На заключительном этапе войны, после вступления Красной армии на территорию воевавших с СССР государств, серьезной проблемой стало поведение войск по отношению к гражданскому населению. Уровень жизни и общая экономическая ситуация в странах Восточной Европы и в Германии по сравнению с разоренной войной территорией СССР выглядели куда более благополучными и создавали массу искушений. Жажда мести, желание получить трофеи, да и прочие низменные инстинкты служили мотивацией вседозволенности в обращении с местными жителями. Солдаты и офицеры Красной армии, не отличавшиеся и ранее тягой к строгому соблюдению воинской дисциплины, почувствовав близкий конец войны, все больше выходили из-под контроля. Как отмечалось в документах управления войск НКВД по охране тыла 1-го Украинского фронта:

«С вступлением на территорию Германии и при дальнейшем продвижении войск фронта на Запад среди военнослужащих Красной Армии появилось немало случаев мародерства, барахольства, изнасилования женщин, девушек и подростков, поджога домов, убоя без всякой необходимости скота, живности и птицы, а также умышленной порчи различных ценностей. В результате употребления метилового спирта появились случаи массового отравления военнослужащих со смертельным исходом»[286].

Немалую роль в формировании настроений в войсках Красной армии сыграла и советская политическая пропаганда, культивировавшая звериную ненависть к немцам. На протяжении всех военных лет страницы центральной, местной и военной печати наводнялись очерками и статьями, в которых описывалась жестокость немецкого оккупационного режима. И первую скрипку в этой психологической войне играло бойкое перо Ильи Эренбурга, выпустившего за годы войны не менее полутора тысяч статей. Его хлесткие, едкие и злые публикации отличались особой неистовостью и активно использовались политработниками в войсках. Так, в донесении политотдела 16-го пограничного полка войск НКВД от 13 февраля 1945 года говорилось о том, что «перед вступлением на территорию Германии с личным составом полка были проведены во всех подразделениях беседы, в основу беседы была взята статья Ильи Эренбурга в “Правде” от 24 января 1945», и сообщалось о результатах: «среди личного состава существует вполне здоровое мнение к немцам: “они враги, и никакого благодушия, ни капли беспечности”»[287].

Неясно, какого эффекта от бесед ожидало командование, но отдельные бойцы понимали призывы Эренбурга слишком буквально. Начальник политотдела этого полка в донесении от 13 февраля отмечал:

«В силу неправильного понимания мести, отдельные бойцы вопрос мести находят в насилии и издевательстве. Так, например: на совещании врач 1 стрелкового батальона Ланина сообщала, что, когда она проводила беседы по вопросу венерических заболеваний, бойцы ей заявили (фамилии пока не уточнены): “приятно видеть когда хорошенькая фрау у тебя на руках плачет”. На вопрос, что она может “наградить”… — отвечают: “Эх, доктор, да разве ей жалко 9-ти грамм свинца…”»[288]

Между прочим, та статья называлась «Этого не будет!», и в ней Эренбург с негодованием писал об организованной американцами полицейской школе переподготовки кадров для новых органов полиции в освобожденных районах: «Американцы решили приобщить злодеев к некоторым достижениям демократической культуры, а потом снова отправить их на работу; таким образом, мы имеем дело с курсами по повышению квалификации фашистских держиморд»[289]. Рисуя «идиллическую» картину отношения на Западе к «освобожденным от Гитлера» немцам, автор исступленно призывал: «мы покараем злодеев, и мы спасем детей». Особое возмущение Эренбурга вызвал вопрос нью-йоркского журнала «Политик»: «Неужели вы не будете протестовать против того, чтобы немецких солдат заставили работать в России в трудовых батальонах?» Знаменательно, но личный состав 16-го пограничного полка как раз и был занят вылавливанием и вывозом на принудительную работу в СССР трудоспособного гражданского немецкого населения.

В начале 1945 года, пока еще шла война, Сталин весьма снисходительно относился к проявлению недисциплинированности и даже к уголовным преступлениям (конечно, если они не были направлены против советских государственных устоев). Как вспоминал Милован Джилас, на сей счет Сталин приводил своеобразное оправдание: «Представьте себе человека, который проходит с боями от Сталинграда до Белграда — тысячи километров по своей опустошенной земле, видя гибель товарищей и самых близких людей! Разве такой человек может реагировать нормально? И что страшного в том, если он пошалит с женщиной после таких ужасов?.. Воина надо понимать. И Красная армия не идеальна. Важно, чтобы она била немцев, — а она их бьет хорошо, — все остальное второстепенно»[290].

Заявив Джиласу, что Красная армия «не идеальна», так как в нее попал определенный процент уголовников — «мы открыли тюрьмы и всех взяли в армию», — Сталин подкрепил свои слова, рассказав один реальный случай. Он лично помиловал приговоренного к расстрелу летчика — майора, застрелившего штатского инженера, который вступился за женщину. «Дело дошло до меня, — сказал Сталин, — я им заинтересовался и — у меня на это есть право как у Верховного главнокомандующего во время войны — освободил майора, отправил его на фронт. Сейчас он один из героев»[291].

Бесчинства Красной армии и репрессивная политика НКВД и СМЕРШ на занятой территории Германии дали сильнейший козырь гитлеровской пропаганде. В руки немцев попали приказы командующих фронтами Жукова и Конева, требующие от вверенных им войск прекратить грабежи и бесчинства. Как писал 2 марта 1945 года в своем дневнике Геббельс, в этих документах приводились «отдельные факты, в точности совпадающие с нашими данными»[292].

В частности, Геббельс писал: «Конев требует от командиров принятия строжайших мер против разложения советских войск. Он указывает также, что поджоги и грабежи могут производиться только по приказу. Характеристика, которую он дает этим фактам, чрезвычайно интересна. Из нее видно, что фактически в лице советских солдат мы имеем дело со степными подонками. Это подтверждают поступившие к нам из восточных областей сведения о зверствах. Они действительно вызывают ужас. Их невозможно даже воспроизвести в отдельности. Прежде всего следует упомянуть об ужасных документах, поступивших из Верхней Силезии. В отдельных деревнях и городах бесчисленным изнасилованиям подверглись все женщины от десяти до 70 лет. Кажется, что это делается по приказу сверху, так как в поведении советской солдатни можно усмотреть явную систему»[293].

Днем раньше Геббельс писал: «К нам поступают теперь бесчисленные сведения о большевистских зверствах. Они настолько ужасны в своей правдивости, что дальше ехать некуда. Я намерен довести эти сообщения до сведения международной общественности»[294]. Предполагалось, что приказы Жукова и Конева будут оглашены генерал-полковником Гудерианом на приеме представителей внутренней и зарубежной печати в Берлине и тут же будет произведен публичный допрос ряда немецких офицеров, возвратившихся из Познани и «неоднократно видевших собственными глазами произведенные опустошения и совершенные зверства»[295].

Сталин понял наконец, какими политическими и военными издержками чреваты армейские безобразия и хотя и поздно, но осознал, что настало время налаживать отношения с немецким населением. Историк Ральф Поссекель по этому поводу остроумно заметил:

«Если учесть, что советскому руководству потребовалось почти полгода, чтобы понять связь между обращением с немецким гражданским населением и готовностью немцев воевать до последнего, то уже в этом следовало бы усмотреть причину фатальной индифферентности советского руководства к политическим вопросам. Пока Красная армия мощными бросками продвигалась от Вислы до Одера, занять Берлин казалось чисто техническим вопросом, зависящим от бесперебойного военного снабжения и крепости льда на Одере. Только когда это наступление приостановилось в Померании и Силезии, когда один город за другим продолжал оказывать ожесточенное сопротивление, когда Эйзенхауэр, над которым еще в январе в Москве смеялись из-за осечки в Арденнах, вдруг оказался недалеко от Берлина, Москва вспомнила о военном значении оккупационной политики»[296].

Лишь 20 апреля 1945 года Сталин подписал приказ, требующий гуманнее относиться к немецкому населению:

«Потребовать от войск изменить отношение к немцам, как к военнопленным, так и к гражданскому населению, и обращаться с ними лучше.

Жестокое обращение с немцами вызывает у них боязнь и заставляет их упорно сопротивляться, не сдаваясь в плен.

Гражданское население, опасаясь мести, организуется в банды.

Такое положение нам не выгодно.

Более гуманное отношение к немцам облегчит нам ведение боевых действий на их территории и, несомненно, снизит упорство немцев в обороне»[297].

По мысли Сталина, прежде всего необходимо было сломить волю к сопротивлению немецких войск, а населению дать надежду на установление твердого и справедливого порядка путем формирования немецких органов власти. Между тем, описывая положение в осажденном Берлине, 23 апреля 1945 года уполномоченный НКВД по 1-му Белорусскому фронту Серов сообщал:

«Из показаний военнопленных и гражданских жителей установлено, что страх среди солдат и населения перед большевиками до сих пор велик. Немецкая пропаганда до последнего дня внушает немцам, что большевики всех режут и в лучшем случае — угоняют в Сибирь. Достаточно указать на тот факт, что когда побежали из немецких окопов русские женщины, то немцы им вслед кричали: “не бегите к русским, они вас убьют”. Но, тем не менее, по ним не стреляли»[298].

А за неделю до выхода сталинского приказа Эренбург пал жертвой смены пропагандистского курса. 14 апреля 1945 года его строго одернула главная газета страны — «Правда», поместив статью начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александрова «Товарищ Эренбург упрощает». Кремль считал важным публично дезавуировать прежние кровожадные призывы не только Эренбурга, поставившего свое перо на службу сталинскому агитпропу, но и всех остальных, ранее писавших в том же духе, например, скончавшегося за два месяца до описываемых событий «красного графа» А.Н. Толстого и ему подобных[299].

И.Г. Эренбург.

[Из открытых источников]

Г.Ф. Александров.

[РГАСПИ]

Эренбург счел критику в свой адрес обидной и несправедливой. Хотя после поездки в марте 1945 года в Восточную Пруссию кое-что стал понимать. Там он собственными глазами убедился, какова на практике солдатская месть, и пришел в ужас от размаха бесчинств и насилия по отношению к местному населению. Статья в «Правде», по воспоминаниям близких, совершенно деморализовала Эренбурга и ввергла в апатию: «Тупой взгляд Ильи, полное отсутствие интереса ко всему, нежелание ничего есть, за исключением укропа… Написал письмо Сталину и ждет.» Ответа Сталина он так и не получил[300].

Подписание акта о капитуляции Германии. 1945.

[Из открытых источников]

Но если легко было, задав нужную директиву, изменить отношение высшего командования к немецким гражданам и их проблемам, то в одночасье перестроить сознание и поведение рядовых солдат и младших офицеров, навести должную дисциплину в опьяненной долгожданной победой армии оказалось непросто[301]. И после окончания войны дурное поведение военнослужащих Красной армии на территории Германии продолжало служить помехой планам Советской военной администрации в Германии (СВАГ). Заместитель командующего войсками 1-го Украинского фронта по делам гражданской администрации Мешик 11 мая 1945 года сообщал Берии: «Несмотря на приказ товарища Сталина о необходимости более мягкого отношения к немцам, до сих пор, к сожалению, не прекращены грабежи местного населения и насилие немецких женщин»[302].

Летом 1945 года главной задачей, возлагаемой на немецкие административные органы, стала уборка урожая. Об этом прямо говорилось и в документах, и на личных встречах советских представителей с руководителями земель. В то же время советское командование получало многочисленные жалобы немецких бургомистров, вызванные произволом военных комендантов и непрекращающимися в советской зоне оккупации Германии массовыми грабежами и насилием. Подобные «эксцессы» служили серьезным препятствием для налаживания нормальной жизни и мешали не только порядку управления и самим немцам, но и ставили под угрозу хозяйственные планы СВАГ. А уборка урожая и проведение сельскохозяйственных работ в этих планах занимали главенствующее место.

К.Ф. Телегин, И.А. Серов, Г.К. Жуков. Германия. 1945.

[Из открытых источников]

К.Ф. Телегин.

[РГАСПИ]

Для исправления сложившегося положения требовались неотложные меры. В телеграмме Жукова и Телегина, направленной 30 июня 1945 года войскам ГСОВГ, прямо говорилось: «От местных органов немецкой власти, крестьянских общин и отдельных жителей продолжают поступать многочисленные жалобы на произвол, насилия и отдельные факты прямого проявления бандитизма лиц в форме военнослужащих Красной Армии и репатриантов. Во многих сельских местах немецкие женщины не выходят на полевые работы и сенокос из-за боязни быть изнасилованными или ограбленными»[303]. И далее подчеркивалось, что, «несмотря на неоднократные и строжайшие требования Военного Совета о самой суровой борьбе с произволом и самовольством, Военные Советы армий, командиры соединений и частей, военные коменданты и войска охраны тыла до сих пор по-настоящему этих требований не выполнили, порядка не навели и своей нерешительностью, мягкотелостью, по существу, поощряют преступное поведение своих подчиненных»[304]. Жуков грозно писал: «Я вынужден последний раз сделать строжайшее предупреждение Военным Советам армий, командирам и начальникам политорганов соединений и частей, военным комендантам, что если в ближайшие 3–5 дней не будет восстановлен должный порядок и не будут прекращены грабежи, насилия и произвол по отношению к местному населению — то будут сделаны самые серьезные выводы, не считаясь с положением и заслугами»[305]. В телеграмме также отмечалось, что в связи с предстоящей «демобилизацией старших возрастов, выводом некоторых полевых Управлений армий и частей на территорию СССР, а также направлением походным порядком нескольких сот тысяч репатриантов — не исключено увеличение фактов самовольства и произвола»[306]. Конечно, о быстром «перевоспитании» советского воинского контингента не могло идти и речи, и единственное, что оставалось, это по возможности ограничить его контакты с гражданским населением. Так что и меры, предложенные Жуковым для прекращения бесчинств, были просты и вполне традиционны:

«а) Запретить отпуска и увольнение со двора всех военнослужащих.

б) Установить в каждом населенном пункте района расположения и ночевок офицерский патруль по улицам.

в) Обеспечить, чтобы перед каждым выступлением из населенного пункта с места дислокации или ночевки на территории Германии и Польши командир и начальник части и учреждения или ответственные офицеры по их поручению обходили занимавшиеся под размещение жилые дома и опрашивали домохозяек о претензиях для немедленного их разбора на месте.

г) Во всех населенных пунктах, через которые будут проходить войска, — иметь подвижные патрули с офицерами во главе. Всех отстающих или заходящих в дома — задерживать и строго наказывать. Запретить категорически остановки колонн, автомашин и обозов (или отдельных повозок) в населенных пунктах на пути движения»[307].

Отдельным пунктом шло требование «принять меры к оказанию необходимой безопасности населения на полевых работах и недопущению изъятия сельскохозяйственного инвентаря и тягла»[308].

Ряд изданных вскоре приказов главноначальствующего СВАГ свидетельствует, что положение не было исправлено ни через 3–5 дней, как того желал Жуков, ни через одну-две недели, ни позднее. Поведение советских войск стало также и реальной политической проблемой. Как отмечалось в приказе главнокомандующего ГСОВГ № 063 от 3 августа 1945 года: «Творимые безобразия и самовольства, особенно после войны, очень сильно компрометируют нас в глазах немцев-антифашистов и хорошо помогают фашистам вести против Красной Армии и Советского Правительства агитацию и клевету»[309]. Приказ предписывал в числе прочих мер, направленных на усиление дисциплины в частях ГСОВГ, сократить до минимума увольнение и отпуска из расположения войск, запретить какие-либо «экскурсии» в Берлин, запретить ночлег военнослужащих в частных квартирах без разрешения комендантов. Двумя неделями позже главнокомандующий Жуков заявил, что не остановится перед расстрелом «нескольких десятков тысяч людей» для наведения порядка в зоне оккупации[310].

Помимо военнослужащих в бесчинствах были повинны советские репатрианты и дезертиры, часто сбивавшиеся в банды. Но не меньше хлопот Советской военной администрации доставляли подростки, проникающие разными путями на территорию Германии «с целью грабежа и изъятия ценностей у местного населения». Только за сентябрь и первую половину октября 1945 года в Германии задержано 150 подростков, прибывших из СССР «за трофеем» и «занимавшихся грабежами и насилием»[311]. В Берлине мальчишки из Смоленской, Орловской и Витебской областей появились сразу же после окончания военных действий. До Германии они добирались, подсаживаясь в товарные поезда[312].

И.А. Серов, Г.К. Жуков, К.Ф. Телегин, Германия. 1945.

[Из открытых источников]

Некоторые бургомистры, не полагаясь на помощь комендатур в деле наведения порядка, предпринимали собственные меры с целью обезопасить гражданское население от набегов. В сводке 83-го пограничного полка от 4 июня 1945 года говорилось о том, что в Дейчнендорфе «бургомистр, набрав в состав полиции до 20 человек немцев, вопреки приказа военного коменданта вооружил их винтовками (оставленными немцами при своем отступлении). Это вооружение бургомистр объяснил тем, что в деревню очень часто приезжают неизвестные лица и занимаются грабежом местного населения и насилованием женщин, задержать которых без оружия невозможно»[313]. По распоряжению командира 83-го полка в Дейчнендорф выслали офицера-разведчика вместе с нарядом. Они разоружили полицию и строго предупредили бургомистра о недопустимости подобной практики[314].

Вместе с тем нередко попытки немцев защититься своими силами от набегов мародеров кончались трагично. Фридрих Шенейман, бургомистр деревни в районе Гарделеген, в июле 1945 года проинструктировал мужчин села, что в случае появления красноармейцев и поляков следует объявлять тревогу, вооружаться холодным оружием и задерживать и избивать пришельцев. Но не всегда немцы могли отличить «законное от незаконного» в действиях военнослужащих Красной армии. Когда военный комендант этой деревни пытался разместить на квартиры своих людей, жителями была поднята тревога, а при попытке коменданта задержать одного из немцев ему было оказано физическое сопротивление. И хотя комендант не пострадал, узнавший об этом случае Серов распорядился «организаторов невыполнения указания военного коменданта и попытки к избиению арестовать, отдать под суд, после решения суда расстрелять на месте»[315].

Бургомистр этой деревни и несколько жителей были расстреляны. Дело по обвинению бургомистра Шенеймана Фридриха (1892 г. р.), Кюйна Вильгельма (1880 г. р.), Вернике Пауля (1922 г. р.) и Шройдера Отто (1896 г. р.) по ст. 58–2 УК РСФСР рассмотрел 24 августа 1945 года военный трибунал 3-й ударной армии в закрытом судебном заседании в «упрощенном порядке», то есть без участия сторон — прокурора и адвокатов. Всех подсудимых приговорили к высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего принадлежащего им имущества. Вынесенный приговор имел окончательный характер и не подлежал обжалованию.

Точно так же 25 августа 1945 года приговорили к расстрелу бургомистра деревни Кольштедт в Тюрингии Рихарда Шефера, который, как сказано в приговоре, «8 июля 1945 года под предлогом борьбы с воровством издал распоряжение о том, что в случае появления в деревне военнослужащих все жители обязаны собраться на площади для оказания сопротивления пришедшим». Военнослужащие Красной армии не заставили себя долго ждать, появившись в деревне уже на следующий день. Они были избиты и заперты под замок[316].

В приговоре военного трибунала 132-й дивизии действия Шефера квалифицированы по ст. 58–8 УК РСФСР как «провокация немецкого населения на террористические акты против представителей Красной Армии» и кратко излагаются обстоятельства происшествия: «9 июля 1945 года при появлении в д. Кольштедт военнослужащих Красной Армии была поднята тревога, и собравшиеся немцы — жители этой деревни, в количестве около 200 человек, избили до потери сознания» четырех военнослужащих, а Шефер, «присутствующий при этом избиении и слышавший крики из толпы “русс капут”, “комиссар капут”, мер к прекращению избиения не принял и, вместо оказания медицинской помощи избитым военнослужащим Красной Армии, приказал перенести их и запереть в сарай»[317].

Между тем нередкими были случаи убийств бургомистров в результате разбойных нападений с целью ограбления со стороны военнослужащих Красной армии. Так, в ночь с 25 на 26 августа 1945 года был убит бургомистр деревни Зеетин (округ Магдебург)[318].

Попытавшись положить конец бесчинствам главнокомандующий ГСОВГ Г.К. Жуков пошел на крайние меры. 9 сентября 1945 года он выпустил приказ № 00138/оп, в котором говорилось: «Случаи мародерства, хулиганства, грабежей и насилия над немецким населением до сих пор не прекращены, и, наоборот, преступность военнослужащих за последнее время значительно усилилась. Недопустимое поведение военнослужащих, репатриантов и демонтажников, позорящих своим поведением Красную Армию и наш Советский народ, должно быть любой ценой немедля прекращено»[319]. Этот приказ устанавливал порядок, согласно которому с 10 сентября весь офицерский состав армии и военных комендатур до командира роты включительно переводился на казарменное положение и должен был располагаться вместе с подчиненными людьми. Любое увольнение из расположения части всех рядовых, сержантов и офицеров запрещалось. В немецких населенных пунктах разрешалось находиться только суточному наряду, а весь остальной личный состав, гласил приказ, «должен находиться на занятиях и в казарме». Впредь, «до особых указаний», вводились круглосуточные офицерские патрули. Предписывалось взять на учет всех «пьяниц, хулиганов, мародеров и лиц, проявляющих бесчинство», составить на них именной список для доклада главноначальствующему с целью «изъятия их из военных комендатур и направления в особые районы Советского Союза, чтобы они за границей больше не позорили наш Советский народ и Красную Армию в глазах наших Союзников и Германского населения»[320].

Трудно сказать, могли ли принести желаемый результат столь беспрецедентные меры, однако в дело вмешался Сталин. Как Верховный главнокомандующий он 20 сентября 1945 года направил Военному совету ГСОВГ указание с требованием отмены приказа № 00138/оп. Сталин писал:

«Я случайно узнал вчера от СМЕРШ, что Военный совет Группы советских оккупационных войск в Германии издал приказ от 9 сентября с. г., где он, отмечая мародерские действия отдельных военнослужащих, считает необходимым наказать весь командный состав от сержантов и офицеров до командиров рот включительно путем перевода офицерского состава до командиров рот включительно на казарменное положение с тем, чтобы командиры были расположены вместе с подчиненными с обязательством командирам взводов и командирам рот постоянно находиться со своими подчиненными.

Как оказалось, копия этого приказа не была послана в Генеральный штаб.

Я считаю этот приказ неправильным и вредным. Он неправилен ввиду его огульного характера и несправедливости, так как из-за мародерских действий отдельных военнослужащих огульно и несправедливо наказывается весь командный состав до командиров рот включительно. Он вреден, так как он не укрепляет дисциплину, а, наоборот, ломает ее, дискредитируя командный состав в глазах рядовых. Я уже не говорю о том, что, если этот приказ попадет в руки руководителей иностранных армий, они не преминут объявить Красную Армию армией мародеров.

Прошу Вас немедленно отменить этот приказ. Найдите форму для отмены приказа, которая бы не набрасывала тень на командование Группы. Я не пишу Вам формального приказа Ставки об отмене Вашего приказа, чтобы не ставить Вас в неловкое положение, но я требую, чтобы:

1. Приказ был отменен немедленно с донесением об этом в Генеральный штаб.

2. Подобные приказы, имеющие серьезный характер, не издавались впредь без предварительного сообщения в Ставку о Ваших соображениях.

3. Копии всех Ваших приказов посылались в Генеральный штаб. Советую Вам усилить политическую работу в войсках группы и почаще прибегать к суду чести, вместо того чтобы пугать людей приказами и таскать офицеров в суд, как проворовавшихся уголовников.

Я думаю, что это будет лучшее средство для ликвидации мародерских действий.

Жуков незамедлительно выполнил указание Сталина, хотя и постарался «сохранить лицо». В тот же день 20 сентября 1945 года был выпущен приказ главнокомандующего ГСОВГ № 0207, в преамбуле которого сообщалось, что «за последнее время Военные Советы Армий, командиры соединений, частей и полит. органы войск группы провели большую работу по укреплению воинской дисциплины и наведению порядка в войсках. В связи с этим надобность в проведении особых мероприятий, указанных в моем приказе № 00138, отпала»[322]. Далее, в полном соответствии с пожеланиями Сталина, предписывалось усилить политическую работу «с целью разъяснения всему личному составу необходимости полного изжития аморальных явлений и дальнейшего укрепления воинской дисциплины» и шире использовать офицерские суды чести и товарищеские суды по отношению к провинившимся, а также шире практиковать меры поощрения к офицерам, образцово и честно несущим службу. С приказом следовало ознакомить только офицерский состав, причем до командира роты включительно, но не ниже. А в конце приказа содержалось совсем уж необычное распоряжение: «Учитывая особую секретность моего приказа № 00138 и во избежание его утери, этот Приказ из войсковых штабов изъять, вернуть в штаб ГСОВ в Германии и уничтожить установленным порядком»[323]. Видимо, предостережение Сталина о том, что произойдет, если приказ попадет на Запад, произвело должное впечатление на Жукова.

Остановить бесчинства военнослужащих Красной армии по отношению к населению оккупированных стран и уменьшить многочисленные нарушения воинской дисциплины было призвано постановление пленума Верховного суда СССР № 13/14/V от 27 ноября 1945 года «Об ответственности военнослужащих оккупационных войск за совершенные ими преступления по законам военного времени»[324]. Это постановление разъяснили всему личному составу советских войск, дислоцированных за границей. Теперь за самовольную отлучку с места службы более 3 часов военнослужащих предавали суду военного трибунала.

Сопроводительная записка начальника Управления комендантской службы СВАГ С.Ф. Горохова начальнику Управления пропаганды СВАГ С.И. Тюльпанову с резолюцией И.А. Серова. 31 декабря 1946.

[ГА РФ. Ф. 7317. Оп. 9. Д. 55. Л. 377]

К декабрю 1946 года письма с жалобами немцев на продолжающиеся бесчинства со стороны советских военнослужащих[325] стали все больше раздражать Серова, но он предпочел бороться не с причиной, а со следствием, обратив свой гнев на жалобщиков. Получив очередной доклад о поведении и настроениях немецкого населения, Серов начертал на нем грозную резолюцию: «Т.т. Горохову, Тюльпанову. Надо выбрать из каждой провинции по 2–3 провокационных письма об убийствах и др. и их авторов отдать под суд Военного Трибунала, приговоры которых опубликовать в печати провинций»[326].

Помимо бесчинств военнослужащих, существовала другая проблема, позорящая советские войска, — присвоение ценностей. Страсть к наживе охватила все без исключения подразделения армии и, конечно же, войска НКВД и контрразведку. Серова, выехавшего весной 1945 года с проверкой, как охраняется тыл, поразило увиденное. Пограничники, вместо того чтобы нести службу, были заняты поисками всяких вещей и «барахла»[327].

То, что позволено Юпитеру, не позволено быку. Сам Серов имел гораздо больше возможностей по захвату и вывозу ценностей из Германии и личному обогащению, чем любой рядовой боец. История с присвоенными ценностями Рейхсбанка в Берлине тому иллюстрация. Уже в первых числах мая банк был захвачен и взят под охрану подразделениями внутренних войск НКВД. Попытки бойцов прикарманить что-то по-мелкому решительно пресекались. А кое-кого и жестоко наказывали[328]. В то же время Серов и его люди организовали хищение ценностей банка в таких размерах, что дух захватывает[329].

Почву для этого Серов подготовил сразу. Он не стал моментально информировать Москву о том, что банк захвачен и что в нем осталось из ценностей. Он ждал. И только 12 мая 1945 года сообщил Берии в Москву о захваченных ценностях в Рейхсбанке. Золота, писал Серов, изъяли 2389 килограммов, серебряных монет — 12 тонн и «большое количество бумажной валюты»[330].

Вот тут Серов не только предпочел не быть точным (и понятно почему), но и, наоборот, постарался напустить туману еще больше, сообщив, что, хотя для охраны Рейхсбанка был выставлен пост, все же ночью произошло нападение на банк неизвестных лиц, в результате которого ранен часовой. О том, удалось ли нападавшим хоть что-то унести из Рейхсбанка, Серов благоразумно умолчал, полагая на всякий случай иметь этот эпизод про запас. Если впоследствии кому-то вздумается проверять Рейхсбанк, пересчитывать ценности и выявится недостача, то хоть будет на кого списать. Но об этом чуть позже. А пока проследим за организационными мероприятиями в советской зоне оккупации Германии. Они помогут понять расстановку сил и причины обострения конфликта Абакумова и Серова.