения Королевской комиссии по упорядочению дел колоний.
Документ, который определял полномочия комиссии, датированный 28 апреля 1634 г.[217], начинался поименным перечислением лиц, которым поручалось навести порядок в заморских владениях. То были члены Тайного совета, министры и другие высокопоставленные лица, возглавляемые Лодом. В краткой преамбуле подчеркивалось, что пожалование прав на основание поселений имело целью не только расширение английской империи, «но особенно — распространение слова Господа нашего Иисуса Христа». Таким образом, указывалось на неблагополучие именно в деле распространения этого «слова». Совершенно определенно при этом давалось понять, что речь идет не просто о широте распространения «слова», в частности, среди индейцев, а о самом «слове», его понимании европейскими поселенцами, об их отношении к государственной церкви.
Король назначал комиссию «для помощи и поддержки духовенства, направления и лечения душ наших подданных, живущих в тех странах, для обеспечения должного содержания духовенства десятиной, пожертвованиями и другими поступлениями». Комиссии поручалось наказывать «всех оскорбителей и нарушителей установлений и ордонансов, арестовывая их, заключая в тюрьму, отсекая члены или лишая жизни», а также «смещать всех губернаторов или руководителей тамошних колоний… и назначать на их место новых… наказывая тех, кого вы сочтете виновными». И чтобы не оставалось у колонистов сомнений, что они целиком и полностью передаются в жесткие руки мстительного и фанатичного Лода, комиссии вручалась «власть для покровительства и управления» всеми колониями, настоящими и будущими, с правом «издавать законы, ордонансы и постановления в отношении общественного устройства указанных колоний, имущества частных лиц и их земельных владений, товаров, долгов и прав наследования».
Можно себе представить, какое все это произвело впечатление на пуритан Массачусетса, которым Хэмфри изложил содержание документа. В Лондоне у них были непримиримые враги: Лод и его сподвижники, Горджес и его союзники. Часть кораблей, следовавших в колонию, как рассказали вновь прибывшие, была задержана портовыми властями Англии. Их удалось освободить только благодаря усердным хлопотам судовладельцев. Привезенное письмо Крэдока уведомляло магистрат о том, что получен приказ доставить хартию Массачусетской компании Тайному совету (У, I, 127–128). Это угрожало потерей всех приобретенных прав и территорий, потерей всего достигнутого тяжелыми лишениями и трудом. Страшная, если не смертельная угроза!
Магистрат несколько раз собирался на специальные совещания. Составили письмо королю. Монарха просили, ссылаясь на права, предоставленные хартией, снять ограничения на эмиграцию[218]. Что касалось самого документа, то решили не отправлять его и тянуть время. В качестве оправдания предполагалось ссылаться на необходимость решения вопроса Общим собранием, которое должно было состояться только в сентябре (У, 1,128,129)[219].
Во время последующего томительного и тревожного ожидания вестей с родины членов магистрата порадовало письмо, полученное от влиятельного вельможи графа Уорвика. Он поздравлял их с успехами в деле освоения нового края и обещал помощь (У, I, 130). Приблизительно тогда же стало известно о выходе в Англии первого печатного труда о колонии Массачусетс. Его автором был бывший поселенец Уильям Вуд (ранее приводилось его описание Бостона). Вуд с похвалой отзывался о начатом деле, которому предсказывал большое будущее. В частности, он писал: «…я убежден, что, если бы многие, кто в Англии вынужден просить хлеба, оказались там, они жили бы лучше, чем многие из тех, у кого здесь есть деньги, чтобы купить этот хлеб»[220]. Понимая важность поддержки их Уорвиком и своевременность появления труда Вуда, массачусетские власти объявили обоих «благодетелями колонии»[221].
В магистрате кое-кто, вероятно, уже начал думать, что тревога, вызванная рассказом Хэмфри и письмом Крэдока, была напрасной, во всяком случае чрезмерной. Но нет. В середине сентября 1634 г. получили официальный документ, сообщавший о создании комиссии Лода, а также сведения, подтверждавшие худшие предположения колонистов (У, I, 135).
Во главе магистрата тогда стоял Дадли, непримиримый к вмешательству английских властей в дела колонии. 18 сентября Уинтроп записал: «Так как наши друзья предупреждают, что эта мера направлена прежде всего против нас; что приготовлены корабли и солдаты, которые якобы должны доставить в Виргинию нового губернатора, капитана Вудхауза, а на деле, как подозревают, должны быть использованы против нас, чтобы заставить нас силой принять нового губернатора, порядки англиканской церкви и законы, которые составят члены комиссии, то магистрат и делегаты приняли меры к ускорению строительства наших укреплений…» (У, I, 135).
Кроме прочего, решительность магистрата стимулировалась, вероятно, появлением на юге англичан-католиков, основавших на берегу залива Чесапик колонию Мэриленд. Еще в июне Уинтроп с беспокойством отметил в «Журнале»: «…многие из тех, кто прибыл туда, — паписты, и они открыто служат мессу». 14 октября возникла ссора между бостонцами и командой корабля, зашедшего в Массачусетс из Мэриленда. Вмешались местные власти, сделавшие капитану корабля серьезное представление (У, I, 127, 136–137).
Англия архиепископа Лода, предоставившая католикам Мэриленд, угрожавшая уничтожить пуританскую колонию, как бы провоцировала возникновение в ней сепаратистских тенденций. Однако 5 ноября в магистрат поступила жалоба от возмущенных жителей Уотертауна, составленная знакомым нам Ричардом Брауном[222]: в Сейлеме кто-то спорол крест с полотнища английского флага. В письме сыну Уинтроп сообщал: «…народ в большинстве своем оскорблен этим»[223]. «Дело, — записал Уинтроп в „Журнале“, — представляется серьезным, так как есть опасность, что осквернение королевского флага сочтут проявлением мятежа или другим не менее тяжелым преступлением; хотя высказывалось также мнение, что красный крест был дан королю Англии папой, а следовательно, это является выражением суеверия и наследием Антихриста» (У, I, 137).
Началось расследование. Сейлемского знаменосца Ричарда Дэвенпорта обязали явиться в магистрат для снятия показаний; 27 ноября ассистенты собрались в доме губернатора для разбирательства дела. «Мы выразили свое недовольство случившимся и свое намерение наказать виновных, проявляя, однако, при этом всю возможную осторожность, так как представляется сомнительной законность использования креста на флаге, хотя сам факт оскорбления флага мы считаем предосудительным и незаконным» (У, I, 141–142). Свою точку зрения ассистенты изложили в письме, отправленном в Англию Даунингу, который уже проявил себя активным защитником интересов колонии. Ему поручили изложить дело так, чтобы оно не вызвало враждебных акций со стороны властей метрополии.
В магистрате понимали, что история с флагом подольет масла в огонь ненависти, которую питал к пуританам Лод, даст архиепископу лишний повод к организации крестового похода против бежавших в Америку диссидентов. Готовясь к возможным последствиям, решили обсудить вопрос совместно со священниками; 19 января 1635 г. пасторы собрались в Бостоне. Перед ними поставили два вопроса: «1. Что должны мы делать, если из Англии пришлют генерал-губернатора? 2. Уместно ли иметь крест на наших флагах? На первый вопрос все единодушно ответили, что в случае появления генерал-губернатора мы не должны принимать его и должны защищать свои законные права и владения, если мы на это способны; если же не способны, то должны уклоняться от его приема, выигрывая время. Относительно креста мнения разделялись, а потому решение вопроса перенесли на другое заседание» (У, I, 145).
Ассистенты и священники так и не пришли к общему решению. К тому же выяснилось, что крест сорван с флага по распоряжению влиятельного Эндикотта (или им самим). Вопрос вынесли на Общее собрание, которое состоялось 4 марта 1635 г. И здесь мнения разошлись. Решение вопроса отложили до следующего собрания, а пока отдали приказ флагов не вывешивать. Создали специальную комиссию по военным делам (Уинтроп, Хейнс, Хэмфри, Эндикотт), наделив ее самыми широкими полномочиями, включая карательные — вплоть до смертной казни (У, I, 147–148).
Время шло, и история с флагом должна была уже стать известной в Лондоне, откуда ожидали больших неприятностей. Как бы в подтверждение возраставших опасений 26 апреля губернатору Дадли пришло донесение: у мыса Энн появились два больших корабля. Во всех поселениях подняли тревогу. Собрался магистрат. На шлюпке отправили разведчиков. Тревога оказалась напрасной — то были небольшие местные корабли (У, I, 148–149).
Пережитый страх сделал свое дело. На Общем собрании 6 мая Эндикотт был выведен из числа ассистентов. Специальный комитет, включавший четырех членов магистрата и по одному делегату от каждого поселка, исследовав по поручению собрания все обстоятельства дела, признал Эндикотта виновным в дерзком и необдуманном поступке, превышении власти и самоволии. Его поступок, по мнению комитета, во-первых, вынуждал членов магистрата выступать как бы в роли защитников идолопоклонства, а во-вторых, «давал повод думать о нас плохо государственной власти в Англии». Комитет постановил лишить Эндикотта на один год права исполнять какие-либо общественные обязанности. Предложения о более суровом наказании были отведены, ибо Эндикотт «сделал это, движимый убеждением совести, а не злой волей» (У, I, 149–150). Сыграло роль и то, что знатный сейлемец не был одинок в своем убеждении[224].
Создание комиссии Лода вызывало у колонистов не только страх, желание вывернуться невредимыми, но и чувство протеста, которое выразил столь явно решительный Эндикотт. Это чувство в разной мере разделяли и члены магистрата. Они не могли не считаться с авторитетом уважаемого всеми сейлемца. Эндикотт не стал «козлом отпущения». Более того, «вопрос о кресте на флаге был отложен до следующего заседания в связи с переносом собрания на три недели из-за того, что дело грозило превратиться в войну Алой и Белой розы; каждый должен был поговорить со своими соседями и успокоить тех, кто в вопросе о кресте упорствовал чрезмерно, чтобы мы могли в конце концов прийти к полной договоренности, на что была надежда, так как священники обещали позаботиться и написать в Англию, откуда ожидали получить суждения наиболее мудрых и благочестивых авторитетов» (У, I, 150–151).
В американской историографии описываемые события иногда сравниваются с событиями 1775 г. и истолковываются как доказательство того, что «дух независимости уже нашел свой путь в Новую Англию»[225]. Это преувеличение. Оборонительные меры принимались на крайний случай, вероятно, под влиянием Эндикотта и Дадли. При этом вскоре был осужден за свою агрессивность и выведен из магистрата первый и лишен поста губернатора второй. Никаких серьезных военных приготовлений не делалось, тем более что довольно быстро убедились в преувеличенности своих опасений, да и с самого начала сомневались в способности оказать действенное сопротивление решительному нападению. Военная комиссия по существу сразу превратилась из военного в дополнительный административный орган магистрата по укреплению позиций «аристократов», позиций, несколько поколебленных решениями майского собрания 1634 г.
Мыслей о независимости вовсе не было. Массачусетсу исполнялось всего пять лет. Это означало сохранение многих личных и прочих связей с родиной, о которых уже говорилось. Колония пополнялась из Англии, оттуда в значительной мере снабжалась. Поселенцы при рождавшемся в них массачусетском патриотизме оставались английскими патриотами, несмотря на счеты с королем и Лодом. Свидетельство тому — возмущение многих осквернением английского флага, где к английскому патриотизму примешивалось желание под эгидой королевской власти найти защиту от суровости и религиозной нетерпимости местных правителей.
К описываемому времени ухудшились отношения Нового Плимута с соседними голландскими и французскими колониями[226], что весьма беспокоило (У, I, 145–146, 153, 157, 163–164). Бес покоило также недоброжелательное отношение к массачусетсцам со стороны пекотов. Без опоры на метрополию существование колонии было почти невозможно. Правительство Англии не оказывало Массачусетсу реальной помощи, от него исходила определенная угроза. Но массачусетсцы считали Англию своей родиной. Наличие метрополии обеспечивало колонии правовую основу существования. Обеспечивало оно и защиту военными и дипломатическими усилиями в Европе, от которых зависели мир в Америке, а также активность разбойничьих или пиратских действий за морями.
Массачусетсцы не искали независимости от Англии. Они продолжали борьбу за свое вероисповедание, за самоуправление, не покушаясь на суверенитет Англии. Именно такая линия поведения в наибольшей степени отвечала интересам колонии, настроениям ее жителей. Поэтому при всем своем пуританском фанатизме через некоторое время после описываемых событий они вновь вывесили английский флаг на самом видном месте — на о-ве Кастл-Айленд. Своим пуританским чувствам они отдали дань, сняв крест с ротных знамен милиции (У, I, 174).
При всем сказанном нельзя не отдать должного мужеству руководителей колонии, готовых, хотя и с опаской, защищать свои права и убеждения всеми возможными средствами. Такого мужества еще недоставало у противников Лода и короля в Англии. Правда, у пуритан были свои преимущества. Они не находились лицом к лицу с королевской армией, знали о скованности правительства внутренними и внешними делами метрополии, имели налаженное самоуправление. Они являлись эмигрантами, т. е. людьми, перешагнувшими ряд барьеров, которые стоят перед противниками режима, находящимися на территории, контролируемой этим режимом (страх за близких, имущество и т. д.).
Хватило бы у тогдашних пуритан Массачусетса духа на вооруженную борьбу против родины, судить трудно. Его не пришлось испытывать. Слухи о подготовке военной экспедиции против колонии оказались необоснованными. Карл I и Лод имели достаточно забот дома, были отделены от Америки океаном, не располагали необходимыми вооруженными силами. Они остановились на полпути.
31 декабря 1634 г. комиссия Лода разослала портовым чиновникам «Инструкции по делам эмиграции»[227]. Предписывалось препятствовать отъезду в Америку «ленивых и непокорных» людей, чья «единственная цель — жить как им угодно, вне досягаемости власти». Эти люди, говорилось в инструкциях, уезжают с семьями и всем своим имуществом, имея возможность таким образом скрыться от уплаты долгов. Поэтому следовало требовать от отъезжающих специальный документ. В портовых книгах с тех пор начали появляться следующие записи: «…они принесли сертификаты от мировых судей и священника своего прихода в том, что они согласны с законами об англиканской церкви и что они не являются должниками, а также в том, что они принесли присягу на верность супрематии и королю»[228]. Однако ни король, ни архиепископ Кентерберийский не могли в тех условиях обеспечить исполнение инструкций. Приближалась революция. Покидавшие Англию, а тем самым выражавшие протест против существовавших там порядков находили поддержку у многих из тех, кто выдавал им сертификаты, кто проверял их задолженность и лояльность властям, а также у тех, кто, подобно графу Уорвику, располагал влиянием и средствами, чтобы воздействовать на чиновников или подкупить их.
В то же время король и Лод не имели возможности поддержать даже своих союзников в деле подчинения колоний, а те — их. Совет Новой Англии фактически бездействовал. У него не было денег для набора колонистов. К тому же большинство решавшихся переселяться в Америку предпочитали Виргинию, англиканскую, уже вставшую на ноги, уже кое-кого обогатившую. Новая Англия представлялась им мрачным холодным краем дикарей и безбожников. Без денег и людей основание колоний было невозможно. Для короны существование организации, не способной основать колонию, а следовательно, закрепить за Англией номинально принадлежавшую ей территорию и дать надежду на будущие барыши, являлось бессмысленным. Наиболее активные члены Совета Новой Англии, не сумев освоить предоставленные им для колонизации земли совместно, решили действовать самостоятельно, отказавшись от хартии и разделив оговоренную в ней территорию между собой. Король согласился на такое изменение. Это распылило и без того слабые силы противников колонизации Новой Англии пуританами. Фернандо Горджес и Мэйсон попытались, правда, снарядить корабль для отправки поселенцев в свои владения, но он разбился при спуске на воду. В ноябре 1635 г. Мэйсон умер. Горджес продолжал хлопотать перед Тайным советом, добиваясь ликвидации Массачусетской компании. Дело было передано в королевский суд, где и застряло.
Массачусетсцы продолжали игнорировать требования о доставке в Англию их хартии. Опи, как считается, даже уничтожили патент 1628 г., в котором якобы было сказано что-то, что могло поставить под сомнение законность хартии 1629 г. Когда в мае 1637 г. суд вынес, наконец, решение аннулировать хартию Массачусетской компании и когда ее лондонские представители признали правомерность этого решения, это уже ничего не могло изменить. Страна подходила к гражданской войне, ее далекая колония была для нее недоступна[229].
Чтобы завершить рассказ об «оскорблении флага», мы забежали вперед и теперь должны вернуться к событиям внутренней жизни Массачусетса, которые последовали за майским собранием 1634 г. 2 августа умер влиятельный пастор сейлемской конгрегации и старожил колонии Скелтон. Поселок Агавам назвали Ипсуич. В те же дни шесть колонистов Ньютауна отправились на разведку к р. Коннектикут.
Вернувшись, разведчики сообщили, что там, где они побывали, прекрасные места для поселения. Ньютаунцы решили перебираться. Магистрат воспрепятствовал. Дело разбиралось на Общем собрании, открывшемся 4 сентября 1634 г. (У, I, 132–134)[230]. Ньютаунцы мотивировали свое желание узкими границами старого поселения, которые препятствовали его росту; нехваткой пастбищ, что, в частности, не позволяло обеспечивать необходимое содержание священникам; природными преимуществами Коннектикута и необходимостью иметь английский форпост там, где активно действуют голландцы.
Вслух об этом не говорилось, но одной из важнейших причин, толкавших к переселению, было стремление ньютаунцев избавиться от административного вмешательства и духовной опеки магистрата и бостонских священников. Это стремление в немалой степени возникло под влиянием пастора Гукера — не столь последовательного и решительного, как Уильямс, но тоже противника чрезмерно авторитарной политики магистрата и бескомпромиссного духовного ригоризма.
Ньютаунцам возражали: поступать подобным образом неблагородно и эгоистично, так как пренебрегаются общие интересы, тем более в момент, когда колонии угрожает прибытие правительственных войск; с отъездом Гукера, у которого много «духовных детей», опустеет не один Ньютаун; не имея патента на те земли, можно встретить сопротивление плимутцев, метрополии и голландцев; окружать будут враждебно настроенные индейцы; если же они останутся, поселку будет выделена дополнительная территория, которую уступят соседи. За всеми этими доводами стояли боязнь выпустить людей из-под своей власти, создать прецедент, который дал бы повод недовольным политикой магистрата сделать угрозу переселения орудием вымогательства; нежелание потерять территорию, к которой магистрат подбирался исподволь и которая ускользнула бы, удайся ньютаунцам выхлопотать на нее патент. Обращаться в Англию с просьбой о патенте на Коннектикут сами власти Массачусетса тогда, разумеется, не могли.
При голосовании 15 делегатов от поселков, или депутатов[231], и губернатор высказались за переселение ньютаунцев, 10 депутатов и заместитель губернатора — против. Голоса ассистентов разбились: двое голосовали с губернатором, остальные (четверо) — с заместителем. Таким образом, большинство голосов было за переселение (18 против 15 или менее). Однако члены магистрата сочли голосование недействительным. Они утверждали, что простое большинство дела не решает, что для полноправного решения необходимо, чтобы при большинстве депутатов обязательно было и большинство ассистентов (не менее семи), включая губернатора. Ссылались на хартию. Их оппоненты, особенно Стоутон, возражали с достаточным основанием: по хартии семеро составляли кворум, при котором ассистенты могли вести текущие дела; решение собрания являлось правомочным в присутствии шести ассистентов и губернатора (или его заместителя), а не при обязательном голосовании их за одно и то же предложение. Кроме того, хартия предполагала 20 ассистентов, а следовательно, эти семеро всегда могли оказаться в меньшинстве, даже по отношению к другим ассистентам. Члены магистрата не хотели внять этим или подобным доводам. «В результате между губернатором и ассистентами, с одной стороны, и депутатами, с другой стороны, возникли острые разногласия…» (У, I, 133).
Вопрос дебатировался целую неделю, но решен не был. Обсуждение отложили. Для охлаждения страстей провели день покаяния. Это не помогло массачусетским лидерам, так как Гукер, возглавлявший ньютаунцев, явно влиял на депутатов, а те упорно сопротивлялись, понимая, что голосовавшие по-разному ассистенты теперь объединились, чтобы утвердить непререкаемость власти магистрата в противовес власти собрания. Губернатор и ассистенты в то же время, «учитывая, как могло бы быть опасным для сообщества, если бы они не смогли настоять на своем», призвали на помощь Коттона, прося прочесть соответствующую проповедь перед открытием нового заседания, назначенного на 24 сентября.
Коттон говорил о распределении общественных функций между магистратом, священниками и народом (фрименами!). Каждый из этих организмов, по его словам, имел право «отрицательного голоса». Окончательное решение выносится всем народом, т. е. Общим собранием, объединявшим все три организма. Так народ «утверждает свои свободы против несправедливости и произвола» (У, I, 133–134). По словам Уинтропа, «Бог помогал» Коттону, и он убедил присутствовавших: собрание было представительным (ассистенты, депутаты от поселков), а не общим (всех фрименов), а потому оно неправомочно принять окончательное решение о переселении ньютаунцев. Последним, правда, обещали прирезать дополнительные участки земли.
Как ни радовался Уинтроп единству и победе ассистентов, он вынужден был признаться, что «все (депутаты. — Л. С.) были недовольны тем, что голос был уступлен магистрату» (У, I, 134). Депутатов нетрудно понять: сбитые с толку Коттоном, они не могли в глубине души не сознавать, что, согласившись с теорией «отрицательного голоса», лишились тех прав, которые отстояли для себя несколькими месяцами ранее. Собрание закончилось принятием законов, которые закрепляли пуританские правила морали. Не дозволялось впредь носить броские и дорогие одежды, курить табак и т. д.
Так прошел беспокойный сентябрь 1634 г. В ноябре дали знать о себе индейцы. Ими, как упоминалось, на р. Коннектикут был убит капитан пиннасы Джон Стоун и члены его команды. Несколько позже в Бостон пришли посланцы пекотов, предлагая мир и Дружбу и приглашая селиться на их земле. Ассистенты усмотрели в предложении пекотов желание посулами сделать массачусетсцев своими союзниками в войне с наррагансетами. Поэтому от прямого ответа уклонились. Чтобы подобная позиция не была воспринята как враждебная, заявили, что предварительно следует выяснить обстоятельства гибели Стоуна. Посланцы рассказали, что капитан захватил двух их соплеменников, связал и заставил указать путь к нужной ему реке. Достигнув ее, он со своими людьми убил проводников. Сам Стоун и его команда погибли во время взрыва на пиннасе, в котором они, пекоты, неповинны. Индейцы, писал Уинтроп, были так искренни, повествуя об этой истории, что им трудно было не верить.
Однако в магистрате решили не упускать случая, чтобы проучить «дикарей». От них потребовали выдачи подозреваемых в убийстве для расследования дела. При исполнении этого условия обещали установить мирные отношения, если пекоты в знак мира доставят в колонию 400 федземов вампума[232], 40 бобровых и 30 шкур других животных, а также предоставят колонистам полную свободу действий на р. Коннектикут. Было составлено соглашение, подписанное обеими сторонами[233]. «Таким образом будет установлен мир с ними и дружественная торговля, но это не влечет за собой обязательства защищать их», — резюмировал Уинтроп (У, I, 140)[234].
Едва ушли пекоты, стало известно о появлении у Роксбэри отряда наррагансетов, которых колонисты приняли за военных перехватчиков. Однако то были просто охотники. Во время переговоров они высказали предположение, что большой взнос, обещанный пекотами ради заключения мира с англичанами, рассчитан на то, чтобы последние часть этого взноса передали наррагансетам, с которыми пекоты хотят таким способом примириться. Колонисты никак не реагировали на это заявление индейцев, но с удовлетворением выслушали их заверение в том, что мирные отношения наррагансетов с Массачусетсом нерушимы.
Иначе говоря, ничем не поступившись, англичане могли рассчитывать на приобретение вампумов и дорогих мехов, на безопасность своих границ. Тем не менее проповедник Джон Элиот из Роксбэри осудил заключение мира с пекотами. Жители его поселка поддерживали добрые отношения с индейцами Массачусетса, которых теснили пекоты. Но осуждение было вызвано не столько сочувствием к соседям-индейцам, сколько возмущением авторитарной политикой магистрата. Элиот заявил, что магистрат не правомочен заключать мир или объявлять войну без санкции «народа» (У, I, 142). Проповедь священника по этому поводу послужила толчком к выражению недовольства деятельностью магистрата вообще. Оно копилось с того момента, когда ассистенты урезали права депутатов на сентябрьском собрании с помощью теории «отрицательного голоса»: «Народ начал в связи с этим делом высказываться против нас», — тревожился Уинтроп (У, I, 142).
Ассистенты, как обычно, вызвали на выручку Коттона. Его просили воздействовать на Элиота. Отправляясь в Роксбэри, он взял себе в помощники священников Томаса Гукера и Джозефа Велда. По свидетельству Уинтропа, Элиот признал свою ошибку. Но это было не совсем так. Проповедник частично уступил, согласившись, что «магистрат может заключать договоры plebe inconsulto»[235], но «только в случае заключения мира, чтобы народ не был вовлечен в войну» (У, I, 142). В вопросе объявления войны он остался непреклонным, а заключение мира, считал он, требовало последующего утверждения его Общим собранием.
На том же заседании магистрата, на котором стало известно о нежелательной проповеди Элиота (27 ноября), обсуждался вопрос о том, что Роджер Уильямс, священник из Сейлема, как записал Уинтроп, «нарушил данное нам обещание не высказываться публично против королевского патента, не говорить о том, что мы совершаем большой грех, претендуя на право распоряжаться землей всей страны, и не называть, как он делает обычно, английские церкви церквами антихристианскими. Мы направили ему предписание явиться на следующее заседание магистрата» (У, I, 142).
Последнее важное событие 1634 г. — собрание бостонцев, состоявшееся 11 декабря. Описание этого события автором «Журнала» ярко отражает характер взаимоотношений между «аристократами» и остальными фрименами, является примером того, как «аристократы» использовали Священное писание для достижения своих политических целей и получения материальных выгод. Поэтому позволим себе привести сравнительно большой отрывок.
«Сегодня, после проповеди, жители Бостона встретились, чтобы избрать семь человек, которые должны были разделить между ними землю. В результате тайного голосования оказались неизбранными м-р Уинтроп, Коддингтон и другие ведущие колонисты; избранными оказались только один из старейшин и один дьякон, а остальные — из людей низшего сорта; при этом м-р Уинтроп имел на один или два голоса больше, чем один из них. Избиравшие поступили так, боясь, что более богатые не станут наделять тех, кто беднее, большими участками земли, а скорее оставят значительную часть земли свободной — для вновь прибывающих и для общественных нужд, в полезности чего для города их часто убеждал м-р Уинтроп; м-р Коттон и некоторые другие сочли выборы оскорбительными, поскольку не были избраны члены магистрата; м-р Уинтроп отказался считать себя избранным, имея всего два преимущественных голоса, и заявил, что, хотя со своей стороны он не считает себя лично оскорбленным и не сомневается в хорошем к себе отношении остальных, все же очень огорчен тем, что Бостон окажется первым городом, который пренебрег членами магистрата, что особенно несправедливо в отношении м-ра Коддингтона, ратовавшего всегда за увеличение участков. Он привлек и другие доводы против результатов состоявшихся выборов, стремясь устранить столь вредный прецедент. После того как м-р Коттон, взяв слово, доказал им, что по воле Господа израильтяне поручали подобные дела своим старейшинам и что соответственно было бы правильнее избрать в данном случае людей из их числа и т. д., остальные согласились провести новые выборы, назначенные на день следующей проповеди» (У, 1, 143–144).
Объясняя позицию «аристократов», Уинтроп писал: «Причина, почему некоторые не хотят, чтобы люди имели в районе бухты больше земли, чем они могли бы освоить в определенный разумный отрезок времени, основывалась частично на стремлении предотвратить пренебрежение ремеслами и другими наиболее важными занятиями, а частично на желании иметь возможность наделить землей тех, кто приедет позже; было бы весьма вредно для сообщества, если бы люди были вынуждены отправляться за землей куда-то далеко, в то время как другие не имели бы возможности использовать свою землю, а только радовали бы ею свой глаз» (У, I, 144). В выводах Уинтропа был свой резон. Но не против этих доводов восстали «люди низшего сорта». Этими доводами в значительной мере прикрывалось существовавшее и развивавшееся неравенство в сфере земельных отношений, а также намерение «аристократов» использовать других колонистов в качестве работников.
Точное выяснение земельных отношений в Массачусетсе того времени — дело весьма сложное, поскольку первоначальная стадия процесса наделения землей в колонии отражена не очень четко в доселе поднятых и известных нам документах. В общем виде, суммируя имеющиеся в нашем распоряжении данные, картина представляется следующей.
Дорчестерцы, а потом члены экспедиции Эндикотта и следующей экспедиции пуритан просто занимали приглянувшуюся им землю или вытесняли с полюбившихся им земель индейцев. Об этом, как мы помним, свидетельствовал Э. Джонсон. Об этом выразительно написал Г. Б. Адамс: «Один из самых интересных фактов, связанных с основанием многих городов Новой Англии, то, что они были построены на открытых местах, где ранее индейцы имели свои поля»[236].
Установление, согласно которому верховным владельцем всей земли являлся король, предоставивший права на нее — на определенных условиях — компании, существовало формально. Те правила наделения землей, которые были составлены компанией, не выполнялись, как можно судить, по двум причинам: акционеры, которые могли бы решительно заявить о своих правах, в самых первых пуританских экспедициях не участвовали; приехавшие в Америку и имевшие право на получение небольших наделов в немалой части погибли, а выжившие думали только о том, как прокормиться. При «свободной» земле, они, разумеется, могли теоретически занять очень большие территории. Но предполагавшиеся правовые ограничения, которые учитывал командир экспедиции, а часто и физическая неспособность хоть как-нибудь своими руками не только возделать, по порой и расчистить землю, ограничивали запросы, да и при запросах некому и некогда было тогда производить обмер и регистрацию, которые бы фиксировали владение. Освоение целины и возведение построек требовали совместных усилий, оставляя на собственное обзаведение, а тем более фактическое продуктивное расширение владений минимум необходимого времени. Как мы помним, для этой цели не удавалось использовать даже сервентов, которых нечем было кормить и которых отпустили на свободу.
Прибытие экспедиции Уинтропа с хартией, большим числом людей и достаточными средствами изменило положение, стимулировав желание завладеть большим количеством земли. Размеры официально выдаваемых тогда участков определялись скорее всего согласно условиям, о которых говорилось в первой главе: 200 акров за пай в 50 ф. ст., 50 акров — за собственный оплаченный проезд или доставку в Америку колониста. Магистрат старался ограничить земельную лихорадку, но в то же время наделял большими участками земли своих членов. Первое пожалование было сделано Уинтропу в 1631 г. — 600 акров. В 1632 г. 200 акров получил Дадли, 300 — Эндикотт, 100 — Людлоу, 50 дополнительных — Уинтроп (в особо приглянувшемся месте). В этом году только один человек, не являвшийся членом магистрата, сумел выхлопотать себе земельный надел (было зарегистрировано шесть наделов). В 1633 г. оформили всего одно пожалование и только в 50 акров; в 1634 г. — девять, из которых восемь — в среднем по 383 акра, и одно — в 1000 акров — Хейнсу[237]. Тот, кто мог претендовать на участок только по «подушному праву», получал его, как видно, без регистрации в книгах магистрата. Эта процедура пришла позже.
Первоначально задуманная система наделения землей, напоминавшая введенную в свое время Виргинской компанией, не получила развития. Землю раздавал магистрат, ее занимали явочным порядком, приобретали друг у друга, «покупали» у индейцев. При оговорках, связанных с социальным расслоением колонистов и спецификой земельной политики магистрата, можно согласиться с Маршаллом Харрисом, который писал: «…Массачусетс имел полный контроль над землей и распределял ее среди поселенцев на условиях, определяемых местным населением»[238]. Кроме прочего, следует помнить, что в поддержании первоначально планируемой системы не были заинтересованы руководители колонии, во всем искавшие свободу рук, используя которую, они в лице магистрата присвоили себе право наделения землей по своему усмотрению, прежде всего защищая собственные интересы[239]. Последнее достигалось, например, награждением за особые заслуги, к которым причислялось не только несение общественных обязанностей, но и основание всякого рода предприятий (солеварни, кузницы, мельницы и т. д.), за благотворительность, что было, разумеется, совершенно недоступно неимущему колонисту. Достигалось это также неофициальными ограничениями для «черни».
Самоволие магистрата в деле, касавшемся существования и благополучия колонистов, стимулировало их на борьбу за восстановление роли Общего собрания как главного законодательного органа страны. Коддингтон и ему подобные, не желавшие мириться с какими-либо экономическими ограничениями, вначале перенесли спор о правах наделения землей на заседания магистрата. В мае 1634 г. фримены добились, мы знаем, передачи этих прав Общему собранию. Но оно обладало ими формально. Заявления с просьбой о выдаче патента на землю подавались в магистрат, который по сути дела и принимал решение. Депутаты от поселков только еще начинали функционировать и не могли не испытывать влияния ассистентов. Сами депутаты, как правило, принадлежали к «аристократии» этих поселков, а потому склонны были, особенно со временем, солидаризироваться больше со столичной «аристократией», чем с «чернью» своих поселков.
Вначале магистрат выдавал патенты на владение землей отдельным лицам. Позже, особенно с прибытием в 1634 г. большого числа новых колонистов, такие патенты стали часто выдаваться группе лиц (grantees)[240]. В эти группы входили в основном фримены, уже осевшие в каком-либо месте, или вновь прибывшие колонисты, внушавшие доверие магистрату своим общественным, а главным образом имущественным положением. Земля под предполагаемый поселок — обычно 5–8 кв. миль — предоставлялась безвозмездно, но ее новые владельцы или «собственники» (proprietors), как их постепенно стали называть, были обязаны обеспечить освоение полученной территории, ее заселение и благоустройство.
Дело начиналось со сбора суммы, требовавшейся на организационные расходы. Затем «собственники» распределяли между собой лучшую часть полученной земли — под постройки, приусадебные участки, поля. Покончив с этим, определяли места для городских нужд: церковная площадь, приблизительное расположение улиц, колодцы, запруды и т. д. Оставшаяся территория делилась на две части. Одну составляли общинные земли (common fields) — луга, пастбища, лесные делянки и т. д., порядок пользования которыми определялся «собственниками» и на которые они могли допускать, а могли и не допускать других жителей поселка (причина будущих столкновений). Другую часть составляли неразделенные земли (undivided lands). Из них выделялись участки новичкам (в середине 30-х годов — участок для дома и 12 акров земли), из этих же земель «собственники» получали дополнительные наделы в связи с ростом их семей, в награду за какие-либо общественные заслуги[241].
Такая система распределения земли неизбежно раскалывала свободных поселенцев на неравноправных — крупных (proprietors) и мелких (inhabitants) — земельных собственников. Как говорит документ того времени из архивов Уотертауна, «посторонний, прибывший в город, или новая семья, возникшая в нашей собственной среде, не будут пользоваться общественными угодьями или неразделенными землями, а только теми, которые они купят, если они не купят для себя полного права горожанина»[242]. Следует при этом помнить, что размеры налогообложения в поселках устанавливали те же местные «аристократы»[243].
После всего сказанного можно легко понять бостонцев, не пожелавших избрать «отцов города» в комитет, распределявший землю, а также желание ньютаунцев, имевших еще и другие претензии к магистрату, найти новое место поселения. И не одних ньютаунцев…
4 марта 1635 г., через три месяца после декабрьского собрания бостонцев, постановлением Общего собрания земельные и административные права в поселках были переданы исключительно фрименам. Постановление гласило: «…только фримены каждого поселка или большинство их будут иметь право распоряжаться собственной землей и лесами этих поселков, и только они будут иметь привилегию наделять земельными участками, а также вводить правила по управлению своими поселками, однако при условии, что эти правила не будут противоречить постановлениям Общего собрания; они смогут также взимать штрафы и пенни за нарушение введенных ими правил и взимать их, однако, в пределах, не превышающих 20 ф. ст.; они смогут избирать также необходимых должностных лиц: констеблей, смотрителей дорог и т. д.»[244]
Цитируемый документ проливает свет не только на отношения жителей внутри поселков, но и на отношения между поселками и магистратом. Продолжалось несомненное движение к самоуправлению первых, начатое во время майской «революции» 1634 г. Но, уступая в одной сфере общественных отношений, магистрат стремился компенсировать утрату в другой. На собрании 4 марта ему удалось провести решение, обязывавшее приносить присягу на верность местному правительству не только фрименов, но и всех колонистов с 16-летнего возраста (the resident’s oath)[245].
Речь сейчас идет о собрании, на котором допрашивали Эндикотта в связи с оскорблением английского флага. Допросу, правда, по другому поводу, подвергся не он один. Призвали к ответу и Израэла Стоутона. Как писал Уинтроп, «за непризнание полномочий магистрата на власть, за публичное утверждение, будто губернатор не наделен правом управления, а только правом представительства и функциями организатора. Он к тому же сильно противоборствовал деятельности членов магистрата, пытался дискредитировать их и приводил много негодных аргументов против отрицательного голоса, в чем сам признался. Решением всего собрания он был лишен на три года права исполнять общественные обязанности» (У, I, 147)[246].
«Негодные аргументы», как можно видеть по письму Стоутона его брату-священнику в Англию, заключались в том, что «члены магистрата хотели, чтобы ни один закон или постановление собрания не считался прошедшим и утвержденным (исключая выборы членов магистрата), если большая часть имевшихся налицо членов магистрата не одобрила их, даже если вся страна и трое из семи членов магистрата — за одобрение закона или постановления…»[247].
Упомянем деталь, характерную для приемов, применяемых в борьбе с оппозиционерами. Незадолго до собрания пастор Дорчестера Уорхэм спровоцировал Стоутона изложить свои политические взгляды письменно. Получив «книгу», пастор, не спросив разрешения автора, обсуждал ее с другими священниками. Они, как полагал Стоутон, сочли ее содержание вполне дозволенным. Коттон тем временем — под предлогом необходимости сверить рукопись с установлениями хартии — взял ее и, как он потом убеждал Стоутона, «по простоте душевной» отправил Уинтропу. Стоутона без предупреждения вызвали на собрание. Дадли обрушил на него всевозможные обвинения. Уинтроп характеризовал его как «возмутителя спокойствия Израиля». Сторонники магистрата, явно договорившиеся заранее, пылко поддержали своих лидеров. В результате — упомянутый приговор. Кроме того, постановили сжечь «книгу» Стоутона, как «плохую и дерзкую»[248].
Магистрату и его союзникам удалось повести собрание за собой, как можно судить, используя опасность военной угрозы, которая давала повод призывать к необходимому внутреннему единству. Однако победа «аристократов» не была полной. Собрание рекомендовало «старейшинам и братьям всех церквей» обсудить и предложить «единый порядок церковной организации и службы, соответствующий Священному писанию, а также рассмотреть вопрос о пределах возможного вмешательства магистрата в целях сохранения указанного единообразия и церковного мира»[249]. Хотя речь шла о церковном единообразии и мире, суть рекомендации содержалась в словах о «пределах возможного вмешательства магистрата».
Принятие собранием этой рекомендации — своеобразный результат длительной борьбы авторитарных и демократических начал в развитии колониального общества, представленных соответственно магистратом и собранием, складывавшейся теократической олигархией (магистрат — священники) и независимыми церквами. То была только рекомендация. Но она была принята, а это означало кристаллизацию идеи о необходимости более четко определить компетенцию, функции и взаимодействие общественных организмов: законодательного, административного, церковного. Без этого магистрат, каждодневно управлявший жизнью колонии, получавший поддержку священников, легко узурпировал всю полноту власти. Каков будет практический результат, зависело от того, кто возьмет верх при окончательной редакции рекомендаций, получат ли эти рекомендации силу закона.
Прошло всего 10 дней после осуждения Стоутона, как обнаружилась новая крамола. Часть конгрегации поселка Сагус отделилась от местной церкви. Эти люди были недовольны пастором, считали, что церковь основана не по правилам. Пастор и оставшиеся с ним «братья» обратились к другим церквам, прося вразумить непокорных. Было решено, что в Сагусе встретятся по два человека от всех конгрегаций. Они еще не собрались, когда сагусский пастор потребовал от отколовшихся представить ему их претензии в письменном виде. Те отказались. Тогда пастор объявил, что отколовшихся прихожан следует рассматривать как отлученных от церкви, не теряя времени на обсуждение. Такой шаг означал оставить группу верующих при собственных убеждениях и действующей самостоятельно. Съехавшиеся в Бостон представители церквей поспешили «отправиться немедленно в Сагус, чтобы приостановить эти скороспелые действия» (У, I, 148). «После бурных дебатов», длившихся три дня, согласились на том, что церковь действительно была основана без должного соблюдения правил, но что с течением времени все приобрело нужный вид, а следовательно, каждая из споривших сторон по-своему немного права, и они могут теперь, когда сомнения рассеялись, жить дружно.
Примечательно, что члены магистрата, учитывая, вероятно, настроения недавнего собрания, не вмешались в возникший конфликт, предоставив дело церковникам, допустив дискуссию. Примечательно и другое: дело разбиралось съехавшимися в Сагус представителями остальных конгрегаций. В определенных условиях подобный съезд священников мог стать прецедентом для введения синодальной практики в жизнь массачусетских церквей. Все это достойно внимания, поскольку в религиозной жизни в той или иной форме находили выражение все остальные стороны общественной жизни колонии. Не могло быть иначе. В вере и церкви искали поселенцы оправдание и поддержку своим взглядам и интересам, подчас противоположным: Коттон, — защищая власть ассистентов; Эндикотт, — срывая крест с английского флага; жители Сагуса, — вздоря со своим пастором, и т. д. и т. п. — иногда, вероятно, в форме, ускользающей от нас за давностью лет или недостаточностью сведений. Мировоззрение поселенцев было религиозным мировоззрением, а политика их лидеров — в немалой степени теократической. Поэтому на первый взгляд локальное происшествие в Сагусе следует поставить в ряд значительных, а также помнить при знакомстве с теми, о которых речь пойдет впереди.
Первое из них связано с Роджером Уильямсом. Если ранее он был проповедником конгрегации Сейлема «по приглашению», то теперь его избрали проповедником по всей надлежащей форме. Более того, со смертью Скелтона он исполнял обязанности пастора. Но вот в конце апреля 1635 г. Уинтроп записал: «Губернатор и ассистенты послали за м-ром Уильямсом. Причиной тому послужили его публичные проповеди против права магистрата требовать принесения присяги от людей, духовно не возродившихся, что означает, что мы вступаем в отношения с человеком, еще не укрепившимся в вере в Бога, а следовательно, вынуждаем его произносить имя Бога всуе. Уильямс был выслушан в присутствии всех священников и весьма убедительно опровергнут. М-р Эпдикотт вначале придерживался того же мнения, но дал себя переубедить» (У, I, 149). Переубедили ли Уильямса? Судя по тому, что произойдет с ним дальше, нет.
Упомянув о новом столкновении магистрата с Уильямсом, мы подошли ко времени работы перевыборного Общего собрания, состоявшегося в Ньютауне 6 мая 1635 г. Именно тогда вывели Эндикотта из числа ассистентов, а Дадли лишили поста губернатора. Первый пострадал из-за истории с флагом. Эта же история, как уже говорилось, могла сыграть роль и в падении Дадли. Но не только она. Дадли, некогда восстававший против деспотизма Уинтропа, оказавшись на его месте, проявлял те же качества, но при значительно меньших сдержанности и уме. Заместителем Дадли был Людлоу. Тот самый Людлоу, который когда-то пришел в ярость, узнав о требовании фрименов восстановить права Общего собрания. Не изменил своих взглядов он и теперь. Хотя магистрат прочил его в губернаторы, он был выведен собранием даже из числа ассистентов: «Частично потому, что народ хотел осуществлять свою абсолютную власть, а частично потому, что заместитель губернатора в ряде речей отрицал законность избрания (нового. — Л. С.) губернатора, ссылаясь на то, что депутаты от поселков заранее, еще до собрания, договорились избрать определенного кандидата. Его доводы подверглись обсуждению, и выборы признаны законными» (У, I, 149).
Претензия «народа» на абсолютную власть была неприятна автору приведенных строк тем более, что он сам едва не остался за пределами магистрата. Стоутон вспоминал: «…м-р Уинтроп получил очень много голосов против как кандидат в губернаторы (этого хотели некоторые) и как кандидат в ассистенты… Он потерял большую долю того почитания, которым располагал… Я слышал, как некоторые говорили, что они голосовали против него не просто потому, что не хотели видеть его членом магистрата, но потому, что хотели предостеречь его таким образом, чтобы он посмотрел на себя более критически. Он, конечно, выдающийся человек, но человек, а потому некоторые говорят, что они боготворили его, и теперь признаются в своей ошибке»[250].
Новым губернатором стал «сквайр Джон Хейнс» (упоминавшийся «богатый джентльмен», прибывший на «Гриффине»), его заместителем — «сквайр Ричард Беллингхэм», а ассистентами вместо выбывших — «м-р Гаф» и «м-р Даммер» (как мы помним, владелец первой водяной мельницы). Иначе говоря, фримены дали понять, что не желают терпеть неограниченное самоуправство магистрата, самоволие отдельных его членов. Однако на «абсолютную власть» они не претендовали. Они по-прежнему оставили ее в руках «аристократов». Последние, по крайней мере только что избранные, учли необходимость считаться с настроениями и позицией фрименов. Выступивший с речью Хейнс постарался заверить, что новые члены магистрата будут внимательны к нуждам «народа», «придавленного в последнее время общественными поборами и работами, от которых особенно страдали самые бедные» (У, I, 150).
Не удовлетворившись подобным заверением, депутаты настаивали на необходимости кодификации имевшихся законов и на составлении новых, которые охватывали бы все основные стороны жизни поселенцев. Они прямо говорили «о большой опасности» для колонии, исходящей от членов магистрата, которые «из-за отсутствия определенных законов во многих случаях могут действовать по своему произволу». Собрание постановило создать специальный комитет для составления законов «наподобие Великой Хартии Вольностей», с тем чтобы после рассмотрения их несколькими священниками и Общим собранием они стали «основными законами» (fundamental laws) колонии (У, I, 151). Если вспомнить рекомендации мартовского собрания, то можно убедиться в том, что фримены обретали голос и силу.
Ранее говорилось о ныотаунцах, желавших переселиться на р. Коннектикут. На майском собрании 1635 г. подняли вопрос о переселении некоторые жители Ипсуича, получившие разрешение осесть на месте, которое назвали Ньюбэри. Добились права покинуть территорию своих старых поселений часть жителей Уотертауна и Роксбэри на условии, что они останутся под властью «здешнего правительства». «Причиной их желания переселиться, как и жителей других поселков бухты, является растущая теснота в этих поселках и рост поголовья стад», — замечал Уинтроп (У, I, 151). Замечание его совершенно справедливо, но дело было не только в этом.
«Аристократы», как правило, не переселялись. Ведь это они завладели лучшими и обширными землями, располагали наибольшим числом домашних животных. Это они заняли в старых поселках почти все важные посты. Главным образом их пользе служил закон об обязательной оплате из общественных средств выборных должностей в магистрате, суде, поселках[251]. Это им выгоднее было жить у моря, а не в глубине страны, так как в их руках находилась торговля (У, I, 152)[252]. Хотя Э. Джонсон имел в виду частный случай[253] и своей целью ставил прославление пуританских добродетелей, скажем его словами, придав им общий социальный смысл: «…бедный народ заселил неуютную пустыню, мужественно преодолевая, с Божьей помощью, большие трудности и тяжело работая, имея в своем распоряжении средств меньше, чем у кого бы то ни было для той же цели»[254].
Майское собрание 1635 г. — яркий пример действия механизма буржуазного общества в своего рода лабораторных условиях. В Массачусетсе этот механизм создавался в условиях почти полной независимости от внешних воздействий и некоторой свободы от влияния старых духовно-нравственных традиций, преодолеваемых идеологией пуританизма, в котором религиозная традиция, одна из самых стойких в людях, была преобразована в соответствии с потребностями буржуазного общества. Механизм заключался в сочетании господства имущих, с одной стороны, и демократии — с другой, в сочетании, которое делало имущих власть имущими, а демократию способной влиять на ход общественных дел, но ограниченной различием правового статута колонистов (фримены, другие свободные поселенцы, сервенты); имущественным неравенством («собственники», «поселенцы», «чернь»); религиозно-нравственными представлениями (пуританизм, в частности его государственно-правовые идеи).
То был результат зарождавшейся классовой борьбы в возникавшем буржуазном обществе[255], борьбы, в определенной мере затемненной специфическими условиями формирования классов в Массачусетсе того времени, когда землю получали или могли получить, пусть в небольших размерах, даже бедные свободные поселенцы, когда на получение ее в будущем уповали даже сервенты, когда не исключена была, хотя и затруднена, возможность стать фрименом, когда наличие незанятых земель открывало путь к переселению (т. е. к той же земле и статуту фримена), когда в критический момент укрытием мог служить лес и счастливым спасением — гостеприимство индейцев.
При всем при этом в Массачусетсе все явственней обнаруживалась тенденция к разделению общества на крупных землевладельцев, эксплуатировавших чужой труд, производивших продукты и товары не только для потребления, но также для сбыта и получения выручки, позволявшей жить более или менее зажиточно, от случая к случаю расширять свое хозяйство; на мелких землевладельцев, работавших на себя и свою семью, иногда по найму, изредка продавая излишки произведенного; на безземельных поселенцев, главным образом из новых бедных колонистов, а в будущем из освободившихся сервентов. Это было еще нечетко оформившееся зарождение классов на земле Массачусетса: фермеров-буржуа (они же купцы и предприниматели), фермеров-крестьян (побогаче и победнее, иногда ремесленников), а также батраков (сельскохозяйственных рабочих) при сохранявшемся до конца колониального периода институте сервентов.
Земельный вопрос и вопросы правопорядка в колонии, сложные и взаимосвязанные, поглотили на время все внимание магистрата. Но мы не случайно обратили внимание на церковный инцидент в Сагусе и на новый вызов Роджера Уильямса в Бостон. Экономические и социальные противоречия неизбежно создавали почву для рождения борьбы духовной, идеологической, в нашем случае прежде всего религиозной.
«М-р Уильямс был вызван на Общее собрание [8 июля 1635 г.], куда и явился. Выдвинутое против него обвинение состояло в том, что уже неоднократно подвергалось обсуждению на магистрате и в церквах — в его опасных мнениях, а именно: 1) будто магистрат не правомочен наказывать за нарушение первых четырех заповедей (of the first table), исключая случаи, когда их нарушение грозит общественному миру; 2) будто магистрат не может требовать присяги от духовно не возродившихся лиц; 3) будто не следует молиться совместно с такими людьми, включая женщин и детей; 4) будто не нужно приносить благодарность [Богу] после таинств, принятия пищи и т. д. Церкви других конгрегаций собирались писать сейлемской церкви, что бы та указала ему на его заблуждения. Однако вместо этого она призвала его стать ее проповедником.
По всем этим вопросам состоялись долгие и бурные дебаты. Упомянутые мнения были признаны всеми членами магистрата и священниками, пожелавшими присутствовать (кто-то не пожелал. — Л. С.), как ошибочные и очень опасные, а его избрание проповедником — как неуважение власти. Собрание в конечном счете решило предоставить Уильямсу и сейлемской церкви время подумать до следующего Общего собрания, которое или удовлетворится их объяснениями, или вынесет определенное постановление. На просьбу собрания дать совет, как следовало бы поступить, священники убедительно разъяснили, что всякий, кто будет отстаивать подобные мнения, от которых церковь может впасть в ересь, встать на путь отступничества или тирании, а магистрат при этом не может вмешаться, должен быть изгнан, а церкви должны настаивать, чтобы магистрат осуществил эту меру» (У, I, 154).
Строго проводя политику духовного единообразия и укрепляя ею административную власть, лидеры колонии должны были убрать со своего пути человека, говорившего о незаконности вмешательства государства в духовные дела, человека эрудированного, влиятельного, имевшего поддержку прихожан и в какой-то мере, как мы видели, оказывавшего влияние даже на таких людей, как Эндикотт. Магистрат и священники действовали заодно, укрепляя создаваемый, уже действовавший режим теократии.
К описываемому моменту ученые относят письмо Коттона (Уильямсу?)[256]. Этот документ можно считать первым в Массачусетсе опытом сформулировать обоснования преследований за убеждения и права на осуществление подобных преследований за гражданской властью. Письмо полно софизмов (ведь покушение шло на свободу совести, спасая которую эмигрировали в Америку!), но основная мысль улавливается без труда: «…свобода совести должна предоставляться тем, кто действительно испытывает страх перед Богом и о ком известно, что они не будут настаивать на ереси или раскольнических идеях». В случае же, когда убеждения основываются «на ошибках и заблуждениях» и в них упорствуют, преследования (отлучения от церкви, административные наказания) оправданы, так как это «ограждает других от опасной и отвратительной инфекции». Ссылаются на Христа и отцов церкви (он сам подвергался преследованиям, преследовали его учеников, он сам и отцы церкви призывали к терпимости, он упрекал учеников, которые призывали небо сжечь неверующих самаритян, и т. д.). Но тексты Священного писания «не запрещают священнослужителям действовать по церковным правилам против членов церкви, если те являются скандальными нарушителями норм обыденной жизни или доктрины; и тем более эти тексты не обращены к гражданской власти».
Итак, свобода совести, но в пределах, допускаемых властями, которые точно знают, кто «испытывает страх перед Богом» и какие убеждения являются ошибочными. Но пуританизм, особенно пуританизм конгрегационалистов, неукоснительно предписывал невмешательство гражданской власти в церковные дела. И здесь нелегко было убедить верующего, что спорящий, сомневающийся, заблуждающийся, даже упорствующий — обязательно «скандалист» и носитель «отвратительной инфекции», которому следует запретить отстаивать свои взгляды и которого имеют право преследовать гражданские власти. Поэтому и призвали священников. Не выступая самостоятельно в качестве судебной инстанции, не участвуя в определении вины и меры наказания, магистрат скрывал свою роль, представлял себя лишь орудием, исполнявшим волю верующих в лице полномочного собрания, наставленного священниками в соответствии со «словом Бога».
Теократы достигли своей цели, но не до конца и не просто. Дебаты были долгими и бурными. Часть священников, как явствует, не пожелала участвовать в обсуждении дела. Неясно, все ли присутствовавшие признали мнения Уильямса ошибочными. В описании происходившего отсутствует какое-либо упоминание о поведении и доводах самого Уильямса, о том, как они были восприняты аудиторией. Все это говорит о наличии сопротивления действиям духовных и политических лидеров колонии — того же порядка и на той же основе, каким было когда-то сопротивление уотертаунцев политике вмешательства магистрата в их церковные дела.
На собрании, где разбиралось дело Уильямса, добились права на переселение новые группы колонистов, основавшие будущий Веймаут и Хингем (У, I, 154). Сейлемцы попросили включить в их территорию участок земли, который они уже давно считали своим. Им (Уинтроп уже не замечал расхождения с нормами конгрегационализма) отказали. «…Потому что они избрали Уильямса своим проповедником, когда дело его разбиралось властями, а следовательно, оскорбили членов магистрата» (У, I, 155). Так на сейлемцев наряду с административным и церковным оказывалось самое бесцеремонное экономическое давление с целью сломить дух Уильямса, лишить его поддержки соседей, друзей, единомышленников, поддержки «независимой» конгрегации. Сейлемцы не заблуждались на этот счет. Их церковь апеллировала к остальным, призывая осудить «отвратительный грех» магистрата и депутатов. В ответ сейлемцев уведомили, что их депутаты не будут допущены на следующее собрание, пока они не принесут извинений за свое письмо (У, I, 155).
Обращение к церквам написал Уильямс, справедливо считавший, что магистрат попирает гражданские и церковные права его паствы. Узнав о том, как обернулось дело, священник, несмотря на серьезное недомогание, принял смелое, отчаянное решение: «М-р Уильямс, пастор Сейлема, будучи больным и не в состоянии говорить, написал членам своей церкви официальный документ, в котором заявлял, что не может иметь никаких связей с церквами Массачусетской бухты, а также что не хочет иметь общения со своими прихожанами, если и они тоже не откажутся от связей с другими церквами…». Занося это в «Журнал», Уинтроп добавлял: «…вся церковь была этим очень огорчена» (У, I, 157). Они любили своего пастора. Но сейчас им предстояло решить одну из самых сложных человеческих проблем: последовать за движением ума и сердца, движением, которое они считали справедливым и законным, но чреватым осложнениями, или, вопреки убеждениям и зову совести, покориться власти ради спокойствия и конкретной экономической выгоды. Уинтроп заблуждался, если думал, что сейлемцы огорчены «дерзостью» и «заблуждениями» своего пастора. Они предвидели предстоявшие ему неприятности, колебались в выборе собственного поведения — вот что их огорчало.
Среди сейлемцев находился решительный человек, однажды поддержавший Уильямса, имевший свои счеты с магистратом, — Эндикотт. Он приехал на Общее собрание, открывшееся 1 сентября 1635 г., которое конституировало себя в качестве первого Верховного суда колонии (the first grand jury). Не затрагивая церковных вопросов, Эндикотт осмелился отстаивать законность возражений сейлемцев против действий магистрата (У, I, 157). Однако разрыв сейлемского пастора с местными церквами большинству членов собрания представлялся непозволительным, вызывал недоверие к его бывшей пастве, как бы причастной к чему-то, что напоминало религиозный раскол. Эндикотта не только не поддержали, но и арестовали. Сейлемец отступил: «…в тот же день он пришел и признал свою ошибку, за что был освобожден» (У, I, 157).
Можно утверждать, что еще до смерти Скелтона новый пастор Сейлема оказывал на главного старожила этого городка немалое влияние. Сближению, вероятно, послужило их решительное несогласие с политикой руководителей колоний в отношении английских официальных властей и церкви. Не исключено, что Уильямс был замешан в историю с оскорблением английского флага[257]. Эндикотт дважды поддержал Уильямса в споре последнего с магистратом. Союз этот, однако, не мог быть прочным и долговечным.
Эндикотт и Уильямс резко отличались друг от друга направлением мыслей и широтой кругозора. Эндикотт ради своих убеждений был готов на смелые поступки, даже на крайности. Но убеждения его ограничивались узкими рамками схематичного и догматического пуританизма конгрегационалистского толка. За пределами этих рамок он был беспомощен и легко пасовал перед теми, кого привык считать авторитетами толкования «слова Бога». В сфере духовной жизни таким людям в удел остаются слепой фанатизм или слепая покорность, как правило сочетающиеся, освобождая от личной ответственности за окончательный выбор пути, за последствия содеянного. Мужественный и сильный по природе человек оказывался слабодушным. Уильямс, напротив, обладал силой духа, которая позволяла перешагивать рамки традиционных представлений, догматизма и ортодоксальности, стеснявших животворную мысль, ищущую не канонизации раз обретенной истины, а истины, всегда уточняемой опытом жизни, светом новых знанпий. Подобная сила духа делала титанов из людей, рожденных физически слабыми и по характеру робкими.
Люди, подобные Эндикотту и Уильямсу, будучи единоверцами и единомышленниками лишь формально, неминуемо должны были разойтись. Их союз был возможен, поскольку массачусетский пуританизм еще только утверждался как государственная церковь. Но один из них в связи с этим останавливался, второй — не мог не идти дальше. Эндикотт сам, а тем более под влиянием авторитетов рано или поздно неизбежно должен был увидеть в Уильямсе опасного вольнодумца и потрясателя основ, а Уильямс в своем временном союзнике — мракобеса и ретрограда.
Осадив Эндикотта, собрание приступило к решению еще одной охранительной задачи. В этом втором случае колебавшихся и сомневавшихся не было. От своих хозяев убежали шесть сервентов. Им вдогонку отправили капитана Траска с отрядом. В то же время утвердили постановление, которым властям на местах вменялось в обязанность впредь при получении известия о побеге сервентов немедленно организовывать их поимку и наказывать бичеванием и продлением срока службы[258]. Траск после нескольких дней преследования настиг «непристойных сервентов». «Во время следующего собрания они были жестоко высечены и приговорены к оплате всех расходов и убытков» (У, I, 158). «Оплата расходов и убытков» и означала для сервентов продление срока службы, иногда на много лет.
Первое заседание Верховного суда колонии, разобравшего более 100 дел, проходило в трудные для поселенцев дни. В конце лета и начале осени бушевали невиданные штормы. Жертвой необузданной стихии стало несколько судов и немалое число людей. К счастью, шедшие в Массачусетс «Дефенс» и «Эбигейл» подошли к Бостону, когда океан успокоился, в первой половине октября 1635 г. Прибыли новые колонисты. Среди них несколько священников: Хью Питер[259], Томас Шеперд, Джон Джонс и др. Вместе с вернувшимся из Англии Вильсоном в колонии насчитывалось теперь 11 священников[260]. К радости магистрата, Массачусетс пополнился наконец и истинным аристократом. То был Генри Вейн — сын и наследник придворного сановника, члена Тайного совета сэра Генри Вейна[261] — «солидный, способный, благоразумный и набожный джентльмен»[262]. Его немедленно сделали членом бостонской конгрегации.
Вернулся в колонию временно ее покидавший Уинтроп-младший. Правда, оказалось, что он связал себя с претендентами на землю по р. Коннектикут — лордом Сеем (Say and Seal), лордом Бруком и сэром Сэлтонстоллом, которые получили патент на тамошние земли от Совета Новой Англии еще в 1631 г. Они забеспокоились, узнав о намерении массачусетсцев заселить их владение. Младший Уинтроп в качестве губернатора возглавлял снаряженную лордами небольшую колонизационную экспедицию, направлявшуюся в устье р. Коннектикут[263].
Оживление и хлопоты, вызванные получением свежих известий с родины и прибытием новых поселенцев, не отвлекли руководителей колонии от дела, которое они, как видно, считали важней и серьезней, чем даже появление еще одних конкурентов на Коннектикуте, — от «дела Роджера Уильямса». Оно было передано на рассмотрение Общего собрания, которое состоялось в октябре 1635 г.
«На это Общее собрание вновь был вызван м-р Уильямс, проповедник из Сейлема, а также все пожелавшие присутствовать священники колонии. Он обвинялся в составлении двух писем: одного, адресованного всем церквам, в котором жаловался на несправедливость магистрата, а также на оказываемое им чрезвычайное давление; другого, адресованного его собственной церкви, в котором он убеждал ее членов порвать связи с остальными церквами колонии, оскверненными антихристианскими заблуждениями. Он оправдывал свой поступок и твердо отстаивал все свои убеждения. Ему предложили подумать над поднятыми вопросами и обратиться за советами, предоставив отсрочку на месяц, однако он предпочел немедленную дискуссию. В оппоненты ему выделили м-ра Гукера, но тому не удалось переубедить его ни по одному пункту, в котором он заблуждался. В связи с этим на следующее утро собрание приговорило его к изгнанию из пределов территории колонии в шестидневный срок[264]. Все священники, кроме одного, одобрили приговор. Его собственная церковь также обсуждала его поведение в связи с этим же делом. Но он, вернувшись домой, отказался иметь дело со своей собственной церковью, которая открыто осудила его заблуждения и написала покорное извинение магистрату, признавая свою ошибку, состоявшую в присоединении к мнению Уильямса, написавшего свое письмо, направленное против церквей колонии» (У, I, 162–163).
Крамольник был наказан, его соседи и единомышленники массированным давлением на них приведены к покорности. Приговор, однако, привести немедленно в исполнение не удалось: Уильямс болел, был обременен семьей, наступала зима. Не желая, вероятно, разжигать недовольство своей жестокостью, прежде всего среди ссйлемцев, магистрат позволил священнику остаться в колонии до весны.
Тем временем продолжался отлив поселенцев в Коннектикут (У, I, 157, 163, 165–168, 174–175), как постепенно стали называть край, лежащий по среднему и нижнему течению одноименной реки. Еще в августе около тамошней фактории плимутцев обосновалась группа дорчестерцев, что вызвало протест со стороны властей Нового Плимута и Новых Нидерландов. В октябре «около шестидесяти мужчин, женщин и маленьких детей отправились в Коннектикут сухим путем — со своими коровами, лошадьми и свиньями — и после утомительного и трудного путешествия благополучно прибыли туда». Начал свою деятельность по колонизации устья Коннектикута Уинтроп-младший. Его патроны слали ему подкрепления из Англии. Между Коннектикутом и Массачусетсом постепенно устанавливалось сухопутное и морское сообщение.
Учитывая необходимость для еще немногочисленных новичков Коннектикута искать у Массачусетса поддержку против голландцев и плимутцев, против пекотов, которые весьма хмуро смотрели на иноземных пришельцев, в Бостоне не теряли надежды распространить на коннектикутцев если не свою власть, то свое решающее влияние.
Подходил к концу 1635 г. До магистрата все чаще стали доходить сведения, что Роджер Уильямс, «несмотря на отданный ему приказ (в связи с предоставленной ему возможностью остаться в колонии до весны) не пропагандировать своих взглядов, наоборот, собирал в своем доме людей и читал им проповеди, внушая те же мысли, за которые был осужден. Поэтому было решено послать его в Англию немедленно с готовым к отплытию кораблем. Решение приняли исходя из того, что он успел убедить в своей правоте более 20 человек, которые намеревались основать собственное поселение в Наррагансетской бухте, откуда зараза могла легко распространиться на здешние церкви, так как многие в народе захвачены обаянием его благочестия. Когда ему было послано распоряжение тотчас явиться в Бостон и сесть на корабль, он ответил, что не может тронуться с места без опасности для своей жизни; это подтвердили несколько сейлемцев, принесших его письмо. Тогда отправили пиннасу, поручив капитану Андерхиллу схватить его и доставить на борт корабля, который отплывал в Натаскотт [Нантаскет]. Однако когда они явились в его дом, то узнали, что он исчез три дня назад, по куда, им выяснить не удалось.
Он имел такое влияние в Сейлеме, что многие, особенно женщины, соглашались с его суждениями и отделились поэтому от других церквей, а некоторые из них отправились в Англию узнать мнение тамошних священников…» (У, I, 168)[265].