19 ноября 1964 г.
Ввиду того, что мои неоднократные заявления в ЦК оставались без ответа, я вынужден еще раз обратиться с просьбой рассмотреть вопрос о снятии обвинения, так как мне очень тяжело переживать на старости лет допущенную ко мне несправедливость.
Теперь, когда Президиум ЦК пресек единоличную власть Хрущева и четко определил правила своей деятельности по руководству партией и страной, заявив, что ленинской партии чужды скороспелые выводы и поспешные решения и действия, я надеюсь на справедливое решение обо мне.
Заранее извиняюсь, что не мог короче изложить наболевшие у меня вопросы и переживания, при этом допускаю, что перечисление основных периодов моей 42-летней службы партии и Родине покажется излишним, но я не мог иначе поступить, так как на меня возведены горы клеветы, которая, к сожалению, была принята на веру, поэтому я вынужден внести ясность и сказать правду.
Четыре года назад бывший мой заместитель тов. Рогов после допуска КГБ, несмотря на мое возражение, воспользовавшись моим отсутствием, издал приказ о переводе из ракетных войск бывшего полковника Пеньковского, который, проработав полтора года, встал на путь предательства.
Я сразу же представил в ЦК письменное объяснение, а затем был вызван бывшим Секретарем ЦК т. Козловым, которому подробно доложил обстоятельства дела и просил проверить, если есть в чем сомнение. Тов. Козлов, выслушав, ответил, что все сказанное мной соответствует имеющимся в ЦК данным, и добавил, что ЦК не сомневается в моей честности, однако считает, что я допустил ошибку, излишне доверяя заместителям и начальнику Управления кадров, за что я буду освобожден от должности. Я признал эту ошибку, хотя и счел такое наказание строгим.
Через несколько дней мне объявили приказ министра обороны об освобождении и назначении меня с понижением. Вместе с этим было приказано в 24 часа убыть к новому месту службы в Ташкент, не разрешив даже сдать дела и ознакомить заместителя с наиболее серьезными оперативными вопросами, которые знал только я. Затем срочно без меня собрали пленум парткома и, вопреки Уставу партии, вывели из состава пленума, даже не сообщив мне об этом.
Конечно, мне было очень тяжело переживать такое горе и особенно унижение человеческого достоинства, которое тотчас последовало не только в отношении меня, но и семьи.
Через два месяца меня вторично вызвали в ЦК и за то же самое дополнительно объявили два жестоких взыскания — о лишении звания Героя Советского Союза и о снижении воинского звания на три ступени.
На мой вопрос, почему за тот же проступок накладываются еще два взыскания, был один ответ: «Так решено». Убитый горем, я недоумевал о причинах такого решения, так как перед объявлением этих взысканий со мной никто не говорил и не было предъявлено какой-либо дополнительной моей вины.
Затем, уже находясь в госпитале, я узнал, что проходимец Аджубей, пользуясь близостью к Хрущеву, использовал этот случай, чтобы отомстить мне за высказанную о нем правду Хрущеву[1384]. Вот поэтому я и хочу доложить Президиуму ЦК все свои переживания, очиститься от всякой клеветы и восстановить правду.
Я, как и все, начал свою трудовую жизнь комсомольцем. В 1923 году по рекомендации Укома РКП(б) выбрали председателем волисполкома, откуда после двухлетней работы Вологодский губком РКП(б) в 1925 году командировал на учебу в военную школу. С тех пор вот уже 40 лет служу в армии, из них 14 лет был на командных должностях в артиллерии.
В 1939 году по окончании Военной академии им. Фрунзе нас, 200 командиров, постановлением Политбюро ЦК направили на руководящую работу в Особые отделы военных округов, при этом разъяснили, что ЦК очищает органы МВД от лиц, нарушивших законность, и вместо них направляет нас, военных-коммунистов.
Некоторые лица умышленно пытаются изобразить, будто я много лет работал в органах, в том числе и в период массовых арестов 37–38 годов.
Осенью 1939 года, за две недели до воссоединения западных областей Украины, я решением Политбюро ЦК был назначен наркомом внутренних дел Украины. Это назначение и период работы были для меня тяжелыми, так как я не знал оперативной работы, и в то же время надо было обеспечить работу партийно-советских групп, выделенных ЦК Украины в области и районы для организации советских и партийных органов.
В те дни польские националисты, а затем оуновцы развернули активную враждебную борьбу против советских людей, а также местных активистов, убивая их, устраивая погромы и поджоги.
В 1940 году по поручению ЦК пришлось такую же работу проводить в Бессарабии против румынских буржуазных националистов.
В эти трудные годы становления Советской власти на территориях, впервые включенных в состав СССР, пришлось месяцами работать без отдыха и не раз рисковать головой. Но я знал, что выполняю поручение партии, поэтому отдавал все силы и умение для того, чтобы оправдать ее доверие. Я благодарен партийной организации Украины за доверие, которое мне было тогда оказано, — избранием членом Политбюро ЦК КП(б)У и депутатом Верховного Совета СССР.
Весной 1941 года решением Политбюро ЦК ВКП(б) я был назначен заместителем наркома внутренних дел СССР. По приезде в Москву меня сразу же командировали в Литву, Латвию и Эстонию для разоружения буржуазных войск этих стран. При разоружении офицеров Литовского корпуса, которые оказали сопротивление, только счастливая случайность спасла меня от пули стрелявшего в меня офицера.
Когда фашисты напали на Родину, я сразу же подал рапорт о переводе меня в армию с отправкой на фронт. Однако в моей просьбе отказали и поручили организовать из пограничников «войска по охране тыла фронтов» и «штабы истребительных батальонов» и руководить их действиями.
Постановлением ГОКО на эти войска и штабы была возложена задача по борьбе с диверсантами и шпионами, забрасываемыми немцами в тылы наших фронтов.
Действия этих войск получили высокую оценку командующих фронтов и неоднократно упоминались в приказах Верховного Командования.
В тяжелые дни войны под Москвой, когда враг окружил столицу, постановлением Государственного Комитета Обороны меня отозвали с 1 Украинского Фронта[1385] и назначили начальником Охраны Московской зоны обороны с задачей: задерживать отступающие с фронта разрозненные подразделения бойцов и формировать из них воинские части для обороны основных рубежей на подступах к Москве.
Нужно сказать, что офицеры и генералы нашего штаба провели большую работу по организации обороны Москвы вместе с частями гарнизона Москвы и тем самым способствовали общему успеху в борьбе с гитлеровскими захватчиками.
В эти тяжелые четыре месяца я безвыездно находился в передовых частях и не раз вместе с бойцами отражал атаки наступавших фашистов.
После того как немцев отогнали от Москвы, в апреле 1942 года я был направлен в Крым, где немцы прорвали фронт и повели наступление. Наше руководство фронта — Мехлис и Козлов не сумели организовать хорошую оборону, и началось неорганизованное отступление из Крыма.
Для руководства пограничными войсками Крыма, которых было в общей сложности до 6 тысяч человек (в 4-х погранотрядах), я и был направлен.
Только очевидец может объективно осветить трагедию, разыгравшуюся там, когда деморализованные войска, в панике, бросив оружие, тысячами устремились на берег Керченского пролива в надежде переправиться на Большую землю, а немецкие бомбардировщики на бреющем полете безнаказанно бомбили и расстреливали наших бойцов.
Когда был сдан г. Керчь, а направляемые войска продолжали отступление, мы с генералом Зиминым и полковником Серебряковым из четырех погранотрядов организовали оборону на высотах в районе Калийных катакомб, и в течение двух дней, несмотря на ураганный огонь артиллерии и атаки танков, наши пограничники не отступили со своих рубежей, не подпустили немцев к переправам и тем самым спасли десятки тысяч бойцов от пленения.
Затем ночью мы отвели пограничников, которые благополучно переправились на косу Чушка.
Сами же мы оказались в тылу у наступавших немцев, так как катер не нашел пещеру, где мы укрылись.
Лишь ночью нам удалось на лодке переправиться через Керченский пролив. При подсчете переправившихся пограничников оказались в живых лишь 420 человек. Остальные погибли, защищая Родину. Среди переправившихся бойцов фронта тысячи были ранены при отсутствии медперсонала. Мы все оказывали им помощь. Достаточно сказать, что на косе Чушка после бомбежки мы с медсестрой ампутировали у бойца перочинным ножом ногу, перебитую осколком снаряда.
Осенью 1942 года, когда фашисты ринулись через Кавказские перевалы и вдоль Черноморского побережья с целью выйти к Бакинской и Грозненской нефти, меня послали ответственным за оборону Клухорского и Марухского перевалов.
Когда я прибыл в Сухуми, то уже немецкая горно-альпийская дивизия СС прорвалась через перевалы и двигалась к Сухуми.
Добравшись на лошадях по горным тропам до наших частей, мы организовали оборону, укрепив опорные пункты наиболее вероятных направлений наступления противника, и заминировали все проходы в горах.
Несмотря на кровопролитные бои с немцами, превосходящими по численности и хорошо подготовленными, мы сумели их остановить. Затем после двухмесячной подготовки сами перешли в наступление и выгнали их за перевалы, несмотря на трудности ведения боя в горах на высоте до 3000 метров, где не хватало воздуха, и питались сухарями, сбрасываемыми нам с самолетов.
В последнем бою за овладение Клухорским перевалом мы с генералом Добрыниным, командиром полка Коробовым, адъютантом Тужловым попали под обстрел немецких минометов, где взрывом мины меня тяжело контузило, после чего систематически повторяются припадки с потерей сознания.
По окончании этой операции меня в ноябре 1942 года перебросили под Владикавказ, где создалась тяжелая обстановка, так как наступавшие немцы были в 4 километрах от Владикавказа и от Военно-Грузинской дороги, откуда открывался путь к Тбилиси и к Грозному.
Представитель Генерального штаба генерал-лейтенант Бобин[1386], член Военного Совета фронта Саджая погибли при бомбежке аула Гизель[1387].
Командование Закавказского фронта и Сев[еро] — Кавк[азской] группы войск, видя тяжелое положение на всех участках фронта, поставило нас с генералом Киселевым, который командовал дивизией, в известность, что они запросили разрешение Ставки занять новый оборонительный рубеж, отойдя с войсками на линию ст[аница] Слепцовская, Первомайское, то есть сдать немцам Владикавказ и Военно-Грузинскую дорогу.
Мы не согласились с этим решением, заявив, что можно обороняться и необходимо усилить войска.
Ставка не разрешила отступать. Нами были приняты меры по усилению оборонительных рубежей.
Две недели длились жестокие бои. Владикавказ методически обстреливался артиллерией, а пехота десятки раз атаковала наши позиции, и особенно ожесточенно в дни 6 и 7 ноября. Мы с генералом Киселевым переползали из окопа в окоп, вселяя уверенность у бойцов и командиров в нашей победе, и воины мужественно дрались, но не сдали Владикавказа.
В то же время нашей оперативной группой была ликвидирована группа немецких диверсантов вместе с полковником, которые были заброшены с самолета в горы Урус-Мартановского района с задачей захватить Грозный с тыла, когда немецкие войска займут Владикавказ.
За боевые действия на Кавказе нас Указом Президиума Верховного Совета наградили. Я в числе других получил орден Ленина, а от Северо-Осетинского обкома — Почетную грамоту и серебряное оружие.
В 1943 году при наступлении Южного фронта на Ростов командующий донес в Ставку, что передвижению боеприпасов и продовольствия фронту препятствуют бандитствующие кавалерийские эскадроны калмыков, оставленные немцами в тылу из быв. Кав. дивизии, перешедшей в первых боях на сторону немцев. Предатели отбивали наши обозы, убивая сопровождавших солдат и командиров.
По указанию Ставки меня направили на место с задачей разоружить предателей, а при сопротивлении уничтожить. Для выполнения этой задачи был выделен мотострелковый полк и эскадрилья истребителей.
Более месяца нам пришлось гоняться за быстро передвигающимися по степи предателями, которые, укрывшись в глубоких балках, подстерегали нас и обстреливали из пулеметов трассирующими пулями. Благодаря летчикам, которые быстро находили бандитов и обстреливали их реактивными снарядами, нам удалось обезвредить этих предателей и обеспечить бесперебойную доставку боеприпасов и продовольствия на фронт.
Весной 1944 года в тылу 1-го Прибалтийского фронта, в лесах около Вильно появилась польская подпольная бригада, о чем донес командующий фронтом генерал Черняховский и просил помочь ее разоружить. Нас с группой офицеров направили для совместных действий с командующим по разоружению бандитствующей бригады. На месте мы выяснили, что эта бригада, руководимая из Лондона Миколайчиком, предназначена «для обеспечения действий Польского правительства, находящегося в подполье». Большого труда нам стоило выявить местонахождение штаба бригады и связаться с командиром бригады с тем, чтобы если возможно, то мирно решить вопрос разоружения. Однако наши усилия ни к чему не привели ввиду упорного нежелания командования подчиниться указаниям командующего фронтом.
Когда, окружив офицеров этой бригады, мы стали их разоружать, командир бригады генерал «Вилк» (псевдоним) выхватил на меня револьвер и не успел застрелить лишь благодаря генералу Петрову, выбившему у него из рук оружие. Я никогда не вспоминал этих неприятных случаев, но сейчас горечь незаслуженной обиды и оскорблений заставили меня это сделать.
В 1944 г. постановлением ГОКО я был назначен уполномоченным 1-го Белорусского фронта и одновременно по Польше, где нашей группе пришлось работать в сложных условиях, чтобы обеспечить деятельность Польского Комитета Национального Освобождения, работе которого активно противодействовали буржуазные националисты, руководимые из Лондона.
В лесах близ Варшавы скрывалось «Временное правительство Польши» из 13 министров во главе с генералом Окулицким — вице-премьером и военным министром. Эти контрреволюционные деятели бессменно сопротивлялись организации народной власти в Польше, расстреливали и вешали активистов из рабочих и крестьян, имея свои карательные органы: трибуналы, суды, контрразведку. Одновременно они убивали также и бойцов Советской Армии. Захватывая штабы этих повстанцев, наши оперативные группы изымали у них десятки килограммов золотых американских долларов, которые им сбрасывали ночью с самолетов.
После занятия нашими войсками Варшавы нам удалось выявить и задержать это «Правительство Польши», которое было предано суду военного трибунала. При дальнейшем наступлении фронта мы продвигались вместе с передовыми частями, выявляя руководящих нацистов и карателей, и не раз приходилось вступать с ними в перестрелку, когда они оказывали вооруженное сопротивление.
В последний этап наступления фронта, когда уже показался Берлин, у всех нас было единственное желание быстрей ворваться в город и заставить капитулировать фашистских захватчиков.
26 апреля 1945 года наступавший танковый батальон 2 танковой армии, с которым я продвигался, был у Берлина остановлен огнем фауст-снарядов. Было сразу подбито 12 танков. Видя, что активное наступление на нашем участке может сорваться, я, как бывший артиллерист, свел 4 танка в арт[иллерийскую] батарею, и наводчики прямой наводкой открыли огонь из пушек по засевшим в предместных домиках фашистам с фауст-снарядами. Они, в свою очередь, открыли по нам ураганный пулеметный огонь.
К исходу дня, выбив фашистов из их укрытий, батальон возобновил наступление, и вместе с пехотой армии генерала Берзарина мы ворвались в Лихтенбергский район г. Берлина. Через час мы на улице Берлина встретились с генералом Берзариным и радовались такому успеху.
К моему счастью, у нас в округе есть танкисты, генералы и офицеры, участвовавшие на этом же участке фронта в штурме Берлина, кроме моего адъютанта подполковника Тужлова.
Через несколько дней я по радио узнал, что группе генералов нашего фронта, отличившихся при штурме Берлина, в том числе и мне, присвоено звание Героя Советского Союза. Я был безгранично благодарен партии за такую оценку моих усилий в защите Родины и был рад, что оправдал ее доверие. Так почему же через 20 лет отбирать этот знак победы над врагом, в борьбе с которым я непосредственно участвовал и не посрамил свою любимую Родину.
Мне очень больно переживать это тяжелое испытание, но я не потерял веру в ЦК нашей партии и надеюсь на справедливость.
Я доложил только некоторые эпизоды своей работы в годы Отечественной войны. По всем этим вопросам и многим другим мной более подробно посылались донесения в соответствующие ведомства.
Я не буду задерживать Ваше внимание на работе, которую мне приходилось выполнять с первых дней капитуляции Германии, когда я был постановлением ГОКО назначен зам. главноначальствующего Советской Военной администрации. За два года была проведена большая работа по организации немецких органов власти и оказана помощь тов. Ульбрихту в партийной работе.
Основное внимание с первых же дней нами уделялось розыску немецких специалистов по конструированию и стрельбе ракетами Фау–1 и Фау–2, а также реактивных самолетов-снарядов.
Иногда приходилось ночами не спать для того, чтобы не упустить на Запад специалистов-ракетчиков и ученых по атомной энергии, которые к концу войны уже имели аппаратуру по синтезу урана и тяжелой воды.
В результате через два месяца разысканы крупные специалисты по атомной энергии, а также зам. главного конструктора Фау–2 Гретруп и его группа инженеров. Затем были найдены уцелевшие узлы и агрегаты к Фау–2, спрятанные фашистами в подземелье.
В течение 3 месяцев была организована сборка и опробование на стенде с запуском двигателей 17 ракет Фау–2 и других реактивных снарядов, которые отправлены в СССР. Все это хорошо знают ныне главный конструктор ракет и другие руководители конструкторских бюро по ракетным приборам, которые сами участвовали.
Они в последующем не раз говорили, что собранные и вывезенные в СССР ракеты явились хорошей базой для разработки нашими конструкторскими бюро ныне летающих в космос наших прекрасных ракет.
В тот же период нами была успешно проведена работа по розыску специалистов, занимающихся реактивной техникой, и организована в Дессау на быв. заводе «Юнкерс» сборка экспериментальных реактивных самолетов под руководством главного конструктора завода «Юнкерс» профессора Бааде.
Через несколько месяцев для Министерства авиапромышленности СССР были выполнены два реактивных бомбардировщика с 6 двигателями каждый, со скоростью 850 км в час и два высотных истребителя со скоростью более 1000 км в час. Причем следует отметить, что наша авиационная промышленность в 1946 году имела лишь два реактивных двигателя, закупленных в Англии, «Нино» и «Дервент». Нет надобности говорить о выявленных и отправленных в СССР специалистах и продукции для Министерства среднего машиностроения.
В 1946 году по нашему предложению было принято решение Совета Министров и ЦК о вывозе из Германии для работы в СССР выявленных немецких специалистов по ракетной, авиационной, радиолокационной и другим видам техники, которые в течение 10 лет работали на наших оборонных предприятиях и получили высокую оценку соответствующих министерств, а часть из них была награждена орденами, а некоторым было присвоено звание Героя Социалистического Труда.
В 1947 году меня постановлением Политбюро ЦК назначили первым заместителем министра внутренних дел СССР и одновременно членом Спец. комитета по реактивной технике при Совете Министров СССР. В течение ряда лет я помогал в организации производства отечественных ракет дальнего радиуса и был членом государственной комиссии по пуску ракет Фау–2.
Члены комиссии и председатель т. Устинов Д.Ф. помнят, какие нервные испытания нам пришлось выдержать при первых «полетах» ракет, которые с работающими двигателями поднимались с пускового стола и, кувыркаясь, падали рядом или летели на 300 километров, но не в ту сторону, куда мы хотели.
Я никогда не уклонялся от поручений ЦК и старался их добросовестно выполнить, возможно, и с ошибками, так как по ряду вопросов, которые мне поручались, я не имел ни знаний, ни опыта.
Например, в 1950 году после трехлетнего строительства Волго-Донского канала обнаружилось, что к сроку, объявленному в газетах, строительство не закончить, так как на протяжении 15 километров канал не прорыт, а из 15 шлюзов не было ни одного готового.
В марте[1388] вышло решение ЦК и Совета Министров, обязывающее меня закончить строительство канала через три месяца.
Несмотря на то, что за строительство канала отвечал другой зам. министра, я вылетел на место.
Я не буду описывать волнения, которые мне пришлось испытать и отвечать за гидросооружения, не имея понятия о законах гидротехники, и особенно, когда за месяц до окончания строительства мне в Калач позвонил Сталин и предупредил, что «если к 1 июня не будет закончен канал, то у вас голова с плеч полетит», и хлопнул телефонную трубку.
В 1953 году, когда Президиум ЦК поручил мне по-новому организовать работу органов госбезопасности, я добросовестно в течение 5 лет выполнял эту работу, отдавая все силы и умение для того, чтобы оправдать доверие ЦК, и Президиум не раз давал положительную оценку работе КГБ.
В 1956 году, когда нам с т. Коневым И.С. было поручено организовать сопротивление контрреволюционному мятежу в Венгрии, я в ту же ночь вылетел на место и, неоднократно рискуя жизнью, вместе с военными выполнил указание Президиума.
В конце 1958 года, когда мне было предложено перейти на работу в Генштаб (кстати, я и до сих пор не знаю причин этого перемещения), я без возражений согласился и назвал товарищей, которые могли бы там работать, в том числе и т. Шелепина.
Работая в Генштабе, я по-прежнему старался так же усердно выполнять свои обязанности, и нужно сказать, что усилиями коллектива генералов и офицеров проделана большая работа, о которой не могу я здесь писать, но в ЦК имеются документы по особо важным военным и государственным вопросам. С большими усилиями мы добыли ряд ценных технических образцов за границей. Коммунисты Главного управления не раз выступали на партийных конференциях и говорили, что «сейчас мы действительно по-настоящему занимаемся своей работой, а не перепечатываем из заграничных газет бульварные новости».
За 4 года работы я делал все, что было в моих силах, чтобы добиться положительных результатов в работе.
Отдельно хочу остановиться по вопросу[1389] о моем наказании. Меня удивляет неодинаковое отношение к имевшим место неоднократным более серьезным провалам за последнее время в КГБ.
В 1961 году изменил Родине офицер КГБ, который вместе с женой ушел в Западную Германию сразу же после награждения его орденом Красного Знамени «за выполнение особого задания»[1390]. Затем изменил Родине подполковник КГБ, работавший резидентом в Финляндии, который вместе с женой и ребенком ушел к американцам[1391].
В этом же году в Швейцарии ушел к американцам начальник отдела КГБ предатель Носенко[1392].
Кроме того, нередко остаются в капиталистических странах различные туристы и командированные.
Предатели, работавшие на больших должностях в КГБ, несомненно, выдали противнику государственные секреты, к которым имели доступ, структуру органов госбезопасности за границей и внутри СССР, очевидно, некоторую агентуру за кордоном и сотрудников КГБ, работающих за границей под прикрытием.
Насколько мне известно, за такие серьезные провалы руководство КГБ отделалось замечанием, а меры наказания других руководящих сотрудников не идут ни в какое сравнение с тем, как наказали меня.
Неприязненное ко мне отношение Хрущева я почувствовал еще летом 1957 года, на одном из приемов в Крыму. Когда очередь тостов дошла до меня и было высказано обычное пожелание, встал Хрущев и, обращаясь ко мне, сказал: «КГБ — это наши глаза и уши, но если они будут смотреть не в ту сторону (т. е. не на него), то мы их выколем, а уши отрежем и сделаем так, как сказал Тарас Бульба, — я тебя породил, я тебя и убью».
Это «приветствие» в мой адрес, очевидно, не забыли некоторые члены Президиума, а сидевший рядом со мной член ЦК Михайлов тихо сказал: «Я тебе, Иван, не завидую». Через год Хрущев выполнил свое обещание. Я был переведен в Генштаб.
Однако и сейчас, несмотря на то, что меня обесчестили и так жестоко наказали, нашлись люди, которые говорят, что ко мне «проявлена милость».
Посмотрел бы я на этих людей, если бы хоть половина оказанных мне милостей обрушилась на их головы. Мне стало известно, что для большей моей компрометации уже после наложенных на меня взысканий КГБ издало «сочинение», которое дают читать избранным генералам и офицерам армии.
В этом сочинении все было использовано, чтобы очернить меня с тем, чтобы читатели поверили этому. На мою законную просьбу ознакомиться с сочинением мне было трусливо сказано, что такого документа нет. В соответствии с нашими законами всякое обвинение должно проверяться с участием виновного. При этом не должны проявляться личные свойства лиц проверяющих, а также лиц, которые руководят проверкой. Какая же может быть объективность в этом сочинении, если со мной никто ни разу не поговорил.
Я считаю, что высокое положение людей, составивших сочинение, никогда не будет доказательством их правоты так же, как и подчиненное положение человека не является доказательством его виновности.
Дорогие товарищи!
Заканчивая мое к вам обращение, в котором я высказал наболевшие у меня вопросы, я хочу высказать большую благодарность ЦК за доверие, которое мне оказывалось, когда меня в течение 20 лет выбирали в состав ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета СССР.
Я еще хочу сказать, что никогда не думал, что после 42 лет службы партии и Родине одна допущенная ошибка на чаше весов перетянет весь труд моей жизни.
Не думал также, что мне придется доказывать, что я не уклонялся в годы Отечественной войны от выполнения священного долга защиты моей Родины, что я не случайный человек в партии и в армии, что я отдаю все силы и здоровье на благо строительства нашего коммунистического общества.
Я не ожидал, что на старости, вот уже в течение двух лет, испытаю оскорбления и унижения вместо товарищеского отношения, о чем я не раз обращался в ЦК.
Я думаю, что ни один из наказанных за проступки не испытывает таких тяжелых переживаний, как это выпало на мою долю, когда и члены моей семьи получают унижающие достоинство человека уроки. Разве это не противоречит моральному кодексу строителя коммунизма.
В.И. Ленин, говоря о партийных и советских законах, подчеркивал, что в практике рассмотрения личных дел коммунистов взыскание должно соответствовать составу проступка человека, тогда у него не будет горечи обиды и не будет допущено несправедливости, так как строгость и справедливость — неразрывные понятия.
Я надеюсь на справедливое рассмотрение Президиумом ЦК КПСС моей просьбы о снятии взысканий с тем, чтобы я мог плодотворно работать до конца жизни там, где скажет ЦК КПСС, чтобы мой труд приносил пользу Родине, а мне моральное удовлетворение.
Помета на первом листе: Хранить в архиве. В. Горбунов. 25.11.64 г.
Резолюция на отдельном листе: Ознакомить секретарей ЦК КПСС. Подписи: Подгорный, Титов, Пономарев, Рудаков, Андропов, Ильичев, Суслов, Кириленко[1393].
РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 454. Л. 48–62. Заверенная копия.